Глава 2:Пробуждение тайн лесных ветров

Последние лучи солнца, словно окровавленное золото, цеплялись за вершины сосен-великанов, окаймлявших чащу. Пустоши Техаса с их выжженной, безжизненной равниной остались позади, словно дверь в другой мир захлопнулась у них за спиной. Теперь их окружал древний, дышащий лес, чьи влажные, насыщенные запахом прелой листвы, сырой глины и цветущего папоротника объятия казались одновременно и убежищем, и ловушкой. Воздух, густой и тяжелый, обволакивал каждого, как саван, наполненный шепотами. Это не был шелест листьев в знакомом понимании–скорее, это было бормотание самого леса, перешептывание невидимых существ, скрип старых сучьев, похожий на скрежет костей. Тропа под ногами, едва заметная, казалась не протоптанной людьми, а проступающей сквозь время и память земли лишь для тех, кого лес счел достойным или кому суждено было заблудиться в его зеленом лабиринте навеки. Люциан шагал первым, его черный костюм ковбоя, украшенный ремнями и патронташем, сливался с наступающими сумерками. Его правая рука, затянутая в кожаную перчатку, инстинктивно ложилась на холодный, знакомый приклад Алого Прицела, закинутого за спину. Каждый его шаг отдавался глухим стуком в висках, настойчивым эхом, сливающимся с ритмом его сердца. Внутри, под грудной клеткой, тлели и перекатывались раскаленные угли–вечный спутник, его и дар, и проклятие. Он чувствовал ту самую невидимую энергию, о которой говорил Август–она висела в воздухе, как густой мед, обволакивала разум, тянула вперед с силой древнего магнита. Это место… оно живое. И оно не просто наблюдает. Оно судит. Чувствует мою боль, мой гнев. Чувствует пламя внутри, –пронеслось в его голове. Он сжал зубы, заставив себя сосредоточиться на извивающейся впереди тени тропы. Этот лес был не просто скоплением деревьев; он был храмом, воздвигнутым в честь забытых богов, библиотекой, чьи фолианты были написаны не чернилами, а самой плотью природы, корой и соком. Август, шедший следом, тяжело опирался на свой Молот Правосудия, используя его как посох. Его механическая рука, огромная красно-золотая клешня, издавала тихий щелкающий звук при каждом движении. Его глаза, привыкшие к ясным линиям наковальни и раскаленного металла, с беспокойством и профессиональным любопытством впитывали хаотичную, дикую красоту вокруг. Он вслушивался в гул, в шепоты, пытаясь найти в них структуру, логику, подобную структуре сплава. —Тишина здесь обманчива, –проговорил он, наконец, нарушая затянувшееся молчание. Его голос прозвучал приглушенно, будто поглощенный мхом. —Она не пуста. Она наполнена… знанием. Древним, как сама скала под нашими ногами. Если Вран все еще здесь, он не просто скрывается. Он стал частью этого. Возможно, он и есть тот, кто диктует лесу, что шептать. Лион, замыкавший шествие, фыркнул. Его тень, отбрасываемая низким солнцем, была длинной и уродливой. Пальцы в белых перчатках нервно барабанили по рукояти «Кровожадного Револьвера» у бедра. Его широкополая шляпа скрывала лицо, но в каждом его движении читалось напряжение хищника, зашедшего на чужую территорию. —Знания, шепоты… –его голос был резок, как удар хлыста. —Все это дым, за которым прячутся слабаки. Есть сила, а есть слабость. Этот шаман либо обладает силой, которая нам нужна, либо он–слабость, которую следует устранить, если станет помехой. Меня не интересуют его танцы с духами. Меня интересует результат. Люциан не оборачивался, но его плечи напряглись. Именно такой подход все и разрушил пять лет назад. И он ничему не научился. С каждым их шагом вглубь лес менялся, становился более плотным, более осознанным. Стволы многовековых дубов, покрытые бородатыми лишайниками, образовывали на коре причудливые узоры, напоминавшие то ли руны, то ли карты звездного неба, которые, казалось, плавно перетекали, если на них смотреть слишком долго. Ветви, сплетаясь высоко над головой, создавали непроницаемый полог, сквозь который пробивались лишь одинокие лучи света, падавшие на бурелом и папоротники, словно пятна жидкого золота. А шепот… он становился громче, отчетливее. Теперь в нем можно было различить отдельные звуки, похожие на слова, на обрывки фраз на языке, который человеческое ухо слышало лишь в забытых снах. Тропа привела их к месту, где когда-то была развилка. Теперь это была лишь груда опрокинутых, покрытых мхом камней, уложенных когда-то то ли людьми, то ли иной расой. Ветер, находивший здесь лазейку, свободно гулял среди развалин, завывая в пустотах и расщелинах. Его звуки были неестественными–мелодия, сыгранная на расстроенных инструментах, бормотание, полное не то угрозы, не то предупреждения. Август замедлил шаг, его взгляд, острый и цепкий, скользнул по едва заметным вмятинам на земле, по свежим, на его взгляд, сломам на ветвях кустарника. Он поднял голову, втянул воздух, словно пробуя его на вкус. —Здесь, –сказал он твердо, указывая своей механической клешней не на широкую, хорошо освещенную просеку, что звала к ложному спокойствию, а на узкую, почти полностью скрытую свисающими лианами и колючим кустарником тропинку. Она уходила в непроглядную тьму, в самую сердцевину древней чащи. —Следы ведут сюда. Они старые, но… свежие. Он здесь. И он знает, что мы идем. Погружение в эту зеленую щель было похоже на нырок в ледяную, живую воду. Воздух стал влажным и спертым, свет почти полностью исчез, сменившись жутковатым зеленоватым полумраком. Корни деревьев, толстые, как туловища удавов, оплетали тропу, образуя то арки, то тесные низкие тоннели, через которые приходилось пробираться почти на четвереньках. Камни под ногами, покрытые бархатистым мхом, казались слишком гладкими, слишком правильными, будто их укладывала разумная рука, создавая путь, который вел лишь в одном направлении–вглубь. —Чертова ловушка, –проворчал Лион, с силой отшвыривая колючую ветвь, царапнувшую его плащ. —Я ненавижу эту тесноту. Ненавижу этот запах тления. Здесь нельзя развернуться, нельзя увидеть врага, пока он не вонзит тебе в горло кинжал. —Возможно, в этом и есть замысел, –отозвался Август, с трудом протискивая свое массивное тело между двумя стволами. —Лес проверяет нас. Нашу решимость. Нашу ловкость. Он отсеивает слабых. Или неосторожных. Люциан молчал, экономя силы. Он чувствовал, как пламя внутри него, обычно дремавшее углями, начинало беспокойно шевелиться, отвечая на древнюю, первозданную магию, что пропитывала каждую песчинку почвы, каждую каплю сока. Его правый глаз, пылающий вечным огнем, отбрасывал слабый отсвет на стволы деревьев. Оно испытывает нас. Но не только на силу. Оно чувствует… тень во мне. Ту самую, что я ношу с собой. Испытание не заставило себя ждать. Сквозь монотонный гул жизни леса внезапно прорвался новый, чуждый звук–тяжелые, глухие удары, словно по пустотелому стволу бил гигантский молот, и ему вторил треск ломающейся древесины. Звуки приближались, нарастая с каждой секундой, заполняя собой пространство, становясь угрожающе громкими, гулкими, многочисленными. Руки всех троих молниеносно потянулись к оружию. И в этот момент чаща перед ними расступилась, открыв вид, от которого перехватило дыхание. Они вышли на берег узкого, но стремительного ручья. Вода в нем была на удивление кристально чистой и, как показалось, холодной даже в летний зной. Последние лучи солнца, пробившись сквозь редкий здесь разрыв в кронах, падали на воду, и мириады крошечных бликов, словно живые серебряные монетки, танцевали и переливались на каменистом дне. Это был оазис неземной красоты, застывшее мгновение безмятежности посреди мрачного, дышащего угрозой леса. Сам ручей словно манил их, шептал обещание, что на той стороне их ждут ответы, покой и спасение. —Вперед! –крикнул Люциан, и его голос, сорвавшийся громче, чем он хотел, разорвал заколдованную тишину. Но медлить было смерти подобно. Чувство опасности, исходившее от надвигающихся ударов, стало почти осязаемым. Троица, отбросив минутное очарование, бросилась к ручью, перепрыгивая с мокрого скользкого камня на камень. Их ждала не красота, а первобытная ярость. Едва Лион, шедший последним, ступил на противоположный берег, земля под их ногами вздыбилась. Из-под толстого слоя прелых листьев и мягкого, обманчивого мха, из трещин в старых, могучих корнях выползли стражи. Это были не просто животные и не просто растения. Это были древесные чудовища–гротескные воплощения гнева самого леса. Их тела были слеплены из живой, движущейся древесины, покрытой клочьями мха, ядовитыми лишайниками и острыми, как обсидиан, наростами коры. Одни, похожие на гигантских сороконожек, состояли из десятков сегментов с шипастыми конечностями, скрежещущими по камням. Другие, массивные, как медведи-големы, имели мощные стволы-туловища и сучковатые лапы, заканчивающиеся когтями из обломанных сучьев. Третьи извивались, как змеи, но толщиной в бочку, а их «головы» были сплетением острых, готовых к укусу ветвей. В пустотах их тел, там, где должны были быть глаза, пылал яростный, неземной зеленый или желтый огонь. Их рев был не просто звуком; это был низкий, дребезжащий гул, сотрясавший воздух и отдававшийся глубоко в костях. Запах свежесодранной коры, смолы и чего-то гнилостного ударил в ноздри, вызывая тошноту. —К бою! –проревел Люциан, уже срывая с плеча Алый Прицел. Заветный механизм винтовки щелкнул с выверенной четкостью, посылая патрон в патронник. Лион был готов еще быстрее; его револьвер будто сам материализовался в его руке, дуло жадно искало первую жертву. Август, понимая, что в такой тесноте его молот бесполезен, швырнул на землю сверток, извлек промасленную ветошь и, чиркнув кресалом о стальную пластину на своей механической руке, зажег самодельный факел. Яркое, живое пламя вспыхнуло с шипением, отбрасывая дикие, пляшущие тени на стволы деревьев и изуродованные тела чудовищ, заставляя некоторых отступить с шипящим негодованием. Тесное пространство у ручья превратилось в адскую мясорубку. Древесные стражи нападали с немыслимой, нерассуждающей яростью. Люциан стрелял с холодной, хирургической точностью. Каждый выстрел винтовки был выверен–пуля находила «глаз» или ключевое сочленение, откуда раздавался удовлетворяющий треск ломающейся древесины и раздавался пронзительный, полный боли визг. С каждым выстрелом пламя внутри него отзывалось жгучей волной, пробегавшей по венам. Жги! Преврати их в пепел! –шептал ему изнутри голос, соблазнительный и опасный. Но Люциан сжимал зубы, подавляя инстинкт, чувствуя, как жар разливается под кожей, угрожая вырваться наружу. Не сейчас. Не здесь. Лион стрелял быстро, почти не целясь, полагаясь на скорострельность и мощь своего оружия. Его пули с грохотом впивались в мощные стволы-туловища, откалывая куски коры и древесины, но часто не достигая жизненно важных центров. Его лицо, искаженное холодной яростью, было обращено к врагам. —Горите, твари! Горите в аду! –рычал он, и в его словах была не просто злость, а глубокая, почти физическая ненависть ко всему живому и дикому, что не подчинялось его воле. Август, размахивая факелом как дубинкой, отгонял щупальцевидные корни и более мелких тварей, пытавшихся подобраться с флангов. Жар пламени лизал его лицо, пахнул гарью и напоминал о его кузнечном горне, о мире, где все было понятно–металл, огонь, сила удара. Древесина должна гореть. Но здесь… здесь она слишком живая. И слишком злая Грохот выстрелов, треск ломающейся древесины, рев чудовищ, шипение огня–все слилось в оглушительную, хаотичную симфонию разрушения. Темнота, усугубляемая клубами дыма от факела, мелькающие тени, давящая духота–все это не давало и секунды передышки. Казалось, враги лезут из самой земли, из каждого дупла, из тени каждого дерева. Силы героев таяли, патроны не бесконечны. И вдруг, отбив особенно яростный натиск, они невольно отступили на несколько шагов назад–и оказались на небольшой, но ярко освещенной поляне. Она была подобна залу в зеленом соборе. И в центре ее, как древний алтарь, возвышалось дерево. Оно было мертво. Его исполинский, почерневший ствол, покрытый глубокими морщинами, уходил ввысь, где когда-то была крона, а теперь лишь несколько обломанных, скрюченных сучьев, словно костлявые пальцы, тянулись к небу. Но основание ствола было живо. На нем, вырезанные глубоко в коре или выжженные изнутри неземным огнем, горели сложные рунические символы. Они пульсировали тусклым, но недвусмысленным светом, и их ритм совпадал с ритмом биения самого леса. Это был не просто знак. Это были Врата. —Мы нашли его, –выдохнул Август, тяжело дыша. Его рука, сжимавшая факел, дрожала от напряжения. Глаза, узкие щелочки, впивались в руны, безуспешно пытаясь прочитать знакомые ему по кузнечным преданиям очертания. —Древний язык… язык самой земли. Вран здесь. За этой дверью. —Осталось только войти, –добавил Люциан, механически перезаряжая винтовку. Его взгляд скользил по пульсирующим символам, и он чувствовал, как на их зов откликается его внутренний огонь, начиная вибрировать в унисон. Порог. За ним,либо ответы, которые я ищу, либо гибель, которую я заслуживаю. Лион лишь хрипло усмехнулся, вытряхивая из барабана револьвера дымящиеся гильзы и с привычной ловкостью заряжая новые. —Входим. Что бы там ни пряталось, оно не сможет быть хуже этого чертова зверинца. Его глаза блестели не предвкушением знаний, а жаждой действия, желанием покончить с неопределенностью и наконец получить инструмент для достижения власти. Шаг за шагом, преодолевая усталость и остатки страха, они приблизились к древнему дереву-вратам. Руны засветились ярче, словно приветствуя их, воздух вокруг ствола заколебался, как над раскаленным камнем в знойный день. Они не знали, что ждет их по ту сторону, какие испытания и откровения готовит им сердце леса. Но пути назад не было. Люциан, как лидер, как тот, кто нес на себе самое тяжелое бремя, первым протянул руку к пульсирующему свету… …и мир перевернулся. Переход был мгновенным, но ошеломляющим до тошноты. Давящая теснота боя и чащи сменилась ощущением невероятного, бескрайнего простора. Они стояли не в лесу, а внутри его сконцентрированной, очищенной сущности. Стены вокруг них были сложены не из камня, а из переплетенных живых стволов и ветвей, покрытых густейшим, светящимся изнутри мхом и лианами с цветами неземной красоты. Это был гигантский, дышащий собор, возведенный самой природой. Воздух был кристально чист и свеж, напоен ароматом незнакомых цветов, влажной земли и озона–запахом чистой, неразбавленной магии. Свет здесь не имел видимого источника; он исходил отовсюду–от листьев, от мха, от грибов-симбиотов, мерцающих у корней. Он струился, переливаясь всеми оттенками изумрудного, золотого и серебряного, отбрасывая на стены и землю движущиеся, живые узоры, словно проекции гигантского калейдоскопа. Каждая ветка, каждый лист, каждая капля росы на паутинке, сверкающая как бриллиант, казалась наполненной собственным сознанием и тихо шептала на языке, который невозможно было понять умом, но можно было почувствовать каждой клеткой своего тела. Магия здесь была не инструментом, который применяют; она была самой тканью этого мира, его воздухом, его кровью. Но это ощущение блаженного, райского спокойствия было мимолетным. Воздух внезапно сгустился, наполнившись низким, зловещим гудением, исходившим со всех сторон сразу. Идиллический зеленый свет померк, вытесненный тревожными, пульсирующими всполохами багрового и лилового. Из густых зарослей папоротников, из-под навесов гигантских, ядовито ярких грибов, из щелей в живой стене выползли новые стражи–хранители внутреннего круга. Они были иными, нежели те, что остались снаружи. Их тела были сплетены из темного, почти черного дерева, покрытого скользкой, блестящей, как смола, субстанцией. Они напоминали хищных крабов или скорпионов чудовищных размеров, их панцири и многочисленные щупальца-хлысты были усеяны острыми, как бритва, шипами. На концах этих щупалец пульсировали и сочились капли ядовитой, маслянистой смолы. Их глаза–десятки бездушных точек горели не зеленым, а кроваво-красным, ненавидящим огнем. Их рев был не гулом, а пронзительным, леденящим душу визгом, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки. Запах гнили стал сладковато-приторным, тошнотворным, с примесью металла и серы. Герои инстинктивно сгруппировались, отступая к центру поляны, спиной друг к другу. Даже Лион почувствовал, как холодная, липкая полоса страха сдавила ему горло. Этот враг был иным–он был порождением не просто дикой природы, а извращенной, агрессивной магии самого сердца леса. Шансы выстоять в открытом бою казались ничтожными. Люциан вскинул Алый Прицел, но понимал,что против такой массы, в такой тесноте, его винтовка почти бесполезна. Придется… отпустить его? Выпустить пламя? Но я не смогу контролировать… я спалю все вокруг, включая нас… –отчаяние, острое и кислое, подкатило к горлу. И в этот миг, когда первые щупальца-клинки, сочащиеся ядом, уже занеслись для смертельного удара, из тени самого древнего дерева на поляне шагнул он. Вран Вуду. Он не вышел из укрытия–он материализовался из самой тени, из переплетения света и магии, словно был их неотъемлемой частью. Его высокая, худая фигура была облачена в плащ из грубой ткани и пестрых перьев. В его длинных, жилистых пальцах был сжат посох «Гнев Предков»; на его навершии, инкрустированном темными камнями, покоился высушенный череп мелкого зверька, в глазницах которого мерцал зеленый огонек. Лицо Врана, испещренное ритуальными шрамами и морщинами, было непроницаемой маской спокойствия, но его глаза… его глаза горели холодным, сосредоточенным, нечеловеческим светом накопленной силы. Без единого слова, без лишнего движения, Вран поднял посох. Воздух вокруг него вздрогнул и затрепетал. Из ничего, из самой пустоты, возникли руны–не вырезанные, не нарисованные, а сотканные из чистой магической энергии. Они вспыхнули в воздухе, яркие и сложные, начав вращаться вокруг него, складываясь в подвижные, пульсирующие защитные узоры. Его губы зашевелились, произнося слова на языке, от которого стыла кровь, звенело в ушах, а разум сжимался от древнего ужаса. Его голос был низким, ровным, полным нечеловеческой мощи и леденящего спокойствия, ужасающе диссонирующего с визгом чудовищ. Магия Врана вспыхнула ослепительной вспышкой. Руны рванулись вперед не как снаряды, а как живые, мыслящие сети, как щиты из силовых полей, как стены невидимого, но непроницаемого лабиринта. Щупальца чудовищ, занесенные для удара, наткнулись на невидимое препятствие и замерли, словно вязну в густой, быстро застывающей смоле. Чудовища взревели от ярости и бессилия, их кровавые глаза бешено вращались, пытаясь найти слабину в магических оковах. Они дергались, бились, но чем сильнее они рвались, тем плотнее и прочнее становились невидимые цепи, сковывающие их движение. Сам лес вокруг стонал от колоссального напряжения магического поединка. —Быстрее, за мной! –крикнул Вран, не опуская посоха. Его голос, полный власти, легко пробился сквозь гул битвы и рев монстров. Он сделал резкий, отточенный жест свободной рукой в сторону узкого, почти незаметного прохода между гигантскими, переплетенными корнями, которого секунду назад просто не существовало. Одновременно он вытянул другую руку в сторону троицы. От его длинных пальцев протянулись лучи того же изумрудного света, что и руны, и сформировали вокруг Люциана, Августа и Лиона полупрозрачный, мерцающий купол–защитный барьер, сплетенный из светящихся, вращающихся символов. Герои физически почувствовали, как вибрация яростных атак чудовищ, их удары по невидимым стенам, гасятся об эту оболочку, словно волны разбиваются о неприступный утес. Запах озона стал резким и едким. —Следуйте за мной! –повторил Вран, уже поворачиваясь и бегом устремляясь к спасительному проходу. Его фигура в развевающемся плаще мелькала среди корней и причудливых растений, уверенно ведя их сквозь хаос, словно он был единственным капитаном на этом корабле безумия. Вдохновленные его неожиданным появлением и подавляющей, почти божественной мощью, герои ринулись за ним. В груди Люциана, поверх усталости и страха, зажглась острая, болезненная искра надежды. Он спас нас… Он пришел. Значит, не все еще потеряно? Значит, в нем еще есть что-то от старого Врана? Август бежал, оглядываясь на сковывающую магию, его ум инженера и кузнеца с почтительным ужасом оценивал сложность и мощь этой работы. Такой контроль… такая сила… Это не просто шаманство. Это высшая инженерия духа. Лион бежал молча, его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Силен… Чертовски силен. И потому чертовски опасен. Но пока он ведет нас к цели, он полезен. А потом… потом посмотрим. Они верили, что Вран ведет их не просто от чудовищ, но и к знаниям, сокрытым в самом сердце его владений, к ответам, которые могли переломить ход их личных войн и дать им шанс против надвигающегося конца света. Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, живая стена леса снова расступилась, но на этот раз не в хаос, а в тихую, умиротворенную гавань. Перед ними, словно вырастая из переплетенных корней трех древних дубов-исполинов, стояло жилище Врана. Это было не строение в человеческом понимании; это было продолжение леса, его дитя и его храм. Стены были сплетены из живых, пульсирующих соком ветвей, крыша была покрыта плотным слоем мха и цветущих лиан, от которых исходил тонкий, сладковатый аромат. Вокруг хижины, на земле, на стволах стражей-деревьев, даже в самом воздухе над ней, медленно вращались и мерцали сложные рунические круги и символы–одновременно и защита, не пропускающая зло, и источник силы для хозяина. Сам воздух здесь был тише, спокойнее, гуще; магия в нем была не агрессивной, а оберегающей, убаюкивающей. Вран остановился на пороге своего дома, повернувшись к ним спиной. Он опустил посох, воткнув его концом в мягкую землю. Магический свет в его глазах поугас, но не исчез полностью, таясь в их глубинах, как тлеющие угли. Он медленно обернулся и окинул троицу долгим, пронизывающим, безразличным взглядом. В этом взгляде не было ни гостеприимства, ни радости от нежданной встречи. Лишь настороженность, глубокая, копившаяся веками усталость, и… старая, незаживающая рана, проступающая сквозь маску равнодушия. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, но в нем вибрировала неоспоримая сила, заставлявшая слушать и чувствовать свое ничтожество. —Зачем вы пришли сюда, –начал он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, —спустя столько лет? Что привело вас в мои владения, нарушив их покой и пробудив древних стражей, что дремлют в корнях этих деревьев? Тишина повисла в воздухе, густая и тягучая, нарушаемая лишь отдаленным, приглушенным гулом леса и едва слышным трепетанием магических рун, витающих вокруг хижины. Герои переглянулись, в глазах Люциана читалась усталость лидера, несущего неподъемный груз; во взгляде Августа–озабоченность мастера, видящего сложный механизм, готовый сломаться; во взгляде Лиона–холодная оценка тирана, вычисляющего, как подчинить или сломать эту силу. Именно Люциан сделал шаг вперед. Его Алый Прицел все еще был в его руках, но ствол он опустил, демонстрируя, пусть и с трудом, мирные намерения. Он встретил взгляд Врана, и его собственный голос, когда он заговорил, звучал хрипло, с надрывом, но и с несгибаемой твердостью. —Мы пришли за помощью, Вран. За помощью, которую больше негде искать. Той, что не купить за золото и не выменять за угрозы. Наш мир… то, что от него осталось после нашего развала… балансирует на краю гибели. Грегор–это не просто угроза, не очередной бандит или тиран. Это тьма из первозданных времен, пожирающая все на своем пути. Он–сама пустота, обретшая форму. Он уже стер с лица земли поселения, форты, целые общины. Он движется сюда, и ничто не может его остановить. –Люциан сделал паузу, сглатывая ком, вставший в горле. —Нам нужен всесторонний проводник. Артефакт или заклинание, что сможет указать путь не только к его логову, но и… к другим. К нашим бывшим товарищам. К тем, с кем мы когда-то стояли плечом к плечу. Без них, без всех нас, собранных вместе, десяти «искр», у нас нет ни единого шанса. Мир, твой лес, все это–прах. Мы пришли к тебе, потому что знаем,что только ты можешь создать такой проводник. Ты знаешь эти невидимые пути, эти нити, что связывают нас, несмотря на годы и предательства. Вран не отвечал сразу. Его лицо оставалось каменной маской, лишь легкая тень пробежала в глубине его темных глаз. Он медленно, не спеша, перевел взгляд с Люциана на Августа, затем на Лиона, чья рука все так же лежала на рукояти револьвера, будто приросла к ней. Когда шаман снова заговорил, его голос был тихим, но каждое слово обладало весом и четкостью резного камня. —Я отлично живу здесь. Отрезанный от бурь вашего мира. От его бесконечной алчности, его мелких предательств, его рек крови, что льются во имя призрачных идеалов и личной выгоды. –Он снова посмотрел прямо на Люциана, и в его взгляде вспыхнула та самая старая, знакомая обида, которую Люциан боялся увидеть. —Грегор… он призрак из прошлого, который не касается меня. Мои руны защищают это место прочнее, чем любые стены. Мои духи сторожат пороги. Он не пройдет. И я… я не собираюсь ввязываться в ваши войны. Я заплатил свою цену. Слишком высокую. За покой. Уходите. Пока можете. Люциан почувствовал, как знакомое, адское пламя гнева и отчаяния закипает у него в груди, угрожая вырваться наружу. Его пальцы, в перчатке и без, сжали приклад винтовки так, что кости затрещали. Он простоял несколько секунд в гнетущем, давящем молчании, пытаясь сдержать бурю эмоций, но когда заговорил снова, в его голосе прорвалась грубая, сбивчивая, полная боли интонация. —Почему? –его голос дрогнул, выдавая всю накопленную усталость. —Почему ты отказываешь? Мы пришли к тебе не как враги! Мы пришли за помощью, в которой отчаянно нуждаемся! Ты можешь нам помочь! Ты, лучше чем кто-либо, знаешь, что нам нужно! –Он сделал резкий шаг вперед, его пылающий правый глаз, казалось, стал ярче. —То, что произошло… пять лет назад… –Люциан с трудом выжал из себя эти слова, —Это была ошибка. Моя ошибка. Я был слеп, глуп, ослеплен эгоизмом и яростью. Я не видел дальше собственного носа, не понимал, во что это выльется, как это разобьет нас всех! –Его голос сорвался на высокой ноте, выдав всю глубину отчаяния. Как это разобьет тебя, старый друг, –пронеслось в голове, и эта мысль была мучительнее любого физического удара. —Но сейчас… сейчас речь не о прошлом! Речь о будущем! О выживании! О всем! Грегор не пощадит и этого места, Вран! Он испепелит твой лес, превратит твой покой в пепел! Поверь мне! Нам нужно снова объединиться. Все десять. Как тогда. Иначе не будет ничего! Ни твоего леса, ни твоего покоя, ни нашего будущего! Вран слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах Люциан уловил быструю, как вспышка молнии, искру чего-то–была ли это боль? Накопленный гнев? Мимолетная тень сомнения? Шаман медленно, с невозмутимым достоинством, поднял руку, ладонью вперед, в жесте, который отстранял не только слова, но и самих их носителей, их боль, их отчаянную надежду. —Умоляю вас. Уйдите. –Его голос стал твердым, как отполированный гранит, в нем не осталось и намека на колебания. —Мое время–это моя жизнь здесь, среди духов и древних знаков. Мои знания–неотъемлемая часть этого места, они вросли в эти корни. Грегор… если он и придет сюда, то встретит нечто большее, чем десять разобщенных, грызущихся между собой изгоев. Он не коснется меня. А вы… вы не убедите меня рисковать тем немногим, что у меня осталось, ради чужих целей и старых, как этот лес, обид. Мгновение тишины, натянутой, как тетива лука, готового выпустить смертоносную стрелу, разорвал резкий, сухой, металлический щелчок взведенного курка. Лион выхватил свой Кровожадный Револьвер, и теперь его дуло, черное и бездушное, было направлено прямо в переносицу Врана. Глаза тирана горели холодным, неконтролируемым бешенством, в них не осталось ничего человеческого. —Либо ты нам помогаешь, либо я всажу пулю в твою тупую голову прямо сейчас! –прошипел он, и его голос был насыщен чистой, нефильтрованной агрессией, шипящей, как раскаленное железо, опущенное в воду. —Выбор прост, колдун! Решай! Напряжение достигло точки кипения. Воздух вокруг Врана затрещал от сконцентрированной магической энергии, исходящей от него. Его глаза сузились до двух щелочек, в их глубинах вспыхнуло нечто древнее, опасное и абсолютно чуждое. На его тонких, покрытых шрамами губах появилась саркастическая, почти звериная усмешка. —Ха-ха-ха-ха,кретин! –его смех прозвучал саркастично и одновременно зловещее,а голос прозвучал ледяным ножом, рассекающим напряжение. —Ты что, забыл, как я тебя без особых усилий укладывал на лопатки без помощи своей магии? Когда ты еще был юнцом с переоцененными амбициями и не научился держать свой язык за зубами? –Вран не шелохнулся, не сделал ни шагу назад, но руны, охраняющие его хижину, вспыхнули ослепительно ярко, и воздух наполнился гудящей мощью. —Думаешь, твое примитивное железко сейчас что-то изменит? Ты все тот же быстрый на угрозы, но слепой к истинной силе, что тебя окружает. Лион не дрогнул. Его палец лежал на спусковом крючке, рука была тверда, как скала. Издевка в его голосе была острее отточенной стали: —Я не думаю. Я действую. Последний шанс. Поможешь или умрешь? Казалось, искра уже вспыхнула и сейчас пожар насилия поглотит всех. Лион дрожал мелкой дрожью–не от страха, а от всепоглощающей ярости и разочарования в этом упрямстве. Вран стоял непоколебимо, его магия клокотала вокруг него, готовая в мгновение ока превратить поляну в кромешный ад для одного наглого смертного. —Прошлое не прощено. И не будет прощено. Никогда. Но в самый критический момент, когда палец Лиона уже начал плавное, неотвратимое движение на спуске, Люциан молниеносно шагнул между ними. Его рука, сильная и обжигающе горячая даже через ткань рукава, с железной хваткой впилась в запястье Лиона, с силой отводя дуло револьвера в сторону, к земле. Его взгляд, полный не столько упрека, сколько бесконечной, вымотавшей усталости и горькой решимости, метнулся к Августу, а затем уставился на Врана. —Уходим, –произнес Люциан тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. Его голос был хриплым от сдерживаемых бурь. —Не надо тут устраивать кровавую бойню. Он не сдвинется с места. Он заковал себя в свои обиды и этот лес куда крепче, чем в свои магические руны. –Он посмотрел прямо на Врана, и в его взгляде читалась не злоба, а тяжелое, гнетущее разочарование. Упрямый, слепой вуду. Ты предпочел стать еще одним призраком в этом лесу, пока настоящий призрак сжигает мир за его пределами. —Мы только потеряем время… и, возможно, последние остатки наших жизней. Из-за его упрямства. Август и Лион замерли. Август взглянул на Лиона, потом на Люциана, и в его глазах мелькнуло понимание–понимание тщетности дальнейших угроз и смертельной опасности, которую таит в себе оскорбленный шаман в его логове. Даже Лион, сквозь пелену слепой ярости, увидел в глазах Люциана нечто, заставившее его замереть–железную, непоколебимую решимость и тень чего-то большего, чем просто гнев, что таилось за его горячей кожей и пылающим глазом. Молча, с тяжелым, сдавленным вздохом Августа и сдержанным, похожим на рычание проклятием Лиона, они развернулись, готовясь уйти туда, откуда пришли, обратно в объятия все еще враждебного и неспокойного леса. Вран не шелохнулся. Он стоял, как истукан, и смотрел им вслед. И в его взгляде уже не было ни магической мощи, ни холодного гнева. Там была лишь одна-единственная, старая, неизлечимая, проросшая сквозь душу ненависть, направленная в спину Люциана. Пять долгих лет не изгладили из памяти предательство, не затянули рану. Лесной шаман, обладающий силой, способной говорить с духами и повелевать древней магией, предпочел тень прошлого отчаянной, но необходимой борьбе за будущее. Он сделал свой выбор, обрекши себя на одиночество в зеленой тюрьме, пока за ее пределами мир готовился сгореть. Герои шли прочь, и тяжесть неудачи, горькой и окончательной, давила на их плечи с силой свинцовых плит. Без проводника Врана, без его рун, способных указать путь к разбросанным по пустошам бывшим соратникам, их миссия казалась не просто сложной–она становилась невозможной, безнадежной авантюрой. Тень Грегора сгущалась с каждым днём, а они оставались всего лишь троицей, затерянной в зеленом лабиринте, с разбитыми надеждами и растущим отчаянием. Но именно в этой горечи поражения, в этой несправедливости отказа, родилась новая, жестокая и отчаянная решимость. Если знание недоступно, им потребуется грубая сила. Если старые пути закрыты, они найдут новые. Или проложат их сами, сквозь кровь, огонь и пепел, оставляя за собой выжженную землю. Их судьба, как и судьба всего мира, висела на волоске, но пламя их воли–Люциана, Августа, даже Лиона–еще не угасло окончательно. Оно тлело, собираясь с силами, искало новый очаг, новую, пусть и отчаянную, точку приложения, чтобы разгореться снова, ярче и яростнее, перед лицом надвигающегося конца всех вещей. Пустоши ждали своего пламени, и теперь герои знали, что надеяться им не на кого. Только на себя, свои винтовки, свои молоты и ту тьму, что каждый из них носил внутри.