Часть 50

            От лица Мэри-Эллен       Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.       — Да, — негромко отозвалась я, даже не оборачиваясь.       ​Джонатан зашёл в комнату. Я сидела у окна с книгой, которую уже минут двадцать смотрела, не читая. Строчки расплывались перед глазами. За стеклом небо над океаном стремительно темнело с запада, наливаясь тяжелой свинцовой синевой, и ветер, еще утром ленивый и теплый, теперь гнал по каменной террасе сухие листья олеандра. Шторм приближался слишком быстро.       ​— Собирайся, — бросил он с порога, не здороваясь.       ​Я медленно подняла взгляд, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально равнодушно:       — Куда?       ​Вместо ответа Джонатан подошел ближе. В его руках я с ощущением какой-то нелепой домашней узнаваемости увидела свой нежно-голубой легкий кардиган. Тот самый, который я часто оставляла на шезлонге возле бассейна. Он протянул его мне, едва коснувшись моих пальцев:       ​— Возьми. На улице прохладно. ​      Я приняла мягкую ткань, чувствуя, как внутри начинает подниматься привычная глухая тревога.        Зачем? Куда мы едем?       ​— Мне нужно встретить одного человека, — сказал он, уже переведя взгляд на экран телефона и быстро отстукивая какое-то сообщение.       — Ты едешь со мной. ​      — А если я не хочу? — вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела его обдумать. Глупо. Здесь моё "хочу" не весило ничего.       ​Он поднял глаза. В их тёмной глубине мелькнуло что-то похожее на холодную, снисходительную усмешку.       — Солнышко. Ты провела здесь пять месяцев. Ты уже пыталась сбежать, устроила мне то безумное представление с манекеном... — он на секунду запнулся, и его взгляд потяжелел, скользнув по моему лицу,       — Чуть не угробила себя, едва не истекла кровью прямо у меня на руках.       ​Он сделал короткую паузу, словно загоняя это воспоминание поглубже, и жестко закончил:       — Оставить тебя одну — это примерно как оставить... зажженный фитиль рядом с пороховым погребом. Ты обязательно найдешь способ всё взорвать, Минни.       ​На этот раз я не сдержалась от нервной, рваной усмешки. Что-то судорожно дернулось в уголке моего рта, подобие мрачной улыбки. "Одну". Как иронично. Одна я бы здесь точно не осталась — меня круглосуточно караулили десятки скрытых камер и вооруженная охрана.       Но, похоже, Джонатан до сих пор был под сильным впечатлением от моей отчаянной попытки вырваться на свободу. Он действительно опасался, что, оставшись без его личного присмотра, я придумаю что-то еще. Я молча смотрела на него. Долго, пристально, не отводя глаз. Внутри меня, сквозь невысказанный протест, проростало странное, острое чувство. Неужели я и правда смогла хоть немного пробить его железобетонную, циничную самоуверенность? Неужели этот человек, который привык просчитывать чужие жизни как шахматные партии, сейчас искренне, по-настоящему переживал за меня? За то, что я снова сотворю какое-нибудь безумие и угроблю себя?       ​Это была не просто злость хозяина, потерявшего контроль. Это был страх мужчины, который панически боится потерять именно эту женщину. И то, что я увидела эту трещину в его идеальном фасаде, дало мне неожиданную, пьянящую силу. ​      Джонатан перехватил мой молчаливый взгляд, и похоже, понял меня без слов. Он уже разворачивался к двери, когда добавил — вскользь, почти небрежно, будто пытался спешно вернуть себе прежнюю маску равнодушия:       ​— Если в городе ты не устроишь мне очередной спектакль... не будешь пытаться привлечь внимание прохожих или бежать... я дам тебе позвонить родителям. Через защищенный канал.       Я осталась стоять посреди пустой комнаты, до напряжения в пальцах сжимая голубой кардиган. За окном резкий порыв ветра качнул верхушки темных пиний, и первые крупные капли дождя с размаху ударили в стекло.       ​Родители! Позвонить им. Услышать голос мамы и отца. Дать им узнать, что я жива. Сердце заколотилось так сильно, что стало больно дышать. Это была самая жестокая пытка, которую Джонатан только мог придумать. Он говорит правду или играет со мной, как кошка с полуживой мышью? Знает мою самую уязвимую точку и дёргает за ниточки, проверяя на послушание? И именно это — больше всего остального — не давало мне покоя, пока я накидывала кардиган на плечи. ​      У машины Джонатан коротко, отрывисто отдавал указания Смиту, который стоял у капота Рендж Ровера, сканируя выезд и воротную арку привычным, въедливым взглядом человека, который никогда, ни на секунду не расслабляется.       Ветер тут же швырнул мне в лицо резкий, влажный запах соли и мокрой хвои. Голова закружилась от этого глотка свободы. Я невольно зажмурилась, сильнее кутаясь в кардиган. Когда я ступила на плиты террасы, Смит быстро провёл по мне глазами. Но в его взглядах, вопреки моим опасениям, никогда не было откровенной мужской оценки.       Собственно, я и раньше не раз ловила на себе этот его особенный, изучающий прищур. За эти пять месяцев я привыкла, что Смит наблюдает за мной не просто как бездушный цербер. В его постоянном, молчаливом внимании всегда сквозило какое-то глубокое, почтительное Смит был слишком умён и проницателен для того, чтобы опускаться жо пошлостей, . Он смотрел на меня иначе — с каким-то молчаливым, пристальным уважением и нескончаемым любопытством. Похоже, он пытался разгадать главную загадку этой виллы: почему его жёсткий, расчетливый босс так откровенно дрожит над своей пленницей?       ​Он достаточно хорошо умел читать людей, чтобы не заметить ту невидимую, искрящуюся паутину, которая связывала нас с Джонатаном. Он видел моё сопротивление, но в то же время безошибочно считывал ту странную, пугающую симпатию, которую я пыталась отрицать. Для Смита я давно перестала быть просто "объектом" под охраной. Он видел во мне женщину, которая умудрилась подчинить себе мысли человека, не подчинявшегося никому. ​      Джонатан убрал телефон в карман и посмотрел на меня. Что-то в его взгляде задержалось на долю секунды дольше, чем нужно — он словно оценивал, насколько хорошо на мне сидит эта вещь, которую он сам мне принес.       ​— Сядь сюда, — сказал он ровно, шагнув вперед и открывая передо мной переднюю дверь автомобиля.       Я на секунду замерла у открытой дверцы. Обычно во время наших редких поездок я всегда упрямо садилась назад. Это был мой маленький, почти жалкий, но единственный доступный мне протест — отсесть от него как можно дальше, забиться в угол за пассажирским креслом и демонстративно смотреть в окно. И не раз ловила на себе пристальный, изучающий взгляд Джонатана в зеркале заднего вида, когда машина петляла по серпантину. Он прекрасно понимал, почему я это делаю, но никогда не комментировал мою глупую попытку отгородиться.       Но сегодня он решил переиграть меня прямо на ходу. Он не собирался позволять мне прятаться в темноте заднего сиденья. ​Я посмотрела на его руку, удерживающую тяжелую дверь, затем ему в лицо. Спорить на виду у Смита, устраивать сцену на пороге виллы? Бессмысленно. К тому же внутри всё ещё звенело его обещание дать мне позвонить родителям. Ради этого звонка я сейчас была готова проглотить любую гордость.       ​Я молча подчинилась, переступила через свое нежелание и села на переднее сиденье — туда, где буду находиться в опасной, удушающей близости от него. Пока тяжелая машина медленно выезжала за ворота виллы, я неотрывно смотрела в окно. На петляющую дорогу, на серебристые в сумерках оливковые рощи, на далекие белые домики у подножия холма — на все то, чего я была лишена долгие пять месяцев. ​      Город. Живые люди. Жизнь, которая, оказывается, все это время продолжалась без меня, пока я была заперта в стенах виллы. ​      Где-то там, за бескрайним, штормящим океаном, в Нью-Йорке, мама, наверное, снова не спала, в сотый раз перебирая мои детские фотографии. Папа, наверное, до боли в глазах смотрел в окно на ночную темноту и просто не знал, в какую сторону света ему нужно молиться, чтобы найти свою Минни. Я судорожно сглотнула, силой подавляя подступившие к горлу слёзы и заставляя себя дышать ровно.

***

      Через двадцать минут впереди замигали редкие огни Лагуша. Город тонул в предштормовых сумерках, но после пяти месяцев изоляции он показался мне сияющим мегаполисом. Джонатан припарковал пикап на тихой улочке и заглушил мотор. Дождь пока еще только накрапывал, словно давая нам короткую передышку.       ​— Выходи, — негромко сказал он.       Я толкнула тяжелую дверь и ступила на брусчатку. В этот первый миг меня охватило странное, почти детское воодушевление — я во все глаза смотрела на светящиеся вывески, на теплые огни витрин, жадно впитывая каждый звук и шорох оживающей перед выходными улицы. Но тут же, как только мимо прошла смеющаяся группка местных жителей, меня обдало волной острой робости. За пять месяцев в четырех стенах я совсем отвыкла от людей. Я невольно сжалась, чувствуя себя дикаркой, внезапно выброшенной в самый центр цивилизации, и судорожно поправила кардиган, словно пытаясь за ним спрятаться.       Джонатан, казалось, был искренне доволен моей реакцией. Он стоял, прислонившись к дверце машины, лениво засунув руку в карман куртки, и с мягкой, почти снисходительной усмешкой наблюдал за мной. Он прекрасно видел и этот мой секундный восторг, и сменившую его растерянность. Сделав шаг навстречу, он резко притянул меня к себе, собственническим жестом перехватывая под руку и заставляя идти вплотную, практически бедро к бедру. Я попыталась отстраниться, но его хватка лишь усилилась, фиксируя меня. ​      — Ну же, детка, — негромко, с едва заметной бархатной усмешкой шепнул он мне на ухо, обдав тёплым дыханием.       — Не будь такой зажатой. Расслабься. Давай изобразим влюблённую пару, мы ведь просто гуляем перед штормом. Подыграй мне. Представь, что ты на работе, под прикрытием.       Внутри меня всё перевернулось от острой, болезненной судороги. Влюблённая пара... Какое изощрённое, циничное издевательство. Но хуже всего было то, что он знал. Он слишком хорошо знал, что вопреки всему, вопреки здравому смыслу, пяти месяцам плена и моей собственной ярости — он мне нравится. Это была его самая главная, сокрушительная победа над детективом Флэтчер. Пусть пока без физического обладания, но он подчинил себе мои мысли. ​      И моё тело сейчас предательски соглашалось с этой вынужденной близостью; сердце пустилось вскачь, а по коже, несмотря на прохладный ветер, разлилась упрямая, горячая волна. Враждовать с Джонатаном вне стен виллы было проще, но когда я физически ощущала тепло его тела, его плечо, защищающее от ветра, сопротивляться собственным инстинктам стало невыносимо. ​Я послушно пошла рядом, согреваясь от его куртки и чувствовала себя самой несчастной актрисой в мире, чьё тело отказывалось подчиняться разуму ​      Джонатан, впрочем, моей внутренней борьбы словно не замечал. Он уверенно вёл меня вперёд, не ослабляя хватки, будто я была его самым ценным и одновременно самым опасным трофеем. Мы вышли на набережную, и передо мной открылся старый порт. Лагуш в этот предштормовой час выглядел невероятно красиво: у причалов лениво покачивались белые мачты яхт и рыбацких лодок, а океан за волнорезом дышал тяжелой, темной глубиной.       Он то и дело замедлял шаг, заставляя меня останавливаться рядом с ним. Он указывал на массивные каменные стены старинного форта Понта-да-Бандейра, защищавшего когда-то вход в гавань, на резные арки и фасады домов, украшенные знаменитыми португальскими изразцами — азулежу.       В сумерках эти сине-белые плитки казались почти мистическими. ​Я послушно поворачивала голову туда, куда он показывал, но на самом деле смотрела не столько на достопримечательности, сколько на редких прохожих. Местные жители, кутаясь в куртки, спешили укрыться от непогоды. Пара туристов лениво разглядывала витрину сувенирной лавки. Нас никто не замечал. Для всего мира мы были просто красивой, гармоничной парой, решившей прогуляться у воды перед бурей. Никто из них даже представить не мог, что этот высокий, безупречно одетый мужчина, чьё плечо сейчас защищало меня от резких порывов ветра, держит меня в плену уже пять месяцев.       ​Джонатан упивался этим моментом. Он то и дело перехватывал мою ладонь, согревая её в своей, или поправлял сползающий с плеча кардиган, каждый раз демонстративно напоминая, кто здесь полностью контролирует ситуацию. Мы свернули с набережной вглубь кварталов, где улочки сужались настолько, что крыши противоположных домов едва не сходились над головой.       Наконец мы свернули в полутемный переулок на окраине, но Джонатан не спешил возвращаться к машине. Вместо этого он увлек меня под тяжелый кованый козырек маленького, полупустого таверны, от которой пахло запеченной рыбой, корицей и крепким эспрессо.       — Зайдём — коротко бросил он, открывая скрипучую деревянную дверь.       Внутри было тепло и тихо, на старых балках под потолком тускло горели желтые лампы.Немногочисленные местные на нас даже не посмотрели — обычная пара, решившая укрыться от подступающей бури. Мы сели за угловой столик у окна. Джонатан сделал заказ на безупречном португальском, и уже через минуту перед нами дымились две чашки кофе и тарелка с традиционными паштейшами.       Я обхватила теплую чашку пальцами, жадно впитывая эту обыденность Мне было до безумия интересно, ради кого мы сорвались с виллы в надвигающийся шторм, с кем собирался встретиться Джонатан, но я ничего не спрашивала Зато Джонатан, кажется, чувствовал себя абсолютно расслабленно. Он откинулся на спинку стула, лениво помешивая сахар.       — Знаешь, где мы находимся, детектив? — негромко спросил он, кивнув на окно, за которым темнели старинные стены. — Этот городок помнит еще финикийцев. А в ту пору, когда португальские каравеллы отправлялись открывать новые земли, именно отсюда, из Лагуша, отплывали корабли Генриха Мореплавателя. Здесь ковалась история, Минни. А теперь тут просто тихо спят рыбаки.       Я посмотрела на него поверх чашки. Абсурдность ситуации одновременно и давила, и вызывала смех: я сижу в кафе за тысячи миль от дома с человеком, который сломал мою жизнь, и слушаю лекцию по истории Португалии. Внутри вскипела привычная ирония — мой единственный щит.       — Боже, Джонатан, спасибо, — тихо, но с явным сарказмом отозвалась я, едва заметно наклонив голову.       — Это прямо глоток нормальной жизни. Я-то думала, мы приехали, чтобы ты избавился от меня и утопил где-то в порту, а ты просто решил подтянуть мой уровень эрудиции. Какая забота!       На его губах тут же промелькнула та самая довольная, опасная усмешка. Мой отпор не разозлил его — наоборот, ему нравилось, когда я огрызалась, а не превращалась в безликую куклу. В его глазах вспыхнул искренний, охотничий азарт.       — Я всегда забочусь о твоем кругозоре, детка, — парировал он, вкрадчиво понизив голос.       — К тому же, согласись, здесь очень вкусный кофе.       Я лишь хмыкнула, сделав глоток.Спорить было глупо — кофе действительно был потрясающим. Эти полчаса пролетели как в тумане. Мы перебрасывались короткими, отвлеченными фразами о погоде, о шторме, который, судя по всему, решил обойти город стороной и сместился к холмам, о местной кухне... Это было странное перемирие. Я вовлекалась в этот разговор против воли, просто потому что соскучилась по человеческому общению, а Джонатан упивался своей промежуточной победой.       Наконец Джонатан взглянул на часы и бросив на стол несколько купюр, поднялся и снова накинул мне на плечи кардиган, мимоходом коснувшись шеи.       — Пора, — он тут же вернул своему голосу прежнюю деловую сдержанность       — Нас ждут.       Мы вышли на улицу. Дождь здесь почти прекратился, лишь редкие капли падали на брусчатку, но небо над холмами на горизонте буквально раскалывалось от беззвучных молний. Шторм ждал нас там, на обратном пути. И вот теперь мы свернули в полутемный переулок на окраине, возвращаясь к парковке у глухой стены старого портового склада...        Я шла, внимательно всматриваясь в серые тени между зданиями. Мне хотелось понять, с кем именно должен встретиться Джонатан, но вокруг не было ни души. Переулок казался абсолютно пустым. Неужели он опоздал? Или встреча сорвалась? Джонатан молча открыл передо мной переднюю дверцу автомобиля. Я послушно забралась внутрь, на пассажирское сиденье, и до упора потянула на себя ремень безопасности. Сердце всё ещё глухо стучало после нашего разговора в кафе. Джонатан обошёл капот, сел за руль и повернул ключ в замке зажигания — салон мягко подсветился тусклым сиянием приборной панели.       И в эту самую секунду от глухой каменной стены склада отделилась тень. Мужчина двигался быстро, бесшумно, накинув на голову капюшон плотной штормовки. Задняя дверь пикапа резко щелкнула, и он скользнул внутрь, на сиденье позади нас. На ходу незнакомец сбросил капюшон и негромко, устало выругался на английском:       —Ну и погода. Дороги к холмам размывает к чертям.       Я замерла, боясь повернуться. Этот голос... Этот хриплый, чуть простуженный выговор ворвался в мою память, как удар наотмашь. Внутри всё заледенело от узнавания. Преодолевая сопротивление собственного тела, я медленно обернулась и посмотрела назад через плечо.       В полумраке заднего сиденья сидел Грифф. Человек с холодным умом и идеальным расчетом, который пять месяцев назад организовал всю логистику моего похищения в Нью-Йорке. Он не причинял мне боли, но именно он с хирургической точностью менял машины на запруженных улицах Нью-Йорка заметая следы от моих коллег-полицейских. Именно он просчитывал маршрут до закрытого аэродрома и держал меня за локоть, помогая подняться на борт частного самолета. Моё прошлое — со всей его грязью и кошмарами — только что село в нашу машину. Мой вдох вышел хриплым. Пальцы сжали ткань кардигана.       Грифф посмотрел на меня. В его умных, циничных глазах на долю секунды мелькнуло подлинное, глубокое удивление. Похоже, он не ожидал увидеть меня здесь, но он остался верен своей профессиональной сдержанность и не произнёс ни слова, лишь едва заметно, уважительно кивнул мне — без издёвки, словно признавая факт моего присутствия.       Я резко отвернулась обратно к лобовому стеклу, чувствуя, как бешено колотится пульс в ушах. Меня буквально трясло от этого немого столкновения.       Джонатан, плавно включая заднюю передачу и перехватывая руль, поймал мой дикий взгляд в зеркале заднего вида. На его губах заиграла тихая, вкрадчивая усмешка, и он негромко рассмеялся, выводя машину из переулка:       — О, я вижу, вы рады встрече...