Глава 1:Тени прошедшего

Бескрайность Техаса была не просто пустотой; она была живым, дышащим существом, чья душа состояла из пыли, скорби и безмолвных историй, унесенных ветром. Предрассветный холод цеплялся за землю колючими пальцами, пропитанный не только ночной сыростью, но и горечью бесчисленных сражений, словно сама земля помнила пролитую на ней кровь. Небо, окрашенное в багровые и сизые тона уходящей ночи, медленно уступало натиску рассвета, но свет рождался не спеша, нехотя, будто боясь высветить все язвы этого края. В самом сердце этого безмолвия, на пригорке, что когда-то был стратегической высотой, зияла черная, незаживающая рана–остатки лагеря банды «Пламя Пустоши». Шатер, некогда бывший крепким укрытием для десяти изгоев, ныне походил на скелет доисторического зверя. Его брезентовые стены, порванные в клочья неистовыми песчаными бурями и временем, хлопали на ветру, словно похоронные флаги, пропуская внутрь колючие струи воздуха, густо замешанного на запахах полыни, пепла и тлена. Внутри, в царстве полумрака и предательски скрипящих под порывами ветра конструкций, сидел Люциан. Он был неподвижен, как каменное изваяние, вмурованное в этот храм руин. Седые пряди, выбившиеся из-под стянутого ремнем платка, спадали на его виски, оттеняя резкость скул и страшную, всепоглощающую пустоту глазниц. Эти глаза, пронеслось в его голове, и мысль показалась чужой, пришедшей извне, они давно перестали быть зеркалом души. Теперь это лишь шлюзы, через которые в меня вливается тьма прошлого. Лицо его, испещренное морщинами, которые оставило не время, а непрожитое, застрявшее в горле горе, было бледной, почти прозрачной маской. На этой маске с предельной ясностью читалась вечная усталость и невысказанная, от того еще более мучительная, боль. Он не видел окружающий его мир обрушенных балок и разбросанного хлама; его взгляд был обращен внутрь, в тот кромешный ад, что случился пять лет назад–день, который навсегда расколол их братство и его собственную душу, превратив ее в лоскутное одеяло из вины и сожалений. На грубо сколоченном столе, который служил когда-то и для застолий, и для планирования набегов, а теперь был лишь грудой гниющего дерева, покоился единственный немой свидетель и соучастник его падения–снайперская винтовка «Алый Прицел». Ложе ее, когда-то отполированное до зеркального блеска заботливыми руками мастера Августа, теперь было матовым, исцарапанным в боях и походах. Металл ствола, холодный и безжизненный, лишь тускло отсвечивал в слабом, агонизирующем свете масляной лампы, чье пламя трепетало, будто в такт его собственному сердцу. Когда-то эта винтовка была больше, чем оружие; она была символом защиты, острием их правосудия, метафорой их братства–точным, смертоносным и неумолимым. Теперь же ее холодный приклад, к которому его пальцы прикипели так, что, казалось, стали его частью, был лишь немым, но тяжелым как свинец укором. Он напоминал о том, как каждое его решение, каждая пуля, выпущенная с именем идеала на устах, в итоге оборачивалась лишь новой волной страданий для тех, кого он поклялся защищать. Верность или предательство? Сила или гибель? Где та роковая черта, которую я переступил, даже не заметив? Вопросы, острые и ядовитые, как жала скорпионов, жалили его изнутри, не давая ни секунды покоя. Он резко зажмурился, пытаясь выдавить из-под век навязчивые, пожирающие его изнутри образы: лицо Грегора, древнее и искривленное обещанием невероятной, почти божественной мощи; яростные, полные ненависти и страха споры братьев по оружию; ослепительные вспышки выстрелов, разрезающие темноту шатра; душераздирающие крики боли и горького непонимания; удушливый запах пороха, горячей крови и серной магии того проклятого договора, который он, Люциан, подписал не чернилами, а частицей своей души. Тишину, густую и тягучую, как смола, нарушил шорох шагов. Они были осторожными, но до боли знакомыми, такими же тяжелыми и неспешными, как поступь самого времени. Из глубины разрушенного шатра, из царства самых густых теней и рваных брезентовых полотнищ, словно призрак из прошлого, вышел Август. Высокий, широкоплечий, он двигался с той самой тяжелой грацией оружейника, чье тело помнит каждый удар молота по наковальне, чьи плечи привыкли носить не только свой вес, но и неподъемный груз утрат. Свет лампы, скупой и дрожащий, выхватил из полумрака его лицо: суровое, словно высеченное из самого техасского известняка, с глубоким, как пропасть, шрамом, пересекающим правую щеку–немым, но красноречивым свидетельством былых битв и, возможно, того самого рокового раздора, что обратил братьев во врагов. Его руки, мощные, с пальцами, утолщенными и искривленными годами бесчисленной работы с раскаленным металлом, были испачканы маслом и копотью, словно он только что оторвался от походной наковальни, пытаясь найти утешение в привычном труде. За его спиной, перекинутый через плечо на широком, протертом ремне, покоился его легендарный «Молот Правосудия». Казалось, сама аура этого оружия, этого символа несгибаемой силы и несокрушимой воли, делала его фигуру еще более монументальной. Но Люциан, знавший его долгие годы, прошедшие бок о бок сквозь огонь и воду, видел и другое. Он видел пустоту, таившуюся в глубине его карих глаз, ту самую бездонную пропасть, что поглотила весь его мир в тот миг, когда он потерял свою семью, свой дом, звон молота в собственной кузнице и сам смысл своего существования. Эта трагедия превратила великого мастера, творца легендарного оружия, в скитальца с орудием мести на плече, в человека, чье сердце остыло быстрее, чем самый прочный сталь. —Люциан, –голос Августа прозвучал тихо, но с той самой твердостью, что сравнима с ударом молота по наковальне, безжалостно отсекая гнетущую тишину. Он пододвинул обрубок бревна, оставшийся от когда-то крепкого стула, и опустился напротив, его тень, огромная и неясная, накрыла собой и стол, и согбенную фигуру Люциана. —Еще одна ночь пробила дно. Солнце скоро встанет, а мы все здесь, в плену у этих теней, в плену у самих себя. Пора бы уже вырвать с корнями этот страх, эту нерешительность, и начать думать о завтрашнем дне. Не о прошлом, Люциан. О будущем. О том, что еще можно спасти, пока не стало слишком поздно. Люциан вздохнул. Звук вышел прерывистым, хриплым, словно ржавая пружина в старой, забытой всеми ловушке. Его взгляд, прежде устремленный в никуда, в пустоту, что была ему единственной отрадой, медленно, с невероятным усилием, сфокусировался на лице друга. В сердце, под спудом леденящей усталости и всепоглощающего отчаяния, бушевала знакомая, изматывающая буря–гремучая смесь вины, немого гнева и тлеющей, почти угасшей, но все же живой надежды. —Надеюсь, –прошептал он, и слова вырвались сквозь стиснутые зубы, словно каждый слог причинял ему физическую боль, —что хоть один из них… хоть один одумается. Найдет в себе силы вернуться. Я верил… я свято верил, что время–лучший лекарь. Что любые раны, даже самые глубокие, должны зарубцеваться. Но время, Август, –он покачал головой, и в его глазах, на миг, мелькнуло что-то дикое, почти безумное, —оно не лекарь. Оно лишь консервирует боль. Бальзамирует ее. Превращает в камень, что висит на шее и тянет на дно. И мы тащим его. Все эти пять долгих, бесконечных лет. Август медленно, с какой-то почти отеческой бережностью, протянул руку. Его загрубевшие, сильные пальцы, способные выковать смертоносный клинок или разбить череп врага, легли на плечо Люциана. Прикосновение было тяжелым, весомым, но не давящим–скорее якорем в бушующем, безумном море его терзаний. —Мы оба знаем корень этого зла, мой старый друг, –сказал он, и в его голосе звучала не только знакомая горечь, но и какая-то усталая, выстраданная мудрость. —Этот проклятый договор. Он манил нас силой, как мотылька–ослепительное, гибельное пламя. Но в нем, с самого начала, была и отрава. Для каждого из нас–своя. Он замолчал, его взгляд, тяжелый и задумчивый, уперся в самый темный угол шатра, будто там, в этой густой тени, все еще витал призрак их общего прошлого, их былого единства. —У каждого из нас теперь свой барьер. Свой собственный, персональный обрыв, за который страшно заглянуть. Крейтон со его вечной войной с демонами, и внешними, и, что куда страшнее, с теми, что сидят внутри него самого… Фауст с его вечным, неоплатным долгом… Грейсон с его бездонной, всепожирающей жаждой возмездия… Даже мы с тобой. Ты изводишь себя мыслями о том, что можно было поступить иначе. Я же… я цепляюсь за веру, за последнюю соломинку, что не все еще потеряно безвозвратно. Что даже здесь, посреди этих руин, –он махнул рукой, широким жестом очерчивая все окружающее их запустение, есть что-то, какая-то искра, ради которой стоит снова поднять голову. Ради чего стоит попытаться, даже зная, что мы можем проиграть. Люциан посмотрел на своего товарища, на его лицо, изборожденное шрамами и горем, но не сломленное, не покорившееся. Неужели он все еще верит? После всего, что мы сделали друг с другом? Внутри Люциана что-то дрогнуло, какая-то древняя, окаменевшая скорлупа дала трещину. Банда Пламя Пустоши… Десять изгоев, десять судеб, опаленных огнем и отмеченных шрамами, сплетенных воедино яростью, отчаянием и, как это ни парадоксально, надеждой. Они были семьей, куда более крепкой, чем узы крови. Они были сильнее любого закона, любой власти в этом беззаконном крае. Пока не явился он– Грегор,Адская Секира, существо из самых кошмарных легенд. Его предложение–сила невероятная, власть над самими стихиями–раскололо их надвое, как удар молнии об сухое дерево. Половина, ведомая самим Люцианом, жаждала этой силы, видя в ней единственный щит против наступающего хаоса мира и против самого Грегора. Другая половина, предчувствуя подвох, проклятие, сокрытое в самой сути этого дара, яростно, до последнего вздоха, воспротивилась. —И я настоял… Я был так слеп, так одержим этой могущественной иллюзией… Воспоминание ударило с новой, неослабевающей силой, как отточенный клинок под ребра: искаженные яростью и болью лица братьев, ослепительный блеск обнаженной стали, оглушительный грохот выстрелов и магических разрядов, раздававшихся прямо здесь, под этим самым, некогда общим кровом. Они едва не перебили друг друга в тот день. Доверие, выстраданное годами, рассыпалось в прах за считанные часы. Надежда обратилась едким пеплом. И десять теней, десять осколков разбитого зеркала, разошлись по пустошам, унося в своих сердцах незаживающие раны и смертельный яд предательства. Пять долгих, мучительных лет одиночества, бегства от самих себя и от неумолимой тени прошлого, тщетных попыток сохранить в себе последние, жалкие крохи той человечности, что когда-то делала их людьми, а не просто пучками ярости и боли. —Каждую ночь, Август, –голос Люциана сорвался на шепот, хриплый, надломленный, пропитанный такой тоской, что, казалось, сам воздух вокруг сгустился от нее, —каждую проклятую ночь я вижу их. Вижу нас. Как мы стояли плечом к плечу у этого костра, как пламя освещало наши лица, еще полные веры и решимости. Как огни нашей борьбы, наш братский смех и жаркие споры о будущем оживляли эти стены. Как мы были… единым целым. –Он сглотнул подступивший к горлу ком, чувствуя, как предательская влага застилает его взор. —И как все это… все это великолепие, вся наша сила, превратилась в пыль и пепел в один миг. В один оглушительный, всесокрушающий взрыв ненависти и взаимных обвинений. Все исчезло. Словно нас и не было вовсе. Словно мы были лишь миражом, порожденным пустыней. Август опустил голову. Его могучие плечи, обычно такие прямые и неуступчивые, слегка ссутулились под невидимой, но невыносимой тяжестью воспоминаний. Грусть, искренняя, глубокая, всепроникающая, легла на его лицо новыми, еще более глубокими морщинами. —Мы потеряли не только банду, Люциан, –произнес он наконец, поднимая взгляд, в котором, сквозь толщу боли, читался тлеющий, но не угасающий уголек чего-то иного, чего-то, что было сильнее отчаяния. —Мы потеряли самих себя. Часть своей души. Ту самую часть, что делает человека человеком. Но… –Он сделал паузу, собираясь с мыслями, с силами, чтобы произнести самое главное. —Что если этот ад, в котором мы оказались, еще не конец? Что если у нас все же есть шанс? Не ради старой, слепой мести или новой, слепящей власти. Ради тех, кто еще дышит на этих землях, кто не знает, какая буря надвигается на них. Ради деревень, которые Грегор безжалостно обратит в пепел. Ради самого этого мира, который он хочет стереть в пыль, вернув его в каменное, безжизненное лоно магмы. Ради оставшихся. Может… может пора перестать бежать? Пора собрать осколки? Хотя бы попытаться. Хотя бы умереть, зная, что мы сделали все, что было в наших силах. Молчание повисло в шатре, густое, тяжелое, как свинцовые тучи перед ураганом. Его нарушало лишь завывание ветра в бесчисленных щелях да настойчивый, похожий на отсчет времени треск догорающего фитиля лампы. Люциан медленно, почти механически, повернул голову к тому, что когда-то было окном–к дыре в брезенте, через которую теперь был виден кусок неба. Там, на самом краю мира, полоса неба начала светлеть, окрашиваясь в перламутровые, призрачные тона рассвета. Тени отступали, но не исчезали вовсе; они лишь прятались, готовые в любой момент вернуться. Он понимал. Понимал всем своим существом, что эта ночь–лишь короткая, обманчивая передышка. Что их история, история Пламени Пустоши, не закончена, она лишь замерла на паузе. Что внутри каждого из десяти, разбросанных по пустошам, тлеет та самая искра–искра былого величия, былой чести, или же, что куда страшнее, искра окончательной, бесповоротной гибели. И от того, куда упадет эта искра, в горючий материал надежды или в сухую траву отчаяния, зависит абсолютно все. —Нам… –Люциан начал тихо, его голос был слабым, как шепот умирающего, но затем, с невероятным усилием воли, он окреп, зазвучал с новой, металлической твердостью, обретая ту самую несгибаемость, что когда-то делала его лидером. —Нам нужно готовиться. Серьезно готовиться. Не как беглецы, прижатые к стене, а как воины, идущие на свою последнюю войну. Иначе завтрашний рассвет, и все последующие, будут освещать лишь новые руины. Новые души, раздавленные на пути этого… этого древнего кошмара, что мы сами и выпустили на волю. В этот миг, глядя в глаза Августу, в эти глаза, полные боли, но и непоколебимой веры, Люциан понял. Окончательно и бесповоротно. Их судьба–это не только бесконечная, изматывающая битва с призраками прошлого. Это шанс. Последний, хрупкий, почти безумный шанс переломить ход будущего, исправить то, что, казалось, исправить невозможно. Они–последние тлеющие угли угасающего, но еще не погасшего костра надежды. Даже если эта надежда, здесь и сейчас, принадлежит лишь тени. Солнце, огромное, медлительное и безразличное, как око древнего божества, наконец выползло из-за линии горизонта, заливая пустоши Техаса жидким, золотисто-багровым, почти патокообразным светом. Оно не несло тепла; его лучи были похожи на щупальца, которые лишь ярче высвечивали бесплодность земли, скудость и жесткость жизни в этом негостеприимном крае. Длинные, искаженные тени от высохших кактусов легли на землю, словно черные копья, воткнутые в тело пустыни. Свет беспощадно лез в каждую щель разрушенного лагеря Пламени Пустоши, выставляя напоказ всю его убогость, все его поражение. Внутри полуразрушенного шатра, куда теперь проникали лучи восходящего светила, тишина сгустилась вновь, но это была уже иная тишина–насыщенная тяжестью принятого решения, горечью воспоминаний, которые яркий свет делал лишь острее и болезненнее. Люциан сидел на перевернутом ящике из-под патронов, его спина, вопреки всему, была прямой, но в этой неестественной прямоте чувствовалась невероятная, накопленная за годы скитаний усталость. Его взгляд, лишенный былой, всепоглощающей пустоты, теперь был прикован к бескрайней дали за пределами шатра, где ветер, словно злой дух, гнал по земле клубы рыжей, ядовитой пыли. Он словно видел сквозь пространство и время–не знакомые холмы и перелески, а тени. Тени десяти фигур, десяти судеб, уходящих в разные стороны пять лет назад. Тень своей собственной, безвозвратно потерянной веры в себя и в других. Что если Август прав? Что если единственный способ хоть как-то искупить свою вину–это перестать бежать и встретить угрозу лицом к лицу? Но как? Как собрать тех, кого я сам же и разогнал, кого предал своим решением? Как заглянуть в их глаза после всего, что произошло? Из глубины шатра, из царства упрямо цеплявшегося за власть полумрака, раздался резкий, металлический лязг. Август возился у походной наковальни–вернее, у того, что от нее осталось: тяжелой, испещренной окалинами чугунной плиты, врытой в землю. Его руки, ловкие и сильные, несмотря на грубость и примитивность работы, с привычной точностью перебирали старые, изношенные детали от какого-то револьвера, пытаясь вдохнуть в них новую жизнь, вернуть им функциональность. Лицо его было сосредоточенным, брови грозно сведены к переносице, но в уголках глаз, в глубине этих бездонных колодцев, залегли глубокие, неизгладимые морщины–следы не физического усилия, а тяжких, грызущих душу раздумий. Он отложил напильник, с характерным скрежетом провел по нему, затем протер ладонью лоб, оставив на коже темную, маслянистую полосу сажи, и обернулся к Люциану. Его взгляд был тяжелым, неотвратимым, словно взгляд его собственного молота. —Люциан, –произнес он, и голос его звучал приглушенно, глухо, словно доносился не из этого шатра, а сквозь толщу прошедших лет, —я знаю, что эти дни… эти долгие, мучительные годы были настоящей пыткой. Для нас всех. Для каждого, кто когда-то носил наше клеймо. Но продолжать зарывать голову в песок, упрямо притворяться, будто ничего не было… будто мы не видим и не чувствуем, что надвигается на этот мир… Это не просто бегство. Это путь в никуда. Путь к окончательной, беспросветной гибели, после которой не останется даже памяти о нас. Люциан медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул голову. Его взгляд встретился с взглядом Августа. В его глазах, обычно скрытых тенью шляпы или завесой собственной апатии, сейчас горело что-то болезненно-острое, пронзительное–осознание, доходящее до самой глубины его существа, сметающее все внутренние баррикады. —Август, –его голос был тихим, но каждое слово падало в наступившую тишину с весом и четкостью отточенного камня. —Я… я постоянно ловлю себя на одной и той же мысли. Она преследует меня, не дает уснуть, становится навязчивой идеей. Что если бы… что если бы я тогда, в тот роковой момент, не поддался? Не позволил ослепить себя этой иллюзией могущества? Не заключил эту сделку с Дьяволом, пришедшим к нам в обличье Древнего? –Он сжал кулаки с такой силой, что костяшки его пальцев побелели, а кожа натянулась, словно пергамент. —Мы были бы слабее, да. Возможно, нам пришлось бы туже. Но мы были бы вместе. Мы бы не… не разорвали друг друга в клочья в этой бессмысленной, братоубийственной резне. Мы бы не потеряли все, что для нас имело значение. Может… может сейчас мы бы сидели не здесь, среди этих руин, а в настоящей, неприступной крепости. И готовились бы встретить Грегора как братья, плечом к плечу, а не как жалкие, затравленные беглецы, обреченные на гибель. Август замер. Он отложил деталь, которую до этого так тщательно шлифовал, словно в этом действии был скрыт смысл всего его существования. Он подошел ближе, его тень, огромная и монолитная, снова накрыла Люциана, но на этот раз в этом не было ничего угрожающего–лишь тяжесть присутствия и понимания. Он не спешил с ответом, его взгляд, задумчивый и печальный, блуждал по развалинам шатра, выискивая на почерневших стенах знакомые следы от пуль и зарубки от клинков–немые шрамы того самого боя. —Кто знает, Люциан, –наконец сказал он, и в его голосе не было ни капли осуждения, только усталая, выстраданная годами горечь. —Кто знает, какие пути были уготованы нам судьбой? Может, Грегор, в любом случае, нашел бы другой, куда более изощренный способ сломить нас, разделить и уничтожить поодиночке. Может, мы пали бы в самой первой же схватке с ним, не имея в своем арсенале той силы, что он нам предложил, пусть и отравленной, несущей в себе семена раздора. –Он тяжело, с надрывом вздохнул, и в этом вздохе была вся боль его утрат. —Думать о том, что могло бы быть, но не случилось… Это все равно что точить затупившийся нож об голый, бесплодный камень–искры, возможно, и полетят, но лезвие от этого лишь затупится окончательно. Я не могу, я просто не в силах забыть того, что сделали тогда. Я не могу вычеркнуть из памяти того, что потерял. Мою Амелию… ее улыбку… звон моего молота в родной, пахнущей углем и металлом кузнице… –Голос его дрогнул, сломался на полуслове, он резко отвернулся, смахнув тыльной стороной ладони непрошеную, предательскую влагу, выступившую на его глазах. —Но я могу… я должен попытаться не дать другим потерять то же самое. Чтобы чья-то еще Амелия не разделила ее участи. Чтобы чья-то еще кузница не была обращена в пепел. Ради них. Ради тех, кто еще не знает, какая туча сгустилась над их головами. Внутри Люциана, в самой его глубине, с новой, неукротимой силой поднялась знакомая, черная, липкая, как сырая нефть, волна сопротивления. Собраться? После всего, что я натворил? После того, как я, словно Иуда, предал их доверие? После той реки крови, что пролилась по моей вине между нами? Но сквозь эту удушливую, густую волну отчаяния и самобичевания пробился тонкий, холодный, неумолимый луч разума. Август был прав. Безусловно, безоговорочно прав. Грегор не будет ждать, пока они закончат свои душевные терзания. Его магмовые слуги, эти обращенные в монстров люди, уже рыскают по пустошам, сея смерть и разрушение. Его тень уже легла на эту землю. Ищу ли я оправдания? Нет. Оправдания мне нет и не будет. Но, возможно, это мой последний долг? Последний шанс хоть что-то исправить? —Ты веришь, –спросил Люциан, и его голос снова стал хриплым, а глаза, темные и бездонные, как глубокие колодцы в самой сухой пустыне, внезапно вспыхнули изнутри тем самым странным, обжигающим пламенем, что пылало в его правом глазу, —что хоть где-то в этой кромешной, всепоглощающей тьме, что окутала нас, осталась искра? Не просто огонек, а именно искра? Та, которая сможет… я не знаю, ослепить тьму, но хотя бы не дать нам окончательно, бесповоротно сгинуть в ней? Не дать им сгинуть? Август снова посмотрел на него. Пристально, пронзительно. И в его взгляде, в этих усталых, видавших виды глазах, Люциан увидел не только свою, знакомую до боли боль, но и ту самую упрямую, несгибаемую искру, о которой только что спрашивал. Она была маленькой, почти незаметной, но она была. И она горела. —Надежда, брат, –сказал Август, и в его голосе прозвучала та самая непоколебимая, почти фанатичная уверенность человека, потерявшего на своем веку абсолютно все, что было ему дорого, но оставшегося верным одной-единственной идее, это уже не просто чувство. —Это часть нашей судьбы. Наша карма. Как этот проклятый договор. Как шрамы на наших телах и душах. Она не гаснет. Ее нельзя потушить. Она тлеет даже под самым толстым слоем пепла, дожидаясь своего часа. –Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. —Мне кажется… нет, я чувствую, кожей, нутром, что даже здесь, среди этих руин, среди обломков наших прежних жизней и растоптанной дружбы, есть что-то живое. Что-то, что еще дышит. Что-то, что можно… нет, не восстановить в прежнем виде, это невозможно… но спасти от полного, окончательного уничтожения. Но для этого… –Он медленно, почти торжественно, протянул руку, не для того, чтобы коснуться Люциана, а как жест, очерчивающий в воздухе невидимый, но прочнейший круг…—нам нужно снова стать целым. Хотя бы на время. Хотя бы ради одной-единственной, общей цели. Найти их. Собрать воедино. Люциан закрыл глаза. Внутри него, в самой глубине его израненного сознания, бушевала настоящая, не на жизнь, а на смерть, война. Гордость, оскорбленная и растоптанная, кричала о невозможности прощения, о том, что они никогда не простят, никогда не забудут. Трезвый, холодный разум шептал о неизбежной гибели, о том, что в одиночку они обречены, и что этот путь–лишь отсрочка приговора. Но сквозь этот оглушительный, раздирающий душу гам, сквозь вой внутренних демонов, все же пробивался тихий, но настойчивый, неумолимый голос долга. Долга лидера, когда-то поверившего в свою стаю и поведшего ее за собой, а в итоге заведшего в самую непроглядную пропасть. Он открыл глаза. И в них уже не было прежней, леденящей пустоты или отчаянного безумия. В них горела решимость. Та самая, что выковывается не в горниле победы, а в горниле самого черного, самого беспросветного отчаяния. —Я не обещаю, что смогу забыть, Август, –произнес он четко, отчеканивая каждое слово, словно выбивая его на скрижалях своей судьбы. —Кровь, что пролилась тогда. Предательство, что поселилось в наших сердцах. Боль, что съедает нас изнутри все эти годы… Все это–шрамы. Не на теле, а на самой душе. И они останутся со мной до самого конца. Но… –Он глубоко, полной грудью, вдохнул воздух, густой, пыльный, но уже пахнущий не только пеплом, но и горьковатым ароматом полыни и наступающего утра. —Я готов попробовать. Попробовать поверить. Не в себя. Не в свое сомнительное искупление. А в них. В тех, кто, может быть, как и мы с тобой, еще не до конца сломлен, не до конца растерял себя. Кто еще помнит, пусть с горечью и болью, за что мы когда-то, в далеком прошлом, сражались вместе. Ради тех, кто, в отличие от нас, еще не потерял свою надежду. Ради призрачного шанса дать им хоть какое-то будущее. Август кивнул. Всего один раз. Резко, твердо, без тени сомнения. Он шагнул вплотную, сократив последние сантиметры между ними, и положил свою тяжелую, мозолистую, испачканную сажей и маслом руку Люциану на неподвижное плечо. Это прикосновение было больше, чем просто жестом; оно было клятвой. Молчаливой, но от того не менее весомой. —Тогда мы знаем дорогу, –сказал он просто, без пафоса. —Нам нужно найти остальных. Крейтона с его вечной охотой, Грейсона с его бездонной местью… всех, кто еще остался в живых. Найти тех, кто еще способен поднять оружие не ради грязной наживы или слепой, разрушительной мести, а ради самой жизни. Ради того, чтобы просто жить. Тогда… тогда, возможно, та самая искра, что когда-то звалась Пламенем Пустоши, вспыхнет снова. Не как банда отчаянных головорезов. Не как сборище изгоев. А как последний щит. Как единственная стена, что может встать на пути у древнего зла. В этот самый миг, будто сама судьба решила поставить точку в их разговоре, первый настоящий, острый как отточенный кинжал луч солнца, пробился сквозь узкую щель в брезенте и упал на пыльный, испещренный пятнами пол между ними. Он выхватил из полумрака мириады танцующих в воздухе пылинок, сделал видимыми мельчайшие частицы пепла, все еще витающие здесь, словно призраки их сожженных надежд. Но внутри шатра, в самых потаенных уголках сердец двух этих мужчин, тьма все еще цеплялась за свои владения мертвой хваткой–тьма памяти, неотпускающей вины, глубоких, кровоточащих ран, которые требовали для своего заживления не просто времени, а невероятных, почти невозможных усилий и искреннего прощения, которого, возможно, уже и не дождешься. Они стояли друг напротив друга, Люциан и Август, не бывший лидер и его оружейник, а просто два изгоя, два уцелевших, но искалеченных осколка разбитого вдребезги зеркала. Их общий путь не закончился пять лет назад; он был прерван, отложен, заморожен. И, возможно, только сейчас, в этой наполненной значимой тишиной утренней заре, среди безмолвных руин их общего прошлого, он начался по-настоящему. И будущее всего, что они когда-то знали и любили, теперь зависело от их следующего шага. От их решения, принятого здесь и сейчас. Люциан и Август стояли на самом пороге того, что когда-то было входом в их дом, а теперь было лишь дырой в брезентовой стене. Спиной–к символу их величайшего падения, их поражения. Лицом–к бескрайней, безжалостной и равнодушной пустоши, залитой теперь полным, ослепительным, почти враждебным светом поднявшегося над горизонтом солнца. Оно не несло с собой животворного тепла; его лучи были похожи на удары бича, которые лишь ярче, до мельчайших деталей, высвечивали бесплодность этой земли, скудость и жесткость любой жизни, осмелившейся зародиться в этом краю. Их тела, изможденные бессонной ночью и годами скитаний, ныли от накопившейся усталости, кости скрипели и стонали, словно несмазанные петли ворот на заброшенном кладбище. Но в их глазах, глубоко посаженных, обведенных темными кругами, горел огонь, куда более яркий, ослепительный и живой, чем холодный свет солнца–огонь принятого решения. Окончательного. Бесповоротного. Они знали. Период затаивания, бегства, самобичевания и бесплодных сожалений закончен. Пришло время действовать. Пора собирать разбросанные по воле жестокой судьбы и их собственных роковых ошибок осколки их былой силы. Чтобы встретить Грегора. Чтобы дать ему свой последний бой. Не ради победы–ради самого права называть себя людьми. —Найти их, –сказал Люциан, и его голос звучал низко, хрипло, под стать шелесту сухой травы под ногами, но в нем уже не было и тени прежней дрожи. Его пальцы, длинные и цепкие, с мертвой хваткой сжали знакомый, родной приклад Алого Прицела с такой силой, что кожа на них побелела, а суставы затрещали. —Всех, кого сможем отыскать в этой богом забытой пустоши. Кто еще жив, кто еще дышит, несмотря ни на что. Кто еще помнит, что когда-то мы были чем-то большим, чем просто кучкой отбросов. Иначе… –Он сознательно оборвал фразу, не договорив, но невысказанный смысл повис в воздухе между ними, густой и тягучий, как кровь: —иначе все наши страдания, все потери, вся пролитая нами и нашими братьями кровь–все было напрасно, бессмысленно. И наша вина, вина каждого из нас, так и останется неискупленной, вечным клеймом на наших душах. —Тогда вперед, –отозвался Август, его голос был ровным и спокойным, как поверхность воды в глухом лесном озере. Он ловким, отработанным движением перекинул Молот Правосудия на спину так, чтобы массивная рукоять была легко и удобно доступна для его мощной руки. Его взгляд, твердый и неотвратимый, как закаленная сталь его молота, был устремлен вдаль, туда, где пыльная, разбитая колеями дорога терялась среди рыжих, безжизненных холмов. Ни физическая усталость, ни грызущие душу сомнения не могли поколебать его сейчас. —Время, Люциан, оно больше не наш союзник, не наш защитник. Оно–песок в часах, безжалостно отмеряющий последние сроки существования этого мира. И песок этот утекает быстро, слишком быстро, чтобы мы могли позволить себе хотя бы секунду промедления. Они шагнули вперед, единым порывом, оставив позади себя тень разрушенного лагеря, тень их прошлого. Они шли молча, берегу силы и слова, с предельным вниманием вглядываясь в дрожащую от марева линию горизонта, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому звуку в редких, чахлых зарослях колючего чапараля. Пустошь встретила их безмолвным, давящим равнодушием, прерываемым лишь пронзительным, одиноким криком хищной птицы, парящей высоко в небе, да навязчивым, унылым шелестом сухой, выжженной травы под их ногами. Мили пыльной, ухабистой дороги, обгоревшие, почерневшие скелеты брошенных фургонов, редкие, давно покинутые хозяевами ранчо с почерневшими, кривыми срубами–все это складывалось в единую, безрадостную картину всеобщего запустения и безнадежности. Где искать?–этот вопрос витал между ними, не озвученный, но жгучий, как раскаленный уголь. Крейтон, вечный охотник, гоняется за своими демонами в самых темных, забытых богом уголках мира. Грейсон, несущий смерть, как призрак, появляется лишь там, где пахнет кровью и зреет возможность для слепой мести. Фауст, повелитель запретных знаний, погружен в свои темные, бездонные изыскания… Шансы отыскать хоть кого-то казались не просто призрачными–они казались насмешкой над самой логикой. Их путь, по скудным, отрывочным воспоминаниям, лежал в сторону старого, почти забытого тракта, где, по слухам, еще теплилась какая-никакая жизнь. Но пустошь Техаса редко бывала гостеприимна к путникам, особенно к таким, как они. Через несколько часов изматывающего пути, когда солнце стояло почти в зените, безжалостно выжигая землю и раскаляя докрасна металлические детали их оружия, они вышли на самую окраину глубокого, извилистого каньона, заросшего по склонам колючим, цепким кустарником. И в этот самый момент, когда они готовились сделать передышку, гнетущую тишину разорвал не одинокий птичий крик, а нечто иное–низкое, хриплое, нечеловеческое рычание и сухой, зловещий лязг камня о камень. Из-за острых скальных выступов, из темных, глубоких расщелин в земле, словно самые настоящие порождения ада, выползли, поднялись фигуры. Это уже не были люди. В них не осталось ничего человеческого. Их кожа была неестественно темной, багрово-коричневой, местами потрескавшейся, как пересохшая глина, и сквозь эти трещины зловеще проступали тусклые, пульсирующие оранжевые прожилки, похожие на узоры остывающей, но еще живой магмы. Глаза их не видели; они пылали неразумной, животной яростью и всепроникающей болью–тем самым знакомым, леденящим душу свечением порабощенной, сломленной воли. Магмовые подчиненные. Рабы Грегора, обращенные его древним, испепеляющим жаром и нечеловеческой силой в бездушных, послушных убийц. Все человеческое в них было безжалостно убито, стерто, осталась лишь звериная, неконтролируемая агрессия и слепое, безоговорочное послушание своему хозяину. Без какого-либо предупреждения, с тихим, шипящим, словно раскаленный металл, опущенный в воду, звуком, первый из них, самый крупный, бросился на Августа. Тот среагировал с привычной, молниеносной скоростью. Молот Правосудия со свистом рассек раскаленный воздух, описав короткую, сокрушительную дугу, и обрушился на череп нападавшего с чудовищной, нечеловеческой силой. Раздался глухой, кошмарный, тошнотворный хруст ломающихся костей, и тело твари отбросило в сторону, как пустую тряпку. Но на смену ему, не проявляя ни страха, ни колебаний, уже шли двое других. Люциан, не тратя доли секунды, вскинул Алый Прицел. Выстрел грохнул, гулким, многократным эхом отразившись от отвесных стен каньона, словно сам ад смеялся им в ответ. Один из магмовых отшатнулся, на его плече взорвался небольшой сгусток темной, почти черной, густой «крови», но он не упал, даже не издал звука. Они были крепче, выносливее, нечувствительнее к боли, чем обычные люди. И что самое страшное–их было больше. Намного больше. Из-за камней, из всех щелей появлялись все новые и новые фигуры, медленно, но неотвратимо окружая их тесным полукругом, начисто перекрывая все возможные пути к отступлению. Их отдельное рычание слилось в единый, жуткий, первобытный хор, от которого кровь стыла в жилах. —Люциан! Левее! Сзади! –крикнул Август, с размаху отбиваясь своим молотом от двух атакующих сразу. Молот гудел в воздухе, с размаху разбивая кости и отшвыривая обожженные тела, но рабы Грегора, казалось, абсолютно не чувствовали боли; ими двигала лишь слепая, неутолимая ярость. Их когти, раскаленные докрасна, словно только что из горна, с шипением оставляли длинные, дымящиеся полосы на прочной ткани одежды Августа. Люциан стрелял с присущей ему убийственной, почти сверхъестественной точностью, посылая пулю за пулей точно в слабые, светящиеся точки на телах тварей, но каждый меткий выстрел требовал драгоценных секунд на перезарядку, а враги смыкались вокруг них слишком быстро, их кольцо становилось все теснее. Один из них, низкорослый, верткий и юркий, каким-то чудом прорвался сквозь заградительный огонь, бросился на Люциана, пытаясь выбить из его рук винтовку. Люциан инстинктивно отбился тяжелым прикладом, с силой послав тварь на землю, но в этот самый миг, откуда ни возьмись, другой раб, подкравшись сзади, схватил его за длинный плащ. Острая, обжигающая боль пронзила плечо–раскаленные докрасна когти глубоко впились в плоть, цепляясь за мышцы. —Нам нужно отступать! Пока еще есть куда! –закричал Люциан, с силой вырываясь из цепких лап, чувствуя, как липкая, горячая «кровь» медленно сочится по его спине, пропитывая ткань. Он почти в упор выстрелил в лицо схватившему его чудовищу. —Здесь их чертова туча! Прорваться сквозь такое кольцо мы не сможем! Август, могучим ударом в грудь отбросив очередного нападавшего, на мгновение замер, чтобы окинуть взглядом ситуацию. Его глаза, опытные и зоркие, метнулись к единственному узкому, едва заметному проходу между скал–но он уже был надежно перекрыт тремя новыми, свежими фигурами. Его лицо, покрытое слоем пыли и каплями пота, исказилось в гримасе чистой, неподдельной ярости и горького осознания полной, казалось бы, безвыходности их положения. —Некуда отступать, Люциан! –его голос был хриплым от напряжения и ярости. —Они окружили нас со всех сторон! Кольцо сомкнулось! Ситуация в считанные секунды стала по-настоящему отчаянной, критической. Они стояли спиной к спине, в самой что ни на есть классической позе обреченных, отбиваясь от наседающих со всех сторон пылающих кошмаров. Август тяжело, порывисто дышал, его могучие удары молотом, хоть и не теряли своей сокрушительной силы, но уже не имели прежней, неудержимой мощи. Люциан чувствовал, как кровь сочится по его спине, ослабляя его, затуманивая сознание. Вот так все и закончится? В каком-то пыльном, никому не известном каньоне, растерзанными жалкими рабами того, кого мы сами, по своей глупости и наивности, призвали в этот мир? Черное, липкое, удушающее отчаяние, холодной волной поднялось из самой глубины его существа, сдавив горло. И в этот самый миг, когда казалось, что последние врата надежды захлопнулись перед ними навеки, из самой густой, непроглядной тени под нависающей скалой, там, где секунду назад не было абсолютно ничего, кроме камня и мрака, шагнула фигура. Она была высокой, подтянутой, мускулистой, и двигалась она с убийственной, почти сверхъестественной грацией и невероятной, головокружительной скоростью. На голове–потертая, пыльная шляпа с широкими полями, низко, почти на самые глаза, надвинутая на лицо. Само лицо было скрыто до самых скул темной, плотной банданой. На груди, поверх длинного, пыльного плаща, тускло, но уверенно блестел звездный значок шерифа–насмешка ли над законом или символом какой-то своей, извращенной правды? В его руках–два длинных, изогнутых, как клыки саблезубого тигра, ножа, которые сверкали в ослепительном солнечном свете, словно были выкованы из самого чистого льда. Он не издавал ни единого крика. Не бросал громких предупреждений. Он просто вмешался. Ворвался в бойню, словно самый настоящий вихрь, смерч смерти и разрушения. Его ножи мелькали в воздухе ослепительными серебристыми молниями, они не рубили с размаху, а работали с хирургической, пугающей точностью–перерезая «сухожилия», вонзаясь в узкие щели в магмовой броне, в самое основание черепа. Он двигался между рабами Грегора так, будто они были не живыми противниками, а всего лишь неподвижными статуями, а он– той самой неумолимой силой, что приводит в движение сам мир. Магмовые подчиненные падали один за другим, не издавая ни звука, лишь с тихим, предсмертным хрипом и коротким шипением угасающей, остывающей магмы. Их магическая связь с хозяином, их тупая, неконтролируемая ярость–ничего не значили перед этой хладнокровной, отточенной до автоматизма смертоносностью. За какие-то считанные секунды невыносимое давление ослабло. Плотное кольцо разомкнулось, в нем образовались бреши. Оставшиеся в живых рабы, словно почувствовав на инстинктивном уровне нечто куда более страшное и неумолимое, чем их собственный хозяин, начали в панике отступать обратно в темные, спасительные расщелины, шипя и оскаливаясь, словно затравленные звери. Люциан и Август, потрясенные до самого основания, едва переводя дыхание, тяжело опираясь на свое оружие, смотрели на незнакомца, не в силах вымолвить ни слова. Тот стоял неподвижно среди разбросанных тел, его ножи были чисты, на них не было ни единой капли темной, отвратительной крови. Он медленно, с холодным спокойствием, повернулся к ним. Ветер, гуляющий по каньону, шевельнул полы его длинного плаща. Люциан, превозмогая пронзительную боль в плече и предательскую дрожь в ослабевших ногах, сделал шаг вперед. Его рука все еще сжимала Алый Прицел, но теперь не для угрозы–лишь для опоры, чтобы просто устоять на ногах. Чистейшее, неподдельное удивление в его глазах смешивалось с привычной, глубоко сидящей настороженностью. Кто… кто он? Такой скорости, такого смертоносного мастерства… Кто он? Охотник за головами? Призрак, порожденный самой пустошью? —Кто… кто ты? – выдохнул он, не в силах скрыть своего полного, абсолютного замешательства. Незнакомец медленно, с театральной, почти издевательской неспешностью, поднял руку. Не к рукоятям ножей, не для угрозы. К своему лицу. Он сдернул темную, плотную бандану, обнажив нижнюю часть лица – жесткий, решительный, с легкой ямочкой подбородок, тонкие, сжатые в узкую полоску губы, тронутые легкой, почти неуловимой, но от того не менее зловещей усмешкой. Затем, тем же плавным движением, он снял с головы свою потертую шляпу. И тогда они увидели его полностью, без каких-либо укрытий. Лицо, изборожденное не боевыми шрамами, а глубокими морщинами неограниченной власти и холодного, безжалостного расчета. Глаза, серые, стальные и острые, как скальпель опытного хирурга, в которых читался ни страх, ни сострадание, ни даже любопытство, а лишь ледяная, непоколебимая уверенность в себе и… странное, непонятное удовлетворение от происходящего. Его голос, когда он наконец заговорил, был низким, бархатистым, обволакивающим, как дым от дорогой сигары, но в самом его тембре, в интонациях, звенела закаленная сталь. —Неужто не узнаете, братья? –произнес он, и в его ровном, спокойном тоне явственно слышалась легкая, почти театральная, но откровенно недобрая насмешка. —Или пять долгих лет скитаний по этой богом забытой пустоши окончательно стерли из вашей памяти лица былых союзников? Люциан замер на месте, словно вкопанный. Его глаза расширились от шока, зрачки сузились до размеров булавочных головок. В памяти, словно ударом молнии, высветилось знакомое, надменное, всегда полное сознания собственного превосходства лицо. Лицо человека, для которого власть была не средством для достижения целей, а единственной, самодостаточной целью всего существования. Лицо, которое он не видел с того самого, рокового дня их раздора. Не может быть… Это невозможно… —Лион? –это имя сорвалось с его губ едва слышным, прерывистым шепотом, полным самого настоящего, неподдельного неверия. Август, стоявший рядом с ним, резко, по-солдатски выпрямился, его рука инстинктивно, с привычной силой сжала рукоять его молота. Прежняя настороженность в одно мгновение сменилась шоком, граничащим с оторопью. —Кровавый Деспот… –пробормотал Август, его взгляд, тяжелый и подозрительный, сканировал фигуру незнакомца с ног до головы, выискивая малейший намек на подвох, на обман. —Мы думали… –он запнулся, не в силах подобрать нужных слов. —Думали, я сгинул? Бесследно канул в Лету? –Лион легко, почти играючи, закончил за него фразу, его тонкая, хищная усмешка стала чуть шире, но до его холодных, стальных глаз она так и не добралась. —Или, быть может, полагали, что я, подобно трусливой крысе, сбежал с поля боя в тот самый миг, когда наше былое пламя так бесславно погасло? –Он сделал один, но уверенный шаг ближе к ним, его походка была плавной, кошачьей, уверенной, как у хищника, который точно знает, что он–единственный и полноправный хозяин на этой территории. —Время, братья мои, и преходящая немощь–это лишь иллюзии, придуманные для слабых духом, для тех, кто не способен взять свою судьбу в собственные руки. Истинная, непреходящая сила, –он слегка, с характерным стуком, постучал согнутым пальцем по своей груди, как раз в том месте, где тускло поблескивал значок шерифа, —она находится здесь. В силе воли. В железном понимании того, что выживает в этом мире лишь тот, кто умеет терпеливо ждать своего часа и бить наверняка, без сомнений и жалости. А я пришел… –он медленно, с преувеличенной важностью, оглядел их потрепанные, покрытые пылью и кровью фигуры, разбитые надежды, читающиеся в их глазах, —…потому что этот самый час, наконец, пробил. И я знаю, где найти остальных. Знаю тропу. Нужно идти. Немедля. Без лишних раздумий. К нашей последней битве. Или к окончательному, бесповоротному забвению. Выбор, как это всегда и бывает, остается за вами. Люциан и Август переглянулись. Всего на одно короткое мгновение. Но в их глазах, еще секунду назад полных отчаяния, физической боли и предсмертной усталости, вспыхнуло нечто новое, ранее недоступное. Осторожное, пока еще сомневающееся, не верящее до конца в происходящее, но–надежда. И не просто надежда на спасение. Это было признание. Пусть горькое, вынужденное, но признание. Как бы ни был опасен Лион, как бы ни напоминал он своей холодной расчетливостью и хищными повадками ядовитую змею, его слова, его появление били точно в цель. Он был силой. Знакомой, предсказуемой в своей непредсказуемости и безжалостности. И он предлагал им не иллюзию, а конкретный, осязаемый путь. Их хрупкий, только что зародившийся союз, основанный на взаимной нужде и общей, смертельной угрозе, в этот самый миг получил новое, тревожное, но от того не менее весомое измерение. Они не были больше просто двое. Теперь их было трое. И впереди, сквозь пыль и кровь старого Техаса, маячила уже не просто очередная битва. Маячила настоящая, полномасштабная война. Война за само право на существован После того кошмарного каньона, который теперь навсегда будет пахнуть для них гарью, кровью и смертью, после адской схватки и этого чудесного, но от того не менее пугающего спасения, дорога казалась бесконечной, выматывающей душу. Ноги стали тяжелыми, как будто их отлили из свинца, раны, затянутые на скорую руку, ныли и саднили, а сами души были выжаты досуха, словно выжатая тряпка. Но глубоко в груди, под толстым слоем физической усталости и морального истощения, все же тлел, не желая угасать, тот самый маленький, но упрямый огонек–причудливая смесь новой надежды, старой тревоги и неукротимой решимости. Они шли молча, каждый погруженный в свои невеселые думы. Лион–чуть впереди, его фигура в длинном плаще была прямой, не знающей ни усталости, ни сомнений, словно высеченной из гранита. Люциан и Август–позади, сохраняя почтительную, а может быть, и опасливую дистанцию. И вот, на самом горизонте, словно мираж, рожденный самой пустыней, показались редкие, но такие желанные огни. Небольшая, затерянная среди бесчисленных холмов деревушка. Знакомая, убогая, жалкая, но несомненный признак жизни, свидетельство того, что они еще не совсем одни в этом мире. Знакомая, яркая, хоть и изрядно облупившаяся, ограда, грязная, немощеная главная улица, и в самом ее конце–та самая, почти мифическая таверна «Последний Шанс». Место, где когда-то, в былые, лучшие времена, собирались не только местные жители, но и те, кто еще верил, что в этом жестоком мире можно что-то изменить. Или, по крайней мере, найти временное забвение на дне глиняной кружки. Когда они, отворив тяжелую, скрипучую дверь, переступили порог, их встретила плотная, почти осязаемая волна теплого, спертого воздуха, густо замешанного на стойком запахе дешевого виски, человеческого пота, жареной на сале дичи и едкого табачного дыма. Шум голосов, изредка прерываемый сиплым смехом, звон кружек–вся эта уютная, живая, бытовая картина была таким разительным, почти болезненным контрастом суровой, безжалостной реальности их пути. В самом дальнем углу, у потрескивающего, несмотря на общую духоту, камина, сидела небольшая, плотно сбившаяся кучка людей: местные старожилы с потухшими, ничего не выражающими глазами; запыленные, усталые путники; и пара сурового, отталкивающего вида мужчин с хорошо заметным оружием на поясах–наемники или такие же, как они, беглецы от закона и от самих себя. За массивной, потертой стойкой, лениво вытирая глиняную кружку грязной, засаленной тряпкой, стоял сам хозяин заведения–пожилой, лысоватый мужчина с мудрыми, но бесконечно усталыми, видавшими виды глазами. Все звали его Элайя. Люциан, Август и Лион, привлекая к себе настороженные, исподлобья взгляды своим диким, потрепанным видом,покрытые пылью и пятнами запекшейся крови одежда, усталые, загорелые лица,не спеша направились к единственному свободному столу в самом темном, дальнем углу. Они опустились на жесткие, неуютные лавки с тихими, не скрываемыми стонами усталости. Тишина, воцарившаяся за их столом, была недолгой, но Люциан отлично чувствовал на себе тяжесть чужих, недобрых взглядов. —Нам нужно собрать их, –первым, нарушив тягостное молчание, произнес Люциан. Он обвел задумчивым взглядом все помещение таверны, но искал он не здесь и не сейчас, а в другом измерении –в пространстве своей памяти. —Всех, кто еще остался. Крейтона, Врана, Геральта… всех, кто еще дышит, кто способен держать в руках оружие и помнит, как им пользоваться. –Он выглядел смертельно уставшим, глубокие тени легли под его глазами, но сама решимость, читавшаяся в них, не угасала, а, казалось, лишь крепла. —Если мы хотим хоть как-то остановить то, что надвигается на этот мир… если мы хотим дать хоть кому-то, хоть малейший шанс выжить в грядущем аду… нам нужна вся сила, что когда-то звалась Пламенем Пустоши. Хотя бы ее десятая, ее сотая часть. Август, молча разминая онемевшую, затекшую руку, лишь кивнул в ответ. Его взгляд был практичен, лишен какой бы то ни было романтики. —Так и есть, –согласился он, его голос был ровным и спокойным. —Но просто найти их, отыскать в этой бескрайней пустоши–этого мало. Капля в море. Нам нужен план. Четкий, выверенный, неумолимый, как удар моего молота. Где искать каждого из них? В каких уголках этого проклятого края они могли затаиться? Кто из них за эти годы не превратился в того, с кем мы сами ни за что не захотим идти плечом к плечу? И, наконец, самый главный вопрос: кто, кроме нас троих, еще готов встать против надвигающейся Тьмы, а не искать в ее грядущем царстве свою, сиюминутную выгоду? –Он перевел свой тяжелый, вопрошающий взгляд на Лиона, и в этом взгляде читался немой, но красноречивый вопрос: —И какую же, скажи на милость, роль в этом грандиозном плане собираешься играть ты, Кровавый Деспот? Лион, неспеша откинувшись на жесткую спинку лавки, снял свою шляпу и положил ее на грубую, деревянную поверхность стола. Его длинные, ухоженные пальцы принялись барабанить по дереву, отбивая какую-то странную, нервную дробь. Холодная, расчетливая улыбка тронула его тонкие, сжатые губы. —В этом мире, товарищи, –заговорил он мягко, почти интимно, но так, что его слова, словно отточенный клинок, без труда резали собой весь окружающий шум таверны, —всегда, во все времена, находились те, кто предпочитает твердому свету зыбкие, но надежные тени. Кто прячется не только от закона и таких головорезов, как мы, но и от всей этой магии, от навязчивого грохота надвигающейся бури. Они есть. Я знаю это точно. Следопыты. Информаторы. Бывшие солдаты, уставшие от чужих войн. Простые люди, у которых еще есть что терять в этой жизни. –Он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь произведенным эффектом, вниманием, которое было приковано к нему. —Скоро, очень скоро, я покажу вам ту самую тропу. Тропу, ведущую туда, где еще теплится, как последний уголек в остывающем камине, настоящее сопротивление. Где по вечерам собираются те, кто еще не сломался, не преклонил колени. Кто молча, в тени, ж дет своего сигнала. Или… своего вождя. Старый Элайя, молча поднеся им три глиняные кружки с мутной, плохо пахнущей жидкостью, наклонился к их столу чуть ближе, и его шепот, едва слышный под общим гомоном, был полон старческого скепсиса и немого предостережения: —Кому верить-то в наши-то лихие времена, а, путники? –его мудрые, уставшие глаза метались между их лицами, выискивая хоть крупицу правды. —Тени там, на этих тропах, давно уже сплелись с правдой в тугой, неразрывный узел. Заядлые предатели легко ряжаются в героев, а искатели легкой поживы с охотой прикидываются мучениками, лишь бы заполучить доверие да выгоду. Одно слово–пустошь. Все в ней перемешалось, будто в самом что ни на есть дьявольском котле. Один неверный шаг, одно неверное слово–и окажетесь на том свете, даже не успев понять, кто же вас подставил. Люциан поднял руку, не резко, но властно, требуя тишины и внимания. Его движение, отточенное годами лидерства, привлекло взгляды даже с самых отдаленных столиков. В его позе, во внезапно выпрямившейся спине, во взгляде, в котором вдруг вспыхнули отблески былого командира, появилась неоспоримая сила. —Время, –произнес он громко, ясно, так что его слова прозвучали на всю притихшую на мгновение таверну, —наш злейший враг. Оно работает на него, на Грегора, выжигая последние островки сопротивления. Но я все еще верю. Верю в силу единства. В силу тех уз, что когда-то связывали нас крепче любой крови, любого родства. –Он обвел взглядом зал, а затем перевел его на Августа, а потом на Лиона, и в его взгляде был не только вызов, но и призыв, обращенный к ним самим. —Мы можем поднять их. Тех, кто, как и мы, еще помнит вкус братства. Кто не забыл, какая цена у свободы и что мы теряем, отсиживаясь по углам. Но для этого… –он сжал кулак на столе, и костяшки его пальцев снова побелели, —…нам нужно начать не с поиска солдат. А с поиска наших. Наших товарищей. Наших братьев. Только тогда, когда мы снова станем ядром, мы сможем стать настоящим сопротивлением. Последней надеждой для тех, у кого ее не осталось. Август потер подбородок, ощущая колючую щетину. Его практичный, инженерный ум взвешивал каждое слово Лиона, каждую нотку в голосе Элайи. —Тогда что же, –спросил он, глядя в первую очередь на Лиона, —отправляемся по этой таинственной тропе немедленно? Или за этой тенью скрываются подводные камни, о которых нам стоит узнать прежде, чем ступить на путь, ведущий, как я понимаю, в самое сердце тьмы? Лион улыбнулся. Но это была не простая улыбка–это был оскал хищника, почующего близкую добычу. В его глазах, холодных и расчетливых, вспыхнул откровенно хищный, алчный блеск. Он медленно встал, опираясь ладонями о стол, и его фигура, высокая и доминирующая, затмила собой сидящих. —Есть одна вещь, братья, –его голос понизился до интимного, заговорщического шепота, но от этого стал лишь опаснее и весомее, —ключ. Не просто к нашим потерянным овцам. К самой победе. Или, по крайней мере, к единственному шансу на нее. –Он выдержал драматическую паузу, давая словам просочиться в самое сознание. —Проводник. Не человек. Артефакт. Древний, как сама эта земля, и всевидящий, как око самого провидения. Он спрятан в самом сердце континента, в месте, о котором позабыли даже карты, и которое охраняется… –он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, —…не сторожами из плоти и крови. Забвением. Ловушками, что расставило само время. И кое-чем похуже, о чем в приличном обществе не говорят вслух. Его сила–единственный свет, способный ослепить Древнего, лишить его главного преимущества. Найти его–наш первый истинный шаг к войне. И шаг этот будет самым опасным из всех, что нам предстоит сделать. Люциан и Август снова обменялись взглядом. В нем не было страха, не было слепой веры. Было понимание. Трезвое, холодное, принятое. Путь, который им открывал Лион, был не просто дорогой к старым союзникам. Это был прыжок в бездну. В мир древних тайн, смертельных ловушек и таких искушений, перед которыми они когда-то уже пали. Но альтернативы не было. Люциан отпил глоток из своей кружки. Жидкость обожгла горло, но он не поморщился. Он поставил кружку на стол с таким стуком, что даже Лион перестал улыбаться. —Хорошо, –сказал Люциан, и в его голосе не осталось ни тени сомнений. —Мы идем за этим… проводником. Но не слепо. Мы идем туда, чтобы найти не только его. Мы идем, чтобы по пути найти и их. Каждого, кого сможем. Этот артефакт–приманка. Приманка для Грегора, да. Но и для них тоже. Для тех, у кого еще хватит духу пойти на самый отчаянный шаг. Август кивнул, и в его глазах читалось мрачная решимость. —Тогда нам нужны припасы. Боеприпасы. Информация. Мы не можем идти туда, как на убой. —Информацией я обеспечу, –тут же откликнулся Лион, снова надевая свою шляпу и отбрасывая тень на лицо. —У меня есть люди. Не многие, но верные. Они знают тропы. Знают, где искать слухи. Через три дня. На перекрестке у Высохшего Каньона. Не опаздывайте. Он повернулся и, не прощаясь, направился к выходу, его плащ развевался за ним, как черное знамя. Люциан и Август еще несколько минут сидели в тишине, допивая свое пойло. Гам в таверне постепенно возобновился, но теперь их никто не трогал. Между ними и остальным миром снова возникла невидимая стена. —Ты веришь ему? –наконец тихо спросил Август. —Я верю в то, что у нас нет выбора, –так же тихо ответил Люциан. —И верю в то, что он слишком любит власть, чтобы просто так отдать нас Грегору. Пока мы ему нужны, мы в относительной безопасности. —А потом? —Потом посмотрим, кто кого переиграет. Они поднялись из-за стола. Усталость никуда не делась, но теперь она была другого свойства–не парализующая, а мобилизующая. У них был план. Пусть безумный, пусть опасный, но план. И три дня на подготовку. Выйдя на улицу, они оказались в объятияи наступающих сумерек. Длинные тени сливались в одну сплошную фиолетовую пелену, на востоке загорались первые, самые яркие звезды. Воздух остыл, и в нем снова зазвучал одинокий, пронзительный вой ветра в пустошах. —Три дня, –сказал Август, глядя на темнеющий горизонт. —Мало. —Достаточно, –возразил Люциан, поправляя Алый Прицел на плече. —Достаточно, чтобы вспомнить, кто мы такие. И чтобы они вспомнили это же. Они не стали искать ночлега в деревне. Слишком много глаз, слишком много ушей. Вместо этого они двинулись к окраине, к старому, заброшенному хлеву, что стоял поодаль. Это была не крепость, не дом. Но это было укрытие. Место, где можно было перевести дух, проверить оружие и, глядя на карту звездного неба, которую Люциан помнил с детства, наметить первый шаг в грядущую тьму.