Часть 66

𝙒𝙝𝙚𝙣 𝙩𝙝𝙚 𝙝𝙤𝙪𝙧 𝙞𝙨 𝙣𝙞𝙜𝙝𝙩 𝘼𝙣𝙙 𝙝𝙤𝙥𝙚𝙡𝙚𝙨𝙨𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙞𝙨 𝙨𝙞𝙣𝙠𝙞𝙣𝙜 𝙞𝙣, 𝘼𝙣𝙙 𝙩𝙝𝙚 𝙬𝙤𝙡𝙫𝙚𝙨 𝙖𝙡𝙡 𝙘𝙧𝙮 𝙏𝙤 𝙛𝙞𝙡𝙡 𝙩𝙝𝙚 𝙣𝙞𝙜𝙝𝙩 𝙬𝙞𝙩𝙝 𝙝𝙤𝙧𝙧𝙤𝙧 𝙞𝙣, 𝙒𝙝𝙚𝙣 𝙮𝙤𝙪𝙧 𝙚𝙮𝙚𝙨 𝙖𝙧𝙚 𝙧𝙚𝙙 𝘼𝙣𝙙 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙞𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙞𝙨 𝙖𝙡𝙡 𝙮𝙤𝙪 𝙠𝙣𝙤𝙬 𝙒𝙞𝙩𝙝 𝙩𝙝𝙚 𝙙𝙖𝙧𝙠𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙛𝙚𝙙, 𝙄 𝙬𝙞𝙡𝙡 𝙗𝙚 𝙮𝙤𝙪𝙧 𝙨𝙘𝙖𝙧𝙚𝙘𝙧𝙤𝙬. Imagine Dragons "Bleeding Out"             От лица Мэри-Эллен       ​Время словно потеряло текучесть, загустело, превращаясь в тяжелый, липкий кисель, в котором вязли звуки и мысли. Секунды не шли — они застревали в пространстве, растягиваясь в бесконечность. Каждый удар моего сердца отдавался в висках с мучительной задержкой: глухой, вязкий толчок... пауза, длящаяся вечность... и снова толчок. Я смотрела на Джонатана, но видела по другому — не так, как видят человека. Он проступал сквозь эту вязкую пелену частями, разрозненно: сначала — просто силуэт, тёмное пятно на фоне светлой рамы двери. Потом — узнавание, глухое, замедленное, будто информация доходила до сознания с большим опозданием, через какой-то толстый, звуконепроницаемый слой между мной и остальным миром.       Джонатан... Имя всплыло в сознании само, без эмоций, без содержания — просто ярлык, который соотносится с силуэтом в дверях. Я не спрашивала себя, откуда он здесь. Не пугалась, не удивлялась. Ничего из тех реакций, что должны были бы возникнуть у нормального человека, застигнутого с оружием в руке.       Он просто был — ещё одна деталь в комнате, наравне с креслом, со стеллажами, с пылью, танцующей в узких полосах света. Реальная и одновременно ненастоящая, как всё вокруг меня в последние минуты. Я не могла даже испугаться его появления по-настоящему — испуг требовал бы, чтобы часть меня всё ещё жила в этом мире, а я была где-то далеко за его пределами, в собственном, замкнутом контуре, откуда всё внешнее долетало приглушённым, искажённым, будто через толщу воды. ​      Где-то на самой перефирии разума промелькнула мысль: он понял. Понял, что я держу в руке, зачем я здесь. Но эта мысль проплыла мимо, как чужой обрывок сна — я была слишком глубоко в своём туннеле, где всё вокруг, кроме тяжести Glok в моей руке и привкуса тошноты во рту, казалось нереальным, плоским, выцветшим.       Сначала я осознала не своё имя — просто вибрация, докатившаяся откуда-то извне моего кокона, слишком низкая и ровная, чтобы быть частью привычного хаоса в моей голове. Что-то дрогнуло на самом краю восприятия, будто в плотной толще войлока кто-то проделал крошечное отверстие, и через него начал сочиться звук.       — Мэри, — его голос пробился сквозь толщу этой вязкой тишины, словно сквозь слой плотного войлока. Он был низким, ровным, абсолютно лишённым того, чего я ждала — ни ужаса, ни мольбы, ни попытки командовать. — У тебя предохранитель снят.       ​Простая констатация факта. Словно он заметил, что у меня развязался шнурок. ​Я моргнула. Веки опустились и поднялись невыносимо медленно, будто преодолевая сопротивление воды. Мысли ворочались тяжело, со скрипом. Рука сама, повинуясь какой-то заторможенной механике тела, чуть качнулась — палец на спусковом крючке ослаб. ​      — Глок девятнадцатой модели любит, чтобы его держали крепче обычного, — продолжал Джонатан тем же монотонным, убаюкивающим тоном, не сдвинувшись ни на миллиметр. — Короткий ствол, отдача резче, чем кажется на вид. Если хват слабый, тебя может дёрнуть в сторону сильнее, чем ты рассчитываешь.       ​Слова доходили до моего сознания медленно, с опозданием. Мозг, заклинивший на ожидании катастрофы — крика, броска, паники, — спотыкался о каждое его спокойное ударение. Почему он говорит о балансе, о геометрии оружия? Мы ведь не в тире... Мы на краю. ​Но моё тело отреагировало раньше, чем я успела осмыслить этот абсурд. Пальцы, повинуясь годам отточенных рефлексов, машинально сместились: большой палец лег на флажок предохранителя, указательный вытянулся вдоль спусковой скобы. Я больше не целилась в себя. Я просто держала оружие по уставу — ровно, безопасно, как учили когда-то, в прошлой, чистой жизни.       ​Джонатан по прежнему не двигался. Воздух между нами вибрировал от застывшего напряжения. Он не смотрел мне в глаза — я не могла бы даже сказать точно, куда был направлен его взгляд, потому что сфокусироваться на его лице у меня не получалось, оно расплывалось перед глазами мутным, невнятным пятном, как и всё остальное в этой комнате. Но одну деталь я улавливала ясно, отдельно от всего прочего, будто мой измученный мозг выхватывал из окружающего хаоса только то немногое, что ещё способен был обработать: его взгляд был прикован к моим пальцам. К дрожащему указательному, лежащему на скобе.       Я не анализировала его поведение, как сделал бы кто-то в адекватном состоянии — не думала осознанно он изучает мой хват или он оценивает угрозу. Просто где-то на самом дне сознания, в той единственной трезвой точке, что ещё оставалась во мне, отпечаталось: он смотрит не на меня. На пальцы. На оружие. И в этом не было паники. Была странная, холодная концентрация хирурга, удерживающего скальпель над открытой раной.       ​— Раз уж мы всё равно здесь, — его голос снова разрезал тягучее безмолвие, — помоги мне кое с чем. Отсюда не вижу — там, на полке, за твоим левым плечом. Третья книга справа. Что там написано?       ​Вопрос повис в застывшем воздухе. Это было настолько нелепо, настолько чудовищно не к месту, что мой заклинивший туннель дал трещину. Фокус, намертво сжатый на мысли о выстреле, дрогнул. ​      — Что?.. — сорвалось с губ. Звук собственного голоса показался мне чужим, ржавым, будто связки задеревенели.       — Книга, — повторил он, всё так же спокойно, и этот ровный, лишённый малейшего нажима тон был единственным, за что я могла зацепиться в этом вакууме — единственным твёрдым звуком, не расплывавшимся вместе со всем остальным. — На полке. Мне отсюда не разобрать название.       ​Я медленно, преодолевая сопротивление свинцовой тяжести в затылке, повернула голову. Поворот шеи занял, казалось, целые минуты. Глаза, застланные слезами и мутной пеленой шока, долго не могли зацепиться за предметы. Золотое тиснение на корешках расплывалось, двоилось, пока буквы наконец не собрались в четкие линии:       ​— "История... — голос надломился, сорвался на сиплый выдох, — португальской навигации". ​      — Спасибо, — очень тихо, почти неслышно произнес он.       ​И в этом коротком слове было что-то такое, что окончательно прорвало оболочку моего кокона. Застывшее время с глухим хлопком вернуло свой ход. Запах пыли, тяжесть стали в пальцах, свет из-под портьер и Джонатан, стоящий в дверях — всё обрушилось на меня разом, с безжалостной четкостью. Я снова была здесь. Его "спасибо " дошло до меня откуда-то издалека, смазанное, не до конца оформившееся в смысл. Я не обернулась. Не ответила. Вместо этого губы сами, вне моей воли, снова зашевелились, повторяя то немногое, за что зацепилось моё сознание:       — История... португальской навигации, — прошептала я в пустоту перед собой, будто эти слова были единственным островком смысла в расползающемся тумане, будто, повторяя их, я могла окончательно вернуться на поверхность. Я не сразу поняла, что говорю это уже не Джонатану — а просто вслух, тупо, механически, как повторяют слово, вырванное из сна, пытаясь понять, приснилось оно или было сказано на самом деле.       И в эти несколько секунд, что я барахталась в собственной голове, силясь понять, откуда взялась эта книга, эта фраза, этот вопрос, я не увидела — почувствовала. Тепло раньше, чем прикосновение. Джонатан оказался рядом бесшумно, как будто просто перестало существовать расстояние между нами, а не он преодолел его шагами. Ни скрипа половиц, ни шороха ткани — только внезапная близость его тела за спиной, тепло, идущее от него, и лёгкий, едва уловимый запах — его запах, тот самый, что я знала наизусть. Его ладонь легла поверх моей — не рывком, не хватая. Одна рука мягко, но уверенно накрыла кисть с оружием, большой палец скользнул к предохранителю, проверяя, второй рукой он аккуратно отвёл ствол в сторону, от нас обоих, направив его вниз, в пол, — привычным, отработанным движением, в котором не было никакой поспешности.       — Я держу, — прошептал он мне в самое ухо, и в его голосе не слышалось ни давления, ни паники. — Просто отпусти пальцы. Медленно.       Я не сразу поняла, что подчинилась. Хватка разжалась сама, будто тело устало держать этот груз ещё до того, как разум разрешил его отпустить. Металл выскользнул из моей ладони в его — плавно, без единого рывка, без острого щелчка металла о металл. Он тут же, одним слитным движением, поставил пистолет на предохранитель и убрал его — куда-то за пояс, вне поля моего зрения, будто оружия никогда и не было в этой комнате.       Только тогда его руки — обе — легли мне на плечи. Не хватая. Просто держа. Развернули меня к себе так же медленно, как всё остальное, будто он боялся, что резкое движение разобьёт что-то во мне, что едва держалось.Повернувшись к Джонатану, я не сразу смогла поднять взгляд — смотрела куда-то в область его ключицы, боясь увидеть в его глазах ужас, разочарование, жалость. Но вместо этого он просто притянул меня к себе — одной рукой обхватив спину, второй мягко положив ладонь на затылок, прижимая моё лицо к своему плечу.       — Хорошая моя, — прошептал он куда-то в макушку, и голос его впервые за всё это время дрогнул, потерял ту выверенную ровность, которую он держал с порога. — Умница. Ты справилась.       Пистолет он положил на дальний край стола — не бросил, а именно положил, аккуратно, вне досягаемости моей руки, но так, чтобы это не выглядело как отдаление, как недоверие. Просто убрал опасность из радиуса моего отчаяния, не разрывая при этом объятия ни на секунду.       Я стояла, вцепившись пальцами в его рубашку, и что-то внутри меня — та самая ледяная стеклянная броня, что держала меня последние дни — окончательно осыпалась осколками.Сначала это были просто всхлипы — сухие, судорожные, будто тело училось заново дышать после долгой задержки. Потом дыхание сорвалось совсем, и из груди вырвался звук, которого я сама от себя не ожидала — не плач, а крик. Дикий, рваный, полный всего того, что я копила в себе месяцами: страха, боль за родителей, невозможности выбрать между двумя жизнями, парализующее чувство вины перед Дэйвом, и леденящий страх от осознания того, к какой черте я только что подошла.       — Я не могу, не могу больше, — выталкивала я слова между всхлипами, вцепившись в него так, будто он был последним, что удерживало меня в реальности — Я не хотела... я просто не видела выхода, Джон, я правда не могу...       Он ничего не отвечал — просто держал крепче, одной рукой поглаживая меня по спине медленными, ровными движениями, будто пытался физически удержать меня от того, чтобы я снова рассыпалась на части. Не говорил "всё будет хорошо" или "ты не должна была". Просто стоял, принимая на себя весь этот крик, всю эту дрожь, весь этот распад, который я больше не могла сдерживать в одиночку.       Этот крик, вырванный из самого нутра, ещё звенел эхом среди книжных полок, застревая в тяжёлых портьерах. Я не пыталась вырваться. Наоборот — уткнулась лицом ему в грудь, и второй крик, уже не такой яростный, скорее надломленный, вырвался откуда-то из самой глубины.       Я тонула в Джонатане — не сопротивляясь, а полностью отдавая себя этой опоре, впервые за долгое время позволяя кому-то держать весь этот груз вместо меня. Постепенно крик перешёл в судорожные, затихающие всхлипы, и я почувствовала, как напряжение, держивавшее меня все эти месяцы, разом иссякло, оставив после себя только звенящую, хрупкую пустоту. Именно в этой тишине, ещё дрожащей среди книжных полок и тяжёлых портьер, я услышала — торопливые, встревоженные шаги у приоткрытой двери библиотеки...