Глава 5:Пробуждение охотника.Часть 3

Тишина в тюремном коридоре после ухода Грегора была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вязкой и тягучей, как смола. Она впитывала в себя последние отзвуки того леденящего душу голоса, вбирала в себя страх, что витал в воздухе, смешанный с пылью и запахом гнили. И в самую сердцевину этой тишины, словно нож, вонзилось имя, которое Крейтон не произносил вслух долгие, долгие годы. Оно сорвалось с его губ не криком, а сдавленным, почти беззвучным шепотом, в котором причудливо и мучительно смешались шок, полное недоверие и та щемящая, ноющая ностальгия по временам, которые все они когда-то пытались забыть, похоронить в самых дальних уголках памяти, как хоронят опасную заразу. —Грейсон?.. В ушах у него зазвенело от внезапного, мощного прилива крови, ударившей в виски. Пальцы, действуя на чистом, отточенном тысячами схваток инстинкте, прежде чем он успел осознать это, сами собой сомкнулись на шершавых, привычных до каждой царапины рукоятях Солнца и Тени. Прохлада металла, всегда успокаивающая его, на этот раз не принесла облегчения. Спустя годы, здесь, в этом зловонном, пропитанным человеческими страданиями подземелье, среди крови, страха и отчаяния, он стоял лицом к лицу с призраком своего прошлого. Не метафорическим призраком, а самым что ни на есть реальным, плотью и кровью, от которого веяло таким же холодом, как от могильной плиты. Тень в дальнем конце коридора, там, где свет от мигающего факела почти полностью поглощался тьмой, шевельнулась. Она не просто сдвинулась; она уплотнилась, обрела форму и плоть. Из мрака, бесшумно, словно не касаясь грубых каменных плит пола, вышел высокий, худощавый мужчина. Его движения были плавными, отточенными, почти гипнотизирующими в своей грации–грации хищника, привыкшего подкрадываться к своей добрече по раскаленным пескам пустоши или по скрипящим половинам салунов. Это был Грейсон Несущий-смерть. Его лицо, как и много лет назад, скрывала плотная красная шарф-маска, багряное пятно в полумраке, оставляя на виду лишь пару глаз. И какие это были глаза. Холодные, безразличные, словно два обточенных осколка льда, вытащенных из самых глубоких расщелин ледника. В них не было ни капли теплоты, ни искры узнавания, лишь плоская, зеркальная поверхность, отражающая убожество тюремного подземелья и, вероятно, всю внутреннюю пустоту самого мстителя. Эти глаза, не спеша, с неспешной, почти ленивой оценкой бухгалтера, пересчитывающего монеты, скользнули по сгорбленной, испуганной фигуре Игнасио, задержались на Крейтоне, и охотник почувствовал на своей спине ледяной укол, будто к его позвоночнику прикоснулись острием кинжала, а затем, неотвратимо и тяжело, уставились на фигуру за решеткой, на Морского Пленника. На его руках, скрещенных на груди с неестественным, пугающим спокойствием, красовались те самые «Плавящиеся Когти»–сложные, замысловатые механические устройства с длинными, отполированными до смертоносного, голубоватого блеска стальными лезвиями. Даже в убогом, колеблющемся свете факела они обещали лишь мучительную, медленную кончину, а не быструю смерть. Голос Грейсона, когда он наконец решил нарушить молчание, был ровным, низким, монотонным и абсолютно, начисто лишенным каких-либо эмоций. Он звучал так, будто его владелец давно, навсегда забыл, что такое удивление, радость, гнев или даже простая, бытовая вежливость. Это был голос-инструмент, голос-констатация. —Крейтон? –произнес он, и это прозвучало как констатация погодного явления, не более значимого, чем сообщение о том, что на улице ветрено. Крейтон заставил себя сделать медленный, глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожащими руками. Воздух в легких был спертым и пыльным. —Что ты здесь делаешь, Грейсон? –выдохнул он, с видимым усилием опуская свою правую руку, которая сама собой, помимо его воли, потянулась к рукояти Тени. Его разум, острый и аналитический, лихорадочно работал, прочесывая уголки памяти, пытаясь вычислить, вывести формулу, объясняющую возможные причины появления мстителя здесь, в этой глухой, богом забытой тюрьме, в самый неподходящий, самый критический момент. —Прошло столько лет. Мы разошлись по разным тропам, каждый по своему пути, заливая свою боль, свои потери и свое отчаяние реками крови и тоннами пороха. Мы стали легендами и призраками одновременно. Зачем? Зачем тебе понадобилось появляться сейчас, когда над всем миром, над этой жалкой песчинкой, что зовется Техасом, сгустились тучи, куда более черные и губительные, чем все наши старые, ничтожные в глобальном масштабе обиды и распри? Грейсон не ответил сразу. Он сделал еще один бесшумный, скользящий шаг вперед, и его пронзительный, холодный взгляд, наконец, оторвался от Морского Пленника и уставился прямо на охотника, словно просверливая его насквозь, пытаясь заглянуть в самые потаенные уголки его души. —Я пришел за ним, –произнес он, и короткое, точное, почти микроскопическое движение его подбородка было красноречивее любых многословных, пространных объяснений. Его палец даже не пошевелился, оставаясь лежать на согнутой в локте руке, но каждый присутствующий в этой тесной, зловонной камере понял, на кого именно он указал. На демона. И тут, словно эхо, доносящееся из самых глубоких расщелин преисподней, из-за решетки раздался низкий, скрежещущий, утробный смех, уродливо искаженный массивным металлическим намордником. Звук был похож на скрип ржавых, веками не смазанных петель ворот самого ада, которые вот-вот, с грохотом, распахнутся, выпуская на волю все накопленное за века зло. Морской Пленник медленно, с театральным, раздражающим промедлением, поднял свою голову, и его бездонные, цвета самой морской пучины в самый яростный, девятибалльный шторм глаза сузились, сверкая не смирением или покорностью, а злобным, нетерпеливым, почти детским торжеством. —О, слепые, жалкие, ничтожные щенки, –просипел он, и его голос, даже приглушенный и искаженный намордником, вибрировал в спертом, пыльном, тяжелом воздухе, наполняя его древней, безразличной, вселенской силой, которой не было абсолютно никакого дела до мелких, сиюминутных людских распрей, обид и амбиций. —Вы все еще, до сих пор, не видите картину, целиком и полностью нарисованную перед вашими собственными носами? Это не вы, о великие воины, пришли за мной. Это я, в своем величайшем терпении, дождался вас. Наконец-то, спустя столько времени, нашлись достаточно сильные, отчаянные и, что самое главное, нуждающиеся в помощи руки, чтобы разбить эти жалкие, ничтожные оковы и вытащить меня из этой вонючей, слащавой, тесной темницы. Ваша суета, ваши мелкие войны, ваша слепая, бесполезная ярость друг на друга… все это, кажущееся вам таким важным, лишь инструменты, винтики в руках тех, кто старше, мудрее, терпеливее и могущественнее вас. Вы–пешки, дорогие мои, в великой игре, правила которой вам не дано не только понять, но даже просто увидеть. Игнасио, до этого момента наблюдавший за разворачивающейся драмой с лицом, выражавшим глубочайшую озабоченность и нарастающую, как волна перед штормом, тревогу, наконец не выдержал и шагнул вперед, пытаясь вклиниться, вставить слово в нарастающее, грозовое, почти осязаемое напряжение. Его доброе, уставшее, исчерканное морщинами лицо было бледным, как полотно, но в его глазах, глубоких и умных, горела искра решимости, последней попытки не допустить ненужного, бессмысленного кровопролития здесь, в этой яме. —Послушайте, может, нам всем стоит успокоиться, остыть, перевести дух и обсудить все как рациональные, здравомыслящие люди? –начал он, обращаясь больше к Крейтону, вкладывая в слова всю свою житейскую мудрость, но охотник резко, почти грубо, с неприкрытым раздражением, прервал его, не отводя своего пылающего взгляда от Грейсона. —Молчи, Игнасио. Это не твое дело. Это между нами, –отрезал Крейтон, и в его голосе прозвучала закаленная сталь, не оставляющая места для дискуссий или возражений. —Не лезь не в свое дело. Отойди. Бармен на мгновение замер, его глаза расширились от обиды и глубочайшего удивления, но, встретив стальной, не терпящий ни малейших пререканий взгляд Крейтона, он сжал губы, и все его тело как-то обмякло. Он отступил на шаг назад, в тень, в глубь коридора. Его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились под тяжестью этого отказа, под гнетом понимания, что его пытаются отстранить, но в самой глубине его мудрых, видевших многое на своем веку глаз, продолжал тлеть маленький, но упрямый огонек непокорности и тревоги. —Я не уйду отсюда без него, –холодно, без единой нотки эмоций, ровным тоном констатировал Грейсон, словно просто сообщал о неопровержимом законе мироздания, о том, что солнце всегда встает на востоке. Его пальцы, одетые в тонкие, но прочные черные перчатки, бесшумно, почти ласково провели по рукоятям своих смертоносных когтей, и тихий, но отчетливый, щелкающий звук механизма прозвучал в давящей тишине камеры как зловещий предвестник неминуемой смерти, ясно свидетельствуя о том, что оружие приведено в боевую готовность и жаждет прикоснуться к плоти. —Зачем? –голос Крейтона дрогнул от сдерживаемой, клокочущей где-то глубоко внутри ярости. Он всей душой ненавидел эти игры, эту недосказанность, эту глухую, непробиваемую стену, которую Грейсон всегда возводил вокруг себя, вокруг своих мотивов. —Для чего он тебе? Что ты задумал на этот раз, Грейсон? Какую новую, изощренную, кровавую цель ты преследуешь теперь? —Тебя это волновать не должно, Крейтон, –отрезал мститель, и в его глазах, видимых над маской, мелькнула быстрая, как вспышка, искра презрительного, почти оскорбительного равнодушия. —У меня свои счеты. Свои, глубоко личные цели. И он… –Грейсон снова кивнул в сторону клетки, —…он является ключом к их осуществлению. Единственным ключом. И я советую тебе не стоять на моем пути. Не сегодня. Этого было более чем достаточно. Терпение Крейтона, и так висевшее на тонком, как паутинка, волоске, лопнуло с оглушительным, сухим треском. Его рука, без малейшего предупреждения, молниеносно рванулась вниз, пальцы сомкнулись на шершавой, до боли знакомой, испещренной мелкими царапинами рукояти Солнца. Холодный металл был успокаивающим и твердым, как его собственная, несгибаемая воля. Он уже мысленно видел, как свинцовый заряд, горячий и неумолимый, прошивает насквозь грудь бывшего соратника, как то вечное, холодное безразличие на его лице, скрытом маской, наконец-то сменяется гримасой боли, удивления и, возможно, даже упрека. Он был готов, морально и физически, прикончить его здесь и сейчас, чтобы раз и навсегда, окончательно и бесповоротно, покончить с этой внезапной угрозой его планам, с этим живым, дышащим напоминанием о прошлом, которое все они когда-то поклялись оставить далеко позади. Но. В тот самый миг, когда его палец уже начал плавно давить на спусковой крючок, принимая решение, с поверхности, сквозь толстые каменные своды, донесся оглушительный, животный, нечленораздельный рев, от которого задрожали, заходили ходуном древние каменные стены, сложенные еще первыми, отчаянными поселенцами. Пол под ногами резко, предательски качнулся, с потолка, с гулом, посыпалась пыль, мелкие камушки и куски старой штукатурки, заставляя всех присутствующих рефлекторно, инстинктивно пригнуться, прикрыть голову руками. И тут же, из дальнего конца коридора, из-за поворота, до них донеслись отчаянные, полные неподдельного, животного ужаса крики шерифов, почти мгновенно, буквально в течение пары секунд, сменившиеся отвратительными, влажными, булькающими предсмертными хрипами и сухим, оглушительным, кошмарным треском ломающихся костей. Воздух, и без того спертый, мгновенно наполнился едким, знакомым до тошноты запахом гари, серы и свежей, медной крови. Игнасио, прислонившись спиной к холодной, шершавой каменной стене, чтобы хоть как-то удержаться на подкашивающихся ногах, с широко раскрытыми от ужаса глазами посмотрел на Крейтона, и в его взгляде читалось то самое, страшное, безошибочное узнавание. —Это они! Снова они! Те самые твари, что напали на нас в таверне! Они нашли нас! Они идут! Крейтон, все еще с револьвером в руке, с невыстрелившим патроном в стволе, медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, перевел взгляд с Грейсона на решетку, за которой, с насмешливым видом, сидел демон. Его ум, острый, опытный и циничный, работал теперь с бешеной, нечеловеческой скоростью, взвешивая все риски, все сомнительные возможности и неизбежное, надвигающееся как лавина. Он всей душой ненавидел этот выбор. Ненавидел саму необходимость идти на сделку, на временный, шаткий союз и с демоном, существом, которое он, по своей клятве, должен был уничтожать при первой же возможности, и с Грейсоном, чьи мотивы были темнее самой черной, беззвездной техасской ночи. Но альтернатива, предлагаемая реальностью, была ясна, проста и неумолима, как лезвие гильотины–смерть. Смерть здесь, в этой вонючей тюрьме, раздавленными обломками или растерзанными, обезумевшими посланцами Грегора, даже не успев сделать и шага по пути своего крестового похода. Он сделал резкий, решительный шаг к клетке, его глаза, пылающие внутренним огнем его двойственной, проклятой природы, впились в насмешливый, полный древней, нечеловеческой мудрости взгляд Морского Пленника. Он говорил сквозь стиснутые, почти до хруста зубы, и каждый его звук был отточенной бритвой, готовой вонзиться в горло. —Слушай и слушай внимательно, тварь, –прошипел Крейтон, и его голос был тихим, низким, но от этого лишь более страшным и весомым. —Наш философский, интеллектуальный диалог окончен. Сейчас, в эту самую секунду, есть только два варианта, два исхода. Либо ты немедленно присоединяешься к нам и будешь сражаться против этого общего врага, вложишь все свои демонические силы в это дело, либо мы все, включая тебя, твою древнюю, надменную сущность, сгнием здесь, под этими развалинами, и твоя драгоценная, желанная свобода так и останется несбыточной, сладкой мечтой, которую ты будешь лелеять в последние секунды своей жизни. Выбирай. Прямо сейчас. Умрешь ли ты в бою, как воин, пусть и проклятый, но с оружием в руках, либо сдохнешь в этой клетке, как затравленное, брошенное всеми животное, так и не увидев солнца, не почувствовав ветра на своей коже, не вдохнув полной грудью воздух свободы? Решай, черт тебя побери, сейчас, времени на раскачку, на раздумья у нас нет! Морской Пленник замер. Его насмешливая, высокомерная ухмылка, игравшая на его бледных, почти прозрачных губах, медленно, как отступающий прилив, сползла с его лица, сменяясь холодной, расчетливой, отстраненной серьезностью древнего существа, которое за долгие, долгие века научилось безошибочно оценивать все риски и возможности. Он услышал неподдельную, сырую, животную ярость в голосе охотника и безошибочно понял, что это не блеф, не игра. Это был ультиматум. Последний ультиматум. Его древние, бездонные, как океанские впадины, глаза на мгновение, короткое, как вспышка, встретились с взглядом Грейсона, стоящего в тени, и в них пробежало нечто, похожее на молчаливое соглашение, на мгновенное, безсловесное понимание того, что их цели, какими бы разными они ни были, на данный момент совпадают. Он медленно, с неожиданным достоинством, которое не могли отнять даже века унизительного заточения, кивнул. —Я согласен. Открывай. Но помни наше условие. И помни, охотник, –его голос проскрежетал, —что за все в этой жизни приходится платить. И за мою помощь цена будет соответствующей. Крейтон не стал тратить ни секунды на лишние слова. Он резко, почти яростно, поднял Солнце, его движение было отточенным, быстрым и смертоносным, как удар кобры, прицелился в массивный, ржавый висячий замок, скреплявший тяжелую дверь камеры, и, не дрогнув, нажал на курок. Грохот выстрела в замкнутом, каменном, как гроб, пространстве был оглушительным, он больно, физически ударил по барабанным перепонкам и отозвался гулким, многократным эхом, помчавшимся вглубь коридоров, как вестник апокалипсиса. Замок с грохотом отлетел, искрясь и дымясь, и тяжелая, скрипучая железная дверь с протяжным, мучительным, словно предсмертный стон, скрипом отворилась, словно врата в новую, неизвестную и пугающую реальность. Но. Едва демон сделал свой первый, неуверенный, скованный шаг из своей темницы, пытаясь расправить затекшие плечи и вдохнуть полной, жаждущей грудью после долгих, бесконечных лет скованности, как холодный, безжалостный ствол револьвера с силой уперся ему прямо в висок. Крейтон стоял вплотную, его лицо было искажено гримасой абсолютной, безоговорочной власти и непоколебимой, въевшейся в кости подозрительности. Левой рукой он схватил намордник и с силой, дернул его на себя, проверяя, насколько прочно держится замок. Тот был поврежден выстрелом, погнут и исковеркан, но все еще, как назло, держался, не позволяя демону полностью освободиться от сдерживающего, ослабляющего его артефакта. —Никаких фокусов, –прошипел он, и его дыхание было горячим, быстрым и прерывистым. —Силы, чтобы драться, у тебя еще осталось. Я это вижу, чувствую. А вот на предательство, на какой-нибудь подлый трюк, ее не хватит. Запомни это раз и навсегда. Попробуешь хоть на йоту, на волосок отклониться от нашего договора–я лично, не задумываясь ни на секунду, отправлю тебя обратно в ту бездну, в ту тьму, из которой ты выполз. Ты мне не товарищ, не союзник. Ты–инструмент. Временный, опасный, но инструмент. И я буду обращаться с тобой соответственно. Понял? —Какой ты предсказуемый, охотник, –скрипуче, с едва уловимой усмешкой проворчал демон, потирая шею, где холодный, грубый металл впивался в его бледную, почти неживую кожу. —Ты так панически боишься всего того, что не в силах контролировать, что готов задушить в зародыше любую, даже самую выгодную возможность. Эта твоя вечная, иррациональная трусость выдает в тебе гораздо больше человеческого, чем ты сам когда-либо будешь готов признать.Однажды ты пожалеешь,что не решил высвободить весь мой потенциал. —Я не боюсь, я просто не доверяю, –отрезал Крейтон, не двигая стволом ни на миллиметр. —А сейчас хватит болтать. Двигаемся. И помни о стволе у твоего виска. Всегда помни. Они вырвались на поверхность, и картина, открывшаяся их глазам, была поистине апокалиптической, достойной кисти самого отчаянного, безумного художника, пишущего сцены Страшного Суда. Центральный двор тюрьмы, некогда пустынное, но все же упорядоченное, подконтрольное людям место, было превращено в настоящую бойню, в мясорубку. Тела шерифов и нескольких несчастных заключенных, успевших вырваться из своих камер в начавшейся панике, были разбросаны повсюду, в самых немыслимых, противоестественных позах, их конечности были вывернуты, кости переломаны, а на потемневшем от пролитой крови песчанике широкими, липкими, алыми, почти черными в отсветах заката лужами растекалась жизнь, которую уже не вернуть, не воскресить ничем. В центре этого хаоса, этого воплощенного кошмара, стояло, выписываясь на фоне багрового неба, Огненное Чудище. Оно было похоже на того монстра из таверны, но больше, могущественнее, монструознее во всех отношениях, его рост был примерно под три метра, и оно возвышалось над руинами, как древний, кровожадный идол из самого дурного сна. Его тело, сложенное из раскаленных докрасна, потрескавшихся камней и жидкого, пульсирующего, как сердце вулкана, огня, пышет адским, обжигающим кожу даже на расстоянии жаром, от которого плавился песок под его массивными ногами, образуя маленькие, стекловидные, дымящиеся лужицы. Левая рука чудовища была массивной, мощной, с когтистыми, каменными пальцами, каждый из которых был способен разорвать сталь, как бумагу, а правая, от самого локтя и до самого кончика, представляла собой гигантский, заостренный, отполированный до блеска клинок из черного, как самый тяжкий грех, обсидианового камня, по которому струилась, шипя, и капала на землю раскаленная, алая магма. Прямо сейчас этот клинок только что рассек надвое последнего из шерифов, и две окровавленные, дымящиеся, еще дергающиеся в предсмертных судорогах половинки тела медленно, с отвратительным, чавкающим, влажным звуком, сползали с лезвия, шипя и испуская тошнотворный, сладковатый смрад паленой плоти и смерти. Монстр повернул свою безумную, пылающую, абсолютно лишенную каких-либо следов разума или осознанности голову в их сторону. В его глазах-углях, тлеющих в глубоких глазницах, не было ни капли мысли, ни искры сознания, лишь чистая, неконтролируемая, всепоглощающая ярость, вложенная в него его создателем, Грегором. Он издал протяжный, ревущий, победоносный, полный ненависти вопль, от которого у всех четверых заложило уши и по спине, от копчика до самого затылка, пробежали ледяные, противные мурашки, и, ломая остатки ворот, сметая на своем пути груды обломков, как ребенок–куличики из песка, ринулся на них, стремительно и неудержимо, как обрушившаяся лавина. Крейтон отскочил вправо, его черный плащ взметнулся за ним словно крыло гигантской, зловещей птицы. Грейсон, с присущей ему смертоносной грацией, рванулся влево, его движения были выверены и экономичны. Игнасио и Морской Пленник едва, в последний момент, увернулись от первого размашистого, сокрушительного удара обсидианового клинка, который с оглушительным грохотом вонзился в стену прямо позади них, оставив глубокую, дымящуюся трещину и осыпав их градом осколков камня и пыли. —Безмозглое животное! –крикнул Крейтон, перекатываясь по пеплу и песку и вставая на одно колено, его рука с Солнцем была неподвижна и тверда, как скала. —Видите печать на его груди? Светящийся шар, прямо по центру, будто второе, пылающее сердце! Это его уязвимое место, источник его силы, его ахиллесова пята! Бейте только туда! Все остальное–бесполезно, пустая трата времени и сил! Он поднял Солнце, поймал в прицел мерцающую, переливающуюся всеми цветами ада сферу и, затаив дыхание, выстрелил. Но монстр, движимый каким-то звериным, древним инстинктом самосохранения, словно почуяв исходящую от пули угрозу, в самый последний момент развернулся, подставив свою спину, покрытую толстым слоем обсидиановой брони, и пуля, с визгом, срикошетила от нее, высекая сноп ослепительных, ярких, белых искр. В это время Грейсон, его зоркий, все замечающий глаз, заметил на земле, рядом с разрушенной, развороченной камерой, валяющуюся тяжелую, однорукую, покрытую ржавчиной и запекшейся кровью булаву, вероятно, когда-то отобранную у какого-то особенно отчаянного заключенного-рекордсмена в далеком прошлом, подхватил ее и с силой, точным, выверенным броском, послал ее Морскому Пленнику. —Держи! –коротко, без лишних, ненужных слов, бросил он, его голос был ровным и спокойным, будто он передавал соседу за столом кружку с водой, а не орудие смертоносной расправы. Демон поймал булаву на лету, его длинные, бледные пальцы сомкнулись на древке с неестественной, змеиной, пугающей легкостью, будто это оружие всегда, с самого начала времен, было частью его самого, продолжением его воли. Казалось, тяжелая, неуклюжая булава ожила в его руках, стала послушным и грозным орудием. Он с низким, исходящим из самой глотки, полным ненависти рыком бросился вперед, изящно, почти танцуя, избегая очередного размашистого, рассекающего воздух удара клинка, который просвистел в считанных сантиметрах от его головы, и изо всех своих, скрытых под маской человечности, демонических сил, с вековой, накопленной в заточении ненавистью, вложенной в удар, обрушил булаву на колено чудовища. Раздался громкий, сухой, кошмарный хруст, похожий на звук ломающейся под прессом гранитной глыбы, и чудовище, издав гортанный, полный боли, ярости и удивления звук, похожий на скрежет ломающейся скалы, болезненно, неуклюже накренилось, потеряв на мгновение равновесие и опору. Игнасио, воспользовавшись драгоценным моментом, снял с своего уставшего плеча свой верный, многоствольный, не раз выручавший его гатлинг. Он с силой, по-солдатски, прижал массивный, деревянный приклад к бедру, его лицо исказилось от напряжения, физического и морального, и он, сжав зубы, нажал на спуск. Оглушительная, непрерывная, бешеная трескотня, похожая на стук гигантского, механического дятла, наполнила воздух, оглушая всех вокруг; десятки, сотни свинцовых пуль, словно разъяренный, металлический рой, с воем впивались в груду раскаленных камней, из которых состояло тело монстра, высекая снопы ослепительных искр и сбивая куски породы, разбрасывая вокруг раскаленные осколки. Чудище, рыча и сотрясаясь от множественных ударов, подняло свою левую, массивную, щитообразную руку, прикрываясь ею, как живым, плотьным щитом, от шквального, сокрушительного огня. Камни на его предплечье крошились, отлетали, обнажая раскаленную, пульсирующую внутренность, но сама сущность монстра, его магическое ядро, защищенное печатью, оставалось невредимым, укрытым мощной магией Грегора. В этот самый миг Морской Пленник, двигаясь с грацией и скоростью тени, скользящей по стене при свете луны, снова атаковал, нанося удар за ударом своей тяжелой, неумолимой булавой по корпусу, спине и уцелевшей ноге твари, отвлекая ее, изматывая, выводя из себя и заставляя терять ориентацию в пространстве. Казалось, они, такие разные и непримиримые, нашли, наконец, свою тактику, свой смертоносный, слаженный ритм, свой собственный, жестокий танец смерти. Крейтон, дождавшись идеального, выстраданного момента, когда монстр на мгновение, пытаясь парировать очередной сокрушительный удар булавы, широко раскрыл свою пылающую, уязвимую грудь, снова, во второй раз, прицелился. Он видел эту печать, эту ахиллесову пяту, эту мерцающую, как насмешка, сферу, в которой была заключена вся сила, вся жизнь этого существа. Он выстрелил. Пуля, словно ведомая самой судьбой, ангелом-хранителем или, наоборот, демоном-искусителем, прочертила в запыленном воздухе идеально прямую линию и угодила прямо в самый центр светящейся, магической цели. Но. Ничего не произошло. Ни оглушительного, раздирающего уши взрыва, ни предсмертного, полного агонии крика, ни начала распада. Печать лишь мигнула, словно проглотив свинец, переварив его, и продолжила мерцать с прежней, насмешливой, неумолимой интенсивностью, будто пожирая, впитывая в себя поднесенную ей разрушительную энергию. И тогда монстр, окончательно поняв, что его уязвимость не была поражена, что он по-прежнему силен и почти неуязвим, издал свой самый страшный, самый яростный, самый громкий рев. Это был не просто звук, это была физическая волна чистой, сконцентрированной, первобытной силы, смешанная с темной магией Грегора и его собственной, неутолимой, слепой яростью. Она ударила по ним, как удар гигантского, невидимого, но оттого не менее тяжелого молота, сбивая с ног, отбрасывая назад, вышибая дух из легких. Крейтона, не успевшего сгруппироваться, отшвырнуло, как щепку, он ударился затылком о острый выступ каменной стены, и мир перед его глазами на мгновение погрузился в абсолютную темноту, оглушительный звон и пронзительную, тошнотворную боль. Игнасио и Грейсона, также не успевших приготовиться к такой атаке, швырнуло, как легкие соломинки, в разные стороны, в груды битого камня и мусора. Но самый страшный, самый сокрушительный удар этой звуковой волны пришелся по Морскому Пленнику. Оглушенный, полностью дезориентированный, с разрывающимися от давления барабанными перепонками, он не успел даже пошевелиться, когда клиновидная, заостренная, как игла, рука монстра со всей адской, чудовищной силы, вложенной в этот один-единственный удар, врезалась ему прямо в грудь. Демона отбросило через весь двор, как тряпичную, бесформенную куклу, его тело описало в воздухе короткую, беспомощную дугу и с оглушительным, похожим на близкий раскат грома, грохотом врезалось в ослабленную предыдущими атаками, потрескавшуюся стену тюремного корпуса. С треском, скрежетом и гулом на него обрушились несколько тонных камня, тяжелых балок и полусгнивших бревен, погребая его под грудой обломков и подняв в воздух огромное, удушающее облако пыли и пепла. Почти сразу же, словно не теряя ни секунды, с другой стороны двора, монстр, все еще ревя от неутолимой ярости, лягнул своей массивной, каменной ногой Грейсона, который, стиснув зубы до хруста, пытался подняться на ноги, опереться на что-то. Удар был столь силен, столь мощен, что мститель пролетел несколько метров по воздуху и с глухим, кошмарным стуком врезался в другую, ветхую, полуразрушенную постройку, которая тут же, не выдержав чудовищной кинетической энергии, сложилась, как карточный домик, завалив его вход и похоронив под грудой битого кирпича, досок и штукатурки. Когда монстр, с трудом, с грохотом и скрежетом выбравшись из-под обломков, которые он сам же, своей яростью, и создал, снова поднялся во весь свой гигантский, ужасающий рост, на ногах, посреди этого ада, этого хаоса, была только одна-единственная фигура. Игнасио. Его верный, шестиствольный гатлинг, дымящийся, раскаленный докрасна, почти досвета, и издававший шипящие, потрескивающие звуки, наконец-то заклинило намертво, стволы перестали вращаться, превратившись в бесполезный, перегретый кусок металла, груду железного хлама. Бармен, тяжело и прерывисто дыша, с глухим, безнадежным отчаянием посмотрел на свое оружие, на этот символ былой мощи, и с силой, с ненавистью, отбросил его в сторону, где оно с грохотом упало на камни, подняв новые клубы пыли. Его дрожащая, но все еще решительная рука потянулась за старым, но верным револьвером, торчащим за его широким кожаным поясом. Но он не успел. Он не успел даже коснуться рукояти. Монстр был уже рядом, совсем рядом. Он двинулся с неожиданной, противоестественной для своих чудовищных размеров и массы скоростью, и его массивная, каменная, обжигающе горячая рука с легкостью, будто перышко, схватила Игнасио за шиворот, подняв его в воздух, как маленького, беспомощного ребенка. Бармен забился в ее железной, неумолимой, сжимающейся хватке, его лицо мгновенно покраснело от прилива крови и нехватки воздуха, ноги беспомощно, жалко болтались в пустоте, не находя опоры. —Давай, убей меня, ублюдок! –прохрипел Игнасио, собрав последние, крохи сил, его голос был хриплым, свистящим от удушья, но в нем, поразительно, не было и тени страха, лишь чистая, обжигающая, как спирт, ненависть и последний, отчаянный вызов судьбе. Он с огромным трудом, превозмогая боль и наступающую темноту в глазах, поднял свою тяжелую, как из свинца, руку и показал монстру, прямо в его пылающую, безумную морду, средний палец. Его глаза, полные решимости и непокорности, пылали таким немым, но ярким огнем, что, казалось, могли бы испепелить эту тварь, будь у них такая сила, будь они способны на чудо. И чудовище ответило. Оно не стало реветь, не стало медлить, не стало играть с добычей. Оно просто, с холодной, методичной, абсолютной, безэмоциональной жестокостью вонзило свой обсидиановый клинок, свою заостренную, как бритва, правую руку, Игнасио прямо в живот, чуть ниже грудной клетки. Клинок вошел в плоть, в живую, теплую плоть, с глухим, влажным, разрывающим душу и сердце звуком, разрезая мышцы, разрывая на части внутренние органы, дробия и ломая позвоночник. На мгновение, на одно короткое, вечное мгновение, воцарилась леденящая душу, абсолютная тишина, нарушаемая лишь шипением раскаленного докрасна металла, входящего в живое, трепещущее тело, и коротким, прерывистым, хриплым выдохом бармена. Затем, будто прорвав плотину, из широкой, ужасной, зияющей раны хлынула, брызнула алая, горячая, пульсирующая в такт угасающему сердцу кровь. Она обильно, почти торжественно, с какой-то жуткой, помпезной неспешностью, заструилась по темному, почти черному обсидиановому клинку, не испаряясь от его адского жара, а медленно, густо, вязко и неотвратимо стекая вниз, на окровавленную, пропитавшуюся смертью землю, образуя под ним быстро растущую, алое, зловещее зеркало, огромную, бесформенную лужу. Кровь текла по зазубренным, неровным краям вулканического стекла, окрашивая его в багряный, почти черный в отблесках заката цвет, отдельные, тяжелые и яркие, как рубины, капли, срывались с острого кончика и падали вниз, одна за другой, словно последние песчинки в часах, отсчитывая последние секунды, последние мгновения жизни старого, мудрого, доброго бармена. Монстр на мгновение, с непроницаемым видом, задержал клинок внутри, наслаждаясь агонией своей жертвы, чувствуя, как трепещет, бьется в последних судорогах тело в его могучей руке, а затем, с отвратительным, чавкающим, разрывающим все внутри звуком, вытащил его. Безжизненное, обезображенное, опустошенное тело Игнасио он с немым презрением, будто выкидывая ненужный, отработанный мусор, швырнул на окровавленный песок, где оно и осталось лежать, неподвижное, пустое и навсегда бездыханное. В этот самый момент Крейтон, едва придя в себя, с нечеловеческим, титаническим усилием выбравшись из-под груды камней, встал на колени. Голова его гудела, в глазах плавали темные, пляшущие, мерцающие пятна, все его избитое, израненное тело пронзала острая, ноющая боль. Он потряс головой, пытаясь очистить зрение, протереть мутную пелену с сознания, и увидел это. Увидел окровавленное, неподвижное, маленькое тело своего единственного за долгие, одинокие, тоскливые годы друга, лежащее в луже его же, уже темнеющей на песке, густой крови. Увидел торжествующего, стоящего над телом монстра, с клинка которого все еще, медленно, кап-кап, капала алая, дымящаяся жидкость. Увидел пустые, закатанные под лоб, остекленевшие глаза Игнасио, все еще, в своей последней миг перед смертью, хранящие в своей бездонной глубине след последнего, отчаянного вызова и непокорности. И тут что-то огромное, фундаментальное и необратимое внутри Крейтона, в самой глубине его души, надломилось с оглушительным, сухим, как удар молнии, треском. Вся гора гнева, горя, отчаяния, вины и бессилия, которую он годами, десятилетиями сдерживал в глубине своей двойственной натуры, обрушилась, затопила его целиком, с головой, смывая все разумные мысли, все планы, все расчеты, оставляя после себя лишь первобытную, всепоглощающую, слепую ярость. Он поднялся на ноги, его тело пронзила судорога, и из его горла, разрывая его изнутри, вырвался нечеловеческий, хриплый, полный абсолютной, бездонной агонии крик, в котором было все: и ярость ко всему миру, ко всем богам и демонам, и боль невыносимой, свежей, как рана, утраты, и жгучее, гнетущее чувство беспомощности от того, что он не смог ничего предотвратить, никого защитить. —Тварь! –закричал он, и его голос сорвался на визг, на чистый, животный, нечленораздельный вопль. —Я тебя убью! Я придумаю, как распотрошить твое тело, как растоптать в пыль каждый твой камень, я отправлю тебя в самый темный, самый глубокий ад, откуда ты пришел! Ты услышишь мое имя, имя Демонобоя, своим последним, угасающим сознанием! Он был готов, физически и морально, броситься на монстра с голыми руками, с одними лишь клыками и ногтями, чтобы вцепиться в него, рвать, кусать, пока хватит сил, пока не испустит дух, но в этот самый, решающий миг груда обломков, под которой был погребен Морской Пленник, с оглушительным грохотом взорвалась изнутри. Демон, весь в пыли, крови, ссадинах и синяках, с лицом, искаженным яростью от унижения и невыносимой боли, вырос позади чудовища, словно сама Вендетта, сама Месть, восставшая из праха и пепла. Он все еще, словно древний воин, сжимал в своих бледных, но сильных руках ту самую, верную, ржавую булаву. Собрав все свои, оставшиеся от века могущества силы, всю свою древнюю, демоническую, неукротимую ярость, он с оглушительным, потрясающим самые основы мироздания ревом взмахнул ею и обрушил на затылок монстра со всей силой, на какую только был способен, вложив в этот удар всю свою ненависть к заточению, к своим тюремщикам и к этому миру. Удар был сокрушительным, поистине титаническим, ударом, способным расколоть планету. Раздался звук, похожий на удар гигантского, божественного молота по гранитной глыбе–глухой, тяжелый, костоломный, насыщенный. Огненное Чудище, ослепленное и полностью дезориентированное, тяжело, с грохотом, похожим на падение горы, рухнуло на колени, его пылающая, безумная голова бессильно склонилась набок, а из свежих трещин на его затылке брызнули, как из фонтана, сгустки раскаленной, алой магмы. И этого мгновения, этого короткого, драгоценного промежутка времени, хватило. Из-под другой, дальней груды развалин, словно призрак, возник, вынырнул из небытия Грейсон. Его одежда была порвана в клочья, по лицу, поверх все той же красной маски, текла тонкая, но упрямая струйка крови из глубокого пореза на лбу, но его движения были по-прежнему выверенными, точными, быстрыми и смертоносными, как у идеально отлаженной машины для убийств. Он пронесся, как тень, мимо коленопреклоненного, беспомощного, оглушенного монстра, его когти сверкнули в багровых, предсмертных лучах заходящего солнца, отразив его зловещий свет. Он не просто ударил. Он вонзил их, глубоко, по самые рукояти, прямиком в грудь твари, точно в самый центр все еще мерцающей, но теперь уже уязвимой и беззащитной печати, вложив в этот единственный, финальный удар всю свою холодную, накопленную за долгие годы мстительную, леденящую ненависть. На этот раз, печать, наконец, не выдержала. Она вспыхнула ослепительно-белым, почти священным, слепящим светом, затмив на мгновение все вокруг, и багровый закат, и лужи крови, и все разрушения, а затем погасла, рассыпавшись на тысячи мелких, темных, дымящихся осколков, которые тут же, с шипением, словно капли воды на раскаленной сковороде, обратились в пепел и рассеялись в тяжелом воздухе. Монстр издал свой последний, протяжный, полный агонии, невыносимой боли и детского непонимания крик, который медленно затих, перейдя в булькающий, предсмертный хрип. Его тело начало быстро, прямо на глазах, остывать, камни темнели, покрывались густой сетью трещин и рассыпались, как песочный замок, а жидкий огонь, что был его кровью и жизнью, угасал, оставляя после себя лишь дымящиеся, почерневшие угли. Через несколько секунд от ужасного создания, еще недавно вселявшего животный ужас, не осталось ничего, кроме груды почерневших, безжизненных, обычных булыжников и стойкого, едкого, въедливого запаха серы, гари и окончательной, бесповоротной смерти. Грейсон, тяжело и прерывисто дыша, с видимым усилием вытащил свои когти из груды остывающих, потрескивающих камней. Он повернулся, его безразличный, уставший взгляд медленно скользнул по округе, по выжженной, разрушенной земле, и, увидев Крейтона, все еще стоящего на коленях, с согнутой спиной, медленно, неспешным, тяжелым шагом подошел к нему и молча, без слов, протянул руку, предлагая помощь. Крейтон, не глядя на него, не видя ничего, кроме внутренней боли и пустоты, машинально, почти бессознательно, взялся за нее, и мститель, с силой, помог ему подняться на ноги, выпрямиться. —Мои соболезнования, –тихо, без единой эмоции, ровным тоном, словно зачитывая холодный, бездушный приговор, сказал Грейсон. —Он был храбрым человеком. Немногие, очень немногие, встречают свой конец с таким… достоинством и упрямством. —Он был дураком, –хрипло, с надрывом, выдавил из себя Крейтон, вытирая с лица липкую, отвратительную смесь пыли, пота, сажи и запекшейся крови. —Упрямым, наивным, старым дураком, который полез туда, куда его не просили, где ему не было места. –Он замолчал, с трудом глотнув воздух, словно тот был стеклянным. —Но да. Храбрым. Слишком храбрым для этого жестокого, проклятого, несправедливого мира. Он тут же, почти грубо, с внезапной вспышкой раздражения, вырвал свою руку из пожатия Грейсона и, пошатываясь, как пьяный, не видя дороги, побрел к тому месту, где лежало тело Игнасио. Он снова, с глухим стоном, опустился на колени рядом с ним, не в силах смириться, принять, осознать произошедшее, эту внезапную, несправедливую, зияющую пустоту, что образовалась в его мире. Он взял его холодную, уже начинающую коченеть, безжизненную руку в свою, сжимая ее с такой силой, с такой безнадежной яростью, будто пытался силой одной только воли вернуть в нее тепло, вернуть душу, вернуть назад своего, такого нелепого и такого дорогого, друга. И тогда, словно в насмешку над его отчаянием, в жестокой игре судьбы, Игнасио внезапно, судорожно, всем своим изуродованным телом, вздохнул. Это был хриплый, булькающий, страшный, леденящий душу звук, идущий из самой глубины пробитых легких и разорванных внутренностей. Его веки дрогнули и медленно, с невероятным, запредельным усилием, приоткрылись, и в их потухающей, мутной глубине, сквозь пелену невыносимой боли и приближающейся, уже слышимой смерти, Крейтон увидел слабый, но все еще различимый, последний отсвет знакомой, такой живой искорки ума, упрямства и той самой, неизменной, доброй, человеческой доброты. —Вот… видишь, –прошептал Игнасио, и его голос был едва слышен, как шелест сухого, осеннего листа, падающего на землю. Из уголка его рта выступила и медленно, неспешно, потекла по его щеке, смешиваясь с пылью, алая, густая, почти черная струйка крови. —А ты… не хотел брать меня с собой… в это последнее приключение… Юный, упрямый дурак… Я… я рад, Крейтон… Искренне, до слез рад, что встретил на своем пути именно тебя… Твоя миссия… она куда важнее, чем моя старая, захудалая жизнь. Не останавливайся… ради всего святого, что осталось в этом мире, не останавливайся… из-за меня. Иди… до конца. —Заткнись, –сдавленно, сквозь стиснутые, почти до крови, зубы прошептал Крейтон, и его собственный голос дрогнул, предательски срываясь на самой высокой ноте. К его величайшему удивлению и стыду, по его грязным, исцарапанным, пропахшим порохом, потом и смертью щекам медленно, преодолевая слой липкой грязи, поползли две узкие, чистые, обжигающе горячие дорожки слез. —Заткнись, старый хрыч. Это ты… ты сам, по своей глупой воле, полез в эту драку, куда тебя никто не звал. Ты вынудил меня, понимаешь? ВЫНУДИЛ! Взять тебя с собой… на убой… Как барана на заклание… Игнасио слабо, едва заметно, всего лишь уголками губ, улыбнулся, и в его потухающих, угасающих глазах мелькнула знакомая, добрая, немного уставшая от всей этой жизни тень насмешки. —А ты… как всегда… чертовски прав, Демонобой… Упрямый… как чертов осел… Никогда… никогда не меняйся… Таким… и оставайся… Его взгляд начал быстро, неумолимо мутнеть, терять фокус, уходить в себя. Та последняя, прощальная, кривая улыбка застыла на его лице, превратившись в неподвижную, восковую маску. Крейтон сжал его руку еще сильнее, до хруста костей, пытаясь удержать, вернуть, остановить уходящую, уплывающую сквозь пальцы жизнь, но он ясно, физически чувствовал, как она покидает это изуродованное, искалеченное тело с каждой проходящей, тикающей секундой, как холодеют, становятся восковыми его пальцы. —Игнасио? –тихо, почти безнадежно, уже зная ответ, позвал он, наклонясь ближе, к самому его лицу. Но ответа не последовало. Не могло последовать. Глаза бармена полностью, навсегда, закатились, его грудь перестала вздыматься, и его рука окончательно, безвольно, тяжело обвисла в руке Крейтона, став просто холодным, безжизненным куском плоти и костей. Он ушел. Тихо и спокойно, как и жил–с последней, горькой шуткой на устах и с непоколебимой, наивной верой в правильность своего последнего выбора в самом сердце. Крейтон еще долгие, тягучие секунды сидел неподвижно, не в силах, не имея сил оторвать свой взгляд от потухших, но все еще, как ему казалось, смотрящих на него, упрекающих его, глаз своего единственного за долгие, одинокие, тоскливые годы друга. Затем он медленно, с невероятным, титаническим усилием, будто поднимая на свои плечи всю тяжесть этого жестокого мира, всю его боль и несправедливость, поднял голову. Грейсон стоял рядом, его лицо, скрытое маской, по-прежнему не выражало абсолютно ничего, но в его скрещенных на груди руках, в его прямой, как стрела, позе, читалось молчаливое, суровое, безсловесное уважение воина к павшему, достойному воину. Морской Пленник, опираясь на свою верную, покореженную булаву, наблюдал за всей этой сценой прощания с холодным, отстраненным, почти научным, клиническим любопытством древнего существа, для которого смерть простого смертного была лишь мимолетным, ничтожным эпизодом в вечности его долгой, долгой жизни. —Куда теперь держим путь, охотник? –скрипуче, резко, нарушая тяжелое, давящее, густое молчание, спросил демон, и в его голосе не было ни капли сочувствия, ни тени понимания, лишь сухой, практический, деловой интерес. Крейтон медленно, как очень старый, больной человек, встал. Он вытер свое лицо грубым рукавом своего плаща, смахивая и липкую, въедливую грязь, и предательские, соленые, жгучие следы слез. Его глаза, полные невыразимой, тихой боли, немой ярости и горькой, как полынь, решимости, уставились куда-то на юг, в сторону выжженных беспощадным солнцем каньонов и бескрайних, безжалостных пустошей. В них не осталось и тени прежних сомнений, страха, слабости или нерешительности. Теперь в них горел только холодный, неугасимый, стальной огонь мести, долга и непоколебимой, как скала, решимости идти до самого конца, чего бы это ни стоило. —На поиски союзников, –проговорил он, и его голос прозвучал твердо, четко, неумолимо и гулко, как удар молота о наковальню, возвещающий о начале новой, великой и страшной войны. —Мы собираем остальных. Всех, кто еще жив. Всех, кого сможем найти.