Глава 5:Пробуждение охотника.Часть 2

Тишина, воцарившаяся в таверне Последний рубеж после того, как эхо голоса Грегора растворилось в задымленном, наполненном смертью воздухе, была явлением особым, почти мистическим. Это была не просто пустота, порожденная отсутствием звука. Нет, это была материальная, почти осязаемая субстанция, тяжелая и густая, как расплавленный свинец, вылитый в уши и застывающий в легких. Она впитывала в себя последние сизые клубы дыма от пороха и сгоревшего дерева, приглушала сдавленные стоны раненых, заглушала отдаленный, истеричный лай собаки где-то на окраине города и, казалось, давила на барабанные перепонки с такой физической силой, что в ушах начинало звенеть. Это молчание было наполнено леденящим душу предзнаменованием, зловещим шепотом грядущего конца. Слова древнего зла, произнесенные устами развоплощенного, чудовищного вестника, продолжали висеть в воздухе, словно ядовитый миазм, невидимое облако, отравляющее каждую крупицу здравого смысла, вытравливающее последние остатки надежды и пробуждающее самые темные, первобытные страхи, дремавшие в потаенных уголках человеческой души. Крейтон стоял неподвижно, вцепившись в спинку разбитого стула так, что его костяшки побелели, а древняя древесина вот-вода должна была треснуть под напором его титанической хватки. В ушах у него стоял оглушительный, невыносимый гул собственного сердца, яростно выбивавшего барабанную дробь в такт отзвучавшей, но все еще витавшей в пространстве угрозе. Каждый удар пульса отзывался болезненной пульсацией в висках, смывая последние остатки спокойствия и ясности мысли. Люциан, Август, Акон… Каждое из этих имен вонзалось в его сознание, как раскаленная докрасна игла, выжигая насильственно обретенное, хрупкое забвение, к которому он так отчаянно цеплялся все эти долгие, одинокие годы. Его разум, этот отлаженный инструмент охотника, привыкший к мгновенному анализу и действию, теперь был подобен разбитому зеркалу, в осколках которого отражались обрывки прошлого. Перед его внутренним взором, словно призраки из проклятого спектакля, проносились лица–надменный, испепеляющий взгляд Лиона, полный холодной уверенности в своей правоте; сосредоточенное, почти монашеское спокойствие Акона, за которым скрывалась стальная воля фанатика; язвительная, циничная усмешка Грейсона, маска, скрывающая бездну отчаяния; и… тот самый, обжигающий холодом, пронизывающий до глубины души взгляд Люциана, в бездонной синеве которого скрывался целый океан непролитых слез, невысказанной боли и вечной, неизбывной тоски. Он медленно, будто против воли, с огромным усилием, преодолевая оцепенение, перевел взгляд на Игнасио. Бармен, бледный как полотно, с лицом, покрытым слоем сажи, копоти и мелкими царапинами от разлетевшихся осколков, уже пытался привести себя в порядок. Его пальцы, толстые и сильные, привыкшие к тяжелым бочкам и кружкам, теперь дрожали с мелкой, предательской дрожью, когда он отряхивал с кожаного, пропитанного потом и пивом передника осколки стекла и липкий, зловонный пепел, оставшийся от монстра. Но когда его умные, уставшие за долгие годы бесконечных ночей за стойкой глаза, видевшие всякое, встретились с горящим, почти безумным взглядом охотника, в них не было и тени паники или растерянности – лишь глубокая, бездонная, копившаяся десятилетиями усталость и непоколебимая, как скала, решимость. —Он убьет их, –тихо, почти беззвучно, прошептал Крейтон, и его голос, обычно такой твердый, низкий и уверенный, предательски дрогнул, сорвался на хрипоту, выдав откровенную, неприкрытую, животную панику, которую он так тщательно скрывал ото всех, включая самого себя. —Он знает их. Он знает, где искать. Он… он охотится на них, Игнасио. Методично. Безжалостно. Что… что мне делать? Что я вообще могу сделать? Игнасио тяжело вздохнул, и его мощная грудная клетка с трудом поднялась под грубой тканью рубахи. Он снова потер ладонью обожженную через ткань грудь, как бы пытаясь унять внутренний жар. —Парень, –начал он, и его голос звучал устало, но с непоколебимой ясностью, —в такие моменты, на самой грани, когда мир готов рухнуть в тартарары, не бывает правильных или неправильных решений. Бывают только твои решения. Только твой выбор, сделанный здесь и сейчас. Делай то, что считаешь нужным. Не то, что диктует тебе слепой страх или ядовитая гордость, не то, на что толкает тебя обида или жажда мести, а то, что продиктовано тем, что здесь, –он медленно, с особым, сакральным смыслом, ткнул себя в грудь, прямо над сердцем, в то место, где, как он верил, обитала совесть. —Слушай свой внутренний стержень, Крейтон. Только он не подведет. Эти простые, честные, лишенные всякого пафоса слова, словно удар тарана, пронзили все бронеплиты самоконтроля, все укрепления, что годами возводил вокруг своей души Крейтон. Ненависть к бывшим соратникам, горькая, как полынь, обида, жгучее, сжигающее изнутри чувство предательства,все это было реальным, все еще кровоточащей, незаживающей раной на его душе, шрамом, который болел каждую ночь. Но мысль о том, что Грегор, это древнее, абсолютное, безличное зло, восторжествует, методично, как машина, уничтожая их одного за другим, используя их же слабости, раздирающие их противоречия и старые раны, была в тысячу раз невыносимее, чем любая личная боль. Его личная, сокровенная война с демонами, его внутренние терзания, его проклятая двойственность–все это мгновенно померкло, превратилось в ничтожную пыль, в шепот на фоне рева урагана, перед лицом угрозы, способной испепелить весь мир. Весь этот проклятый, жестокий, пропитанный болью, грехом и отчаянием, но все же единственный и бесценный мир, который он, Демонобой Крейтон, когда-то, давным-давно, под пылающими небесами, поклялся защищать до своего последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего патрона в обойме. Он выпрямился во весь свой немалый рост, и его плечи, только что ссутуленные под невыносимой тяжестью воспоминаний и отчаяния, расправились с новой, стальной силой. Мышцы спины напряглись, позвоночник выпрямился, превращая его из сломленного человека в монумент решимости. Взгляд его очистился от тени паники, и в глубине красноватых, как тлеющие угли, глаз вновь загорелся, разгораясь с невиданной силой, тот самый двойной огонь–слепая, фанатичная решимость охотника, не ведающего пощады и сомнений, и холодная, безжалостная, циничная мудрость ветерана, до мозга костей познавшего истинную, кровавую, грязную цену каждой, даже самой праведной победы. Он посмотрел на груду остывших, почерневших, безжизненных камней, что еще несколько минут назад были вестником грядущего апокалипсиса, словно давая безмолвную, но оттого не менее страшную клятву не ему, а всему миру, всему своему проклятому прошлому и, возможно, своему собственному, туманному и мрачному будущему. —Я остановлю тебя, Грегор, –проговорил он, и его голос вновь обрел стальную, негнущуюся твердость, звучно разносясь в гробовой, давящей тишине таверны. Каждое слово было выковано из воли и отчаяния. —Во что бы то ни стало. Ценой моей жизни, моей души, моего проклятого бессмертия. Я не могу допустить, чтобы на этот мир опустилась твоя тьма. Не позволю. Он резко, почти порывисто развернулся к Игнасио, полы его длинного черного плаща с золотой, тускло поблескивающей окантовкой взметнулись в воздухе, словно крылья гигантской хищной птицы. —Мне нужно собрать вещи. Все. Все, что может пригодиться против такого… против такого врага. Не только патроны и освященную воду. Серебро высшей пробы, стальные ловушки с рунами удержания, древние гримуары, что пылятся в моем сундуке… У меня есть кое-что похуже твоего гатлинга в загашнике, старик. Кое-что, что я поклялся никогда не использовать. —Подожди, я с тобой, –без тени сомнения, колебания или страха заявил Игнасио, делая твердый, решительный шаг вперед, его массивная, кряжистая фигура в этот момент казалась незыблемым утесом, о который готовы были разбиться все волны надвигающегося ада. Крейтон резко, почти отрывисто качнул головой, его лицо, обычно скрытое под сенью широких полей шляпы, исказилось гримасой яростного, почти физиологического неприятия этой идеи. —Нет. Абсолютно и категорически нет. Это не твоя война, Игнасио. Это моя война. Моя проклятая ноша. То, что я видел сегодня… то, с чем мне предстоит столкнуться впереди… Это не для таких, как ты. Это не для смертных. Ты бармен. Ты–душа этого притона, его хранитель и летописец. Ты не солдат. Ты не убийца. Ты уже чуть не сгорел заживо, пытаясь прикрыть меня своим телом. Я не позволю тащить тебя в самое пекло ада, на верную гибель, только из-за того, что ты по какой-то причине, которую мой разум отказывается постичь, считаешь себя мне должным. —Должным? –Игнасио фыркнул, но в его глазах, уставших и мудрых, не было и тени насмешки или обиды, лишь упрямое, непоколебимое, как скала, упорство. —Я тебе ничего не должен, Крейтон. Ни гроша. Ни капли крови. Я просто не собираюсь сидеть здесь, в своем уютном, пропахшем пивом и ложью болоте, и покорно ждать, пока эта магматиная, всепожирающая чума не докатится до моего порога и не испепелит всех моих постоянных клиентов, всех этих жалких, пропойц, неудачников, беглецов и грешников, которые, как ни странно, как ни парадоксально, стали мне почти семьей за эти долгие годы. Кроме того, –он многозначительно, с легкой иронией посмотрел на зияющий дырой, развороченный вход, откуда тянуло холодным, свежим, но оттого не менее зловещим ночным воздухом, —кто-то же должен прикрыть твою спину, пока ты вкладываешь всю свою душу, всю свою ярость в прицеливание этими своими модными, смертоносными стволами. Один в поле не воин, как говаривала моя бабушка. —Это слишком опасно, –отрезал Крейтон, и в его низком, хриплом, как скрежет камня, тоне не осталось ни капли места для дискуссий, возражений или компромиссов. В его голосе звучал приказ, непререкаемый и окончательный. —Я всегда работал в одиночку. Так проще. Так безопаснее… для всех окружающих. Так надежнее. Не дав Игнасио возможности возразить, произнести еще одно слово, которое могло бы поколебать его решимость, он круто, резко повернулся на каблуках и быстрым, решительным, отточенным шагом направился к выходу, ловко, почти грациозно перешагивая через разбросанные повсюду обломки мебели и темные, липкие пятна на полу, в которых угадывались очертания недавнего кошмара. Бармен лишь молча, с бесконечной грустью покачал своей большой, седой, львиной головой, провожая его взглядом, полным странной, почти отеческой печали и понимания. Но в глубине его уставших, видавших виды глаз по-прежнему теплилась, не желая угасать, та самая искра непокорности, та самая упрямая искорка человеческого достоинства, что не гасла даже под ледяным, сокрушительным напором воли Демонобоя. Воздух в его доме, в его убежище, в его келье, снова показался Крейтону удушающим, но на этот раз не из-за вездесущей пыли, не из-за давящей тишины одиночества, а из-за невыносимого, давящего бремени предстоящего пути, что лег на его плечи тяжким, свинцовым плащом судьбы. Он двигался быстро, методично, с выверенной, почти машинной, бездушной точностью старого солдата, закаленного в бесчисленных битвах и готовящегося к самой долгой, самой беспощадной и самой безнадежной кампании в своей жизни. Каждое его движение, обычно плавное, медитативное, наполненное скрытой силой, было теперь лишено всякой неторопливости; в нем читалась лишь холодная, собранная, сфокусированная, как лазер, энергия, направленная на единственную, страшную цель. Он сгреб с массивного, покрытого царапинами и пятнами от пороха дубового стола разложенные с почти педантичной аккуратностью инструменты для чистки оружия, аккуратные, сияющие стопки патронов с выгравированными тончайшими рунами, упаковывая их в просмоленный, потрескавшийся от времени и непогоды кожаный мешок, который служил ему и вещмешком, и походным арсеналом, и хранилищем редких, опасных артефактов, которые не доверил бы ни одному смертному. Каждая свинцовая, отлитая своими руками пуля, каждый хрустальный флакон с освященной водой, отливающей в тусклом свете масляной лампы радужным, зловещим блеском, каждый серебряный оберег в виде сложных, древних символов, каждый кусочек мела для рисования защитных кругов–все занимало свое, заранее отведенное и строго определенное, выверенное годами практике место. Его длинные, жилистые пальцы в коричневых, потертых кожаных перчатках с тонкими металлическими вставками на костяшках привычно, почти с нежностью скользнули по отполированным до зеркального, холодного блеска прикладам Солнца и Тени, проверяя отлаженность механизма, плавность хода курка, шепот скользящих друг по другу деталей, прежде чем он убрал их в натертые маслом, идеально подогнанные под них кобуры на бедрах. Затем он наклонился, и с глухим скрипом половиц достал из-под простой, жесткой, ничем не примечательной кровати длинный, узкий, тяжелый чехол, сшитый из толстой, промасленной кожи, испещренный тайными знаками. Расстегнув массивные, стальные застежки, он обнажил свою снайперскую винтовку–не Алый Прицел Люциана, изящное и смертоносное произведение искусства, а его собственное, более тяжелое, брутальное и беспощадное творение, с прикладом, вырезанным из кости поверженного барона преисподней, и с прицелом, который был выточен из острой, полой внутри реберной кости поверженного маркиза тьмы, чей дух до сих пор томился в этой костяной тюрьме, шепча проклятия на древнем языке Ада. Он плавно, с удовлетворительным, металлическим щелчком передернул затвор, удовлетворенно, по-деловому кивнул про себя и аккуратно, с почтительным трепетом прислонил грозное оружие к своему и без того неподъемно тяжелому мешку. Мысли его, тем временем, работали с бешеной, лихорадочной скоростью перегретого механизма, выстраивая и тут же безжалостно отметая возможные стратегии, маршруты, варианты развития событий. —С кого начать эту безумную, эту самоубийственную охоту? Люциан был логичным, почти очевидным первым выбором–его следы, по слухам, терялись где-то в выжженных солнцем, безводных, безжизненных каньонах на юге, недалеко от границы с Мексикой. Но идти к нему первому… это было все равно что сунуть обнаженную, беззащитную руку в пасть к раненому, загнанному в угол, отчаявшемуся и оттого в тысячу раз более опасному волку. Их последняя встреча закончилась не рукопожатием, а взаимными угрозами и пистолетами, направленными друг другу в лицо. Август, несомненно, мог бы быть невероятно полезен своим уникальным, технологически продвинутым оружием и энциклопедическими знаниями о природе сверхъестественного, но найти его потайную, хорошо охраняемую механическими ловушками и духами-хранителями кузницу в недрах Ржавых гор, в самых диких и непроходимых их участках, было задачей, на которую могли уйти недели, а то и месяцы. Акон же, святой безумец, странствовал без определенного маршрута, словно перекати-поле, гонимый ветром собственного фанатичного стремления к свету, и поймать его, выследить было все равно что попытаться ухватить рукой солнечный зайчик, отброшенный на стену пробившимся сквозь тучи лучом. Слишком много переменных. Слишком много неопределенностей. Слишком много старой, прогнившей, как труп, ненависти, –пронеслось у него в голове, пока он с силой, до боли в пальцах, затягивал кожаные ремни на своем мешке, превращая его в единый, монолитный груз. Каждый из них, каждый из этих некогда братьев по оружию, предпочтет увидеть в моем нежданном приходе угрозу, вызов, насмешку, но уж никак не руку помощи. Люциан и вовсе, не моргнув глазом, может выстрелить первым, не задавая вопросов. как он любил говаривать в былые времена. Он уже наклонился, чтобы подхватить свой увесистый, оттягивающий плечи мешок и длинную, зловещую винтовку, когда тихий, почти призрачный, едва уловимый скрип половицы прямо за его спиной заставил его замереть на месте, как вкопанного, превратив в статую напряженной готовности. Мгновенная, отточенная тысячами схваток, впитавшаяся в плоть и кровь реакция сработала сама собой, помимо воли, помимо сознания, на чистом, животном инстинкте выживания. Он рванулся в сторону, с легкостью и грацией пантеры крутанувшись на каблуке, и его правый револьвер, Тень, холодный и безжалостный, оказался направленным точно в центр грудной клетки незваного гостя. Его палец уже лег на спусковой крючок, создав критическое, в миллиметр от выстрела, натяжение, готовый совершить короткое, негромкое, почти будничное движение, которое унесло бы еще одну жизнь в небытие. Но вместо ожидаемой демонической личины, вместо тени Грегора или какого-нибудь другого посланника ада, он увидел знакомые умные, уставшие глаза и пышные, закрученные вверх седые усы Игнасио. Бармен стоял на пороге его жилища, не поднимая рук в знак сдачи, не выражая ни малейшего испуга, его широкое, открытое лицо выражало не страх, а скорее спокойное, упрямое, безграничное терпение, смешанное с легкой, почти отеческой укоризной. Крейтон медленно, с видимым усилием, будто против собственной воли, против инстинктов, выдрессированных годами войны, опустил ствол. Глаза его сузились до щелочек, в них плескалась целая буря из мгновенного облегчения, быстро сменяющегося раздражения и нарастающей, кипящей досады. —Игнасио? Черт возьми… –его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот, в котором звучала усталость всего мира. —Что ты здесь, черт тебя дери, делаешь? Я же сказал тебе… Я был предельно ясен! —Знаю, что сказал, –мягко, но с непреклонной, железной твердостью прервал его бармен, переступая через порог и окидывая внимательным, изучающим, тактическим взглядом аскетичное, до мозга костей практичное, лишенное каких-либо следов личной жизни жилище охотника. —Сказал, что это слишком опасно. Сказал, что я тебе не нужен. Сказал, что я обуза. Сказал, чтобы я сидел в своей таверне, как хороший мальчик, и ждал, пока мир сгорит дотла, а я буду подливать выжившим виски и выслушивать их предсмертные хрипы. Но ты ошибаешься, Крейтон. Глубоко, фундаментально ошибаешься в самом главном. —И в чем же? –ядовито, с вызовом, с горькой усмешкой в голосе спросил охотник, нарочито отводя взгляд и делая вид, что снова проверяет и без того туго, до побеления кожи, затянутые застежки на своем мешке. —Просвети меня, о мудрейший из барменов. Открой мне глаза на истину. —Ты думаешь, что эта война, твоя последняя война, ведется только пулями, серебром и магией, –начал Игнасио, и его голос, обычно такой простодушный, немного усталый и хриплый от виски и табака, зазвучал неожиданно глубоко, веско, философски, обретая несвойственные ему прежде грани пророка или старого, умудренного жизнью полководца. —Ты смотришь на Грегора как на еще одного могучего демона, только большего размера, которого нужно просто найти, выследить и прикончить, как ты делал это всю свою бесконечную жизнь. Но он не демон, Крейтон. Он–нечто гораздо, неизмеримо большее. Он–сила природы. Он–живая, дышащая, мыслящая катастрофа, пришедшая из глубин времен, из эпохи, когда Земля была еще молодой и не знала жизни. С ним нельзя сражаться в одиночку, как ты сражался со всеми до него. Это все равно что пытаться остановить песчаную бурю, плюнув в нее, или повернуть вспять ураган силой собственного крика. Тебе нужны союзники. Тебе нужна команда. Тебе нужны руки, глаза и уши, которые ты не сможешь обеспечить себе один. —У меня была команда! –мрачно, почти рыча, с горькой иронией бросил Крейтон, с силой швыряя в мешок сверток с освященными пулями, так что те зловеще зазвенели. —Десять лучших, самых смертоносных и умелых воинов, каких только можно было найти в этих проклятых, богом забытых пустошах! Мы были братьями! Мы были семьей! И что стало с этой армией? Она разбежалась, едва не перерезав друг другу глотки из-за денег, амбиций, власти и той самой тьмы, что сидит в каждом. —Может быть. И скорее всего, ты прав, –кивнул Игнасио, его взгляд на мгновение затуманился, будто он вглядывался в туманное прошлое. —Но сейчас речь идет не о старых обидах, не о разделившем вас прошлом, не о том, кто кого предал и почему. Сейчас, в эту самую минуту, речь идет о простом, голом, примитивном выживании. О том, будет ли завтрашний день вообще. Будет ли вообще кто-то, кто вспомнит о ваших распрях. Твоя гордость, твое упрямство, твоя святая, почти религиозная вера в то, что ты должен, просто обязан нести этот крест в одиночку, без чьей-либо помощи–это роскошь, непозволительная роскошь, которую ты не можешь себе позволить, когда на кону стоит судьба всего сущего. Подумай, Крейтон, просто подумай, отбрось свою ярость на минуту. Представь, что ты находишь Люциана. Ты стоишь перед ним один, после всех этих лет молчания, ненависти и взаимных упреков. Что ты ему скажешь? «Привет, мы не виделись сто лет, я тебя презираю всеми фибрами души, считаю убийцей и предателем, но давай-ка, забудем старое, объединимся против какого-то парня по имени Грегор, которого я сам в глаза не видел, но он очень-очень страшный, я тебе клянусь»? Он не станет тебя слушать. Он не поверит ни единому твоему слову. Он выстрелит в тебя раньше, чем ты успеешь договорить и первую фразу. Ему, как и всем остальным, нужен будет мост. Им нужен посредник. Им нужен кто-то, кто сможет говорить от твоего имени. Кто-то, кто не обжегся дотла о ваше общее прошлое, о ваши раны, предательства и ту боль, что вы причинили друг другу. Крейтон молчал, уставившись в голую, грубо сколоченную из досок стену, где в строгом, почти педантичном порядке висели его серебряные, сияющие ловушки и кожаные стропы, туго набитые патронами. Слова Игнасио, как упорные, размеренные капли воды, точили гранит его уверенности, его непоколебимой веры в свой путь одиночки. Он ненавидел это признавать, ненавидел всеми силами своей души, каждой клеткой своего демонического естества, но бармен, этот старый, умудренный жизнью смертный, был прав. Его излюбленный, проверенный временем подход найти, выследить и уничтожить–здесь, против такой масштабной, тотальной угрозы, был обречен на провал, был детской забавой. Ему придется опуститься до переговоров. Убеждать. Идти на унизительные, горькие компромиссы. Просить. А это было для него, для Демонобоя, в тысячу раз хуже, мучительнее и страшнее любого, самого яростного и кровавого боя с полчищами демонов. —И что ты предлагаешь? –наконец выдавил он сквозь стиснутые, почти слипшиеся от напряжения зубы, все еще отказываясь смотреть на Игнасио, словно боясь увидеть в его глазах торжество правоты. —Какой твой гениальный план, оракул из-за стойки бара? —Я предлагаю тебе то, чего у тебя никогда не было и, думаю, быть не могло, –ответил бармен, и в его голосе зазвучала твердая, неоспоримая, спокойная уверенность. —Я предлагаю тебе глаза, уши и, прости за банальность, голос разума. Я предлагаю тебе… проводника в этом лабиринте человеческих и не очень человеческих страстей. Я знаю людей, Крейтон. Я тридцать долгих лет стоял за этой стойкой и слушал. Слушал их пьяные, бессвязные истории, их немые, невысказанные страхи, их жалкие, мелкие сплетни и громкую, пустую похвальбу. Я знаю, где искать нужные уши, кому и как шептать нужные слова, где нажать, а где отступить, кого купить, а кого просто выслушать. Я знаю подполье этого штата как свои пять пальцев. А еще, –он снова усмехнулся, и в этой усмешке была странная, почти отцовская нежность и теплота, —у меня все еще есть кое-какие старые, проверенные связи в этом богом забытом уголке мира. Связи, которые могут открыть двери, наглухо закрытые для одного лишь охотника на демонов, пусть даже и с самыми модными, смертоносными стволами на поясе и с самой грозной репутацией на Диком Западе. Долгая, тягучая, напряженная пауза повисла в маленькой, заставленной оружием и артефактами комнате, нарушаемая лишь треском горящих в печи поленьев и тяжелым, мерным дыханием Крейтона. Он переводил взгляд с осколков разбитого портрета на полу, где улыбались его бывшие братья, запечатленные в момент былого единства, на свой до отказа набитый снаряжением мешок, олицетворяющий его одиночный путь, а затем–на непоколебимое, испещренное морщинами, как карта прожитой жизни, лицо Игнасио. Он видел в его глазах не глупую браваду, не юношескую жажду приключений, не желание доказать что-то миру, а спокойную, взрослую, взвешенную, непоколебимую решимость. Решимость человека, который взвесил все «за» и «против», принял свое собственное, выстраданное решение, основанное на опыте и мудрости, и не отступит от него, даже если перед ним возникнет сам Грегор во всей своей ужасающей мощи. —Хорошо, –тихо, почти сдавленно, выдохнул Крейтон, и это простое слово далось ему с невероятным трудом, будто он выплевывал из горла острый, ядовитый, режущий слизистую ком собственной гордости. —Хорошо. Ты идешь со мной. Но смотри… –он резко, как пружина, повернулся, и его горящий, красноватый взгляд впился в Игнасио, пытаясь пронзить его, сжечь, подчинить своей воле. —Мое слово–закон. Абсолютный и безоговорочный. На поле боя, в дороге, в любой, даже самой незначительной ситуации, связанной с нашей миссией. Если я говорю «ложись»–ты падаешь на землю, не раздумывая, не задавая вопросов. Если я говорю «беги»–ты бежишь, не оглядываясь, даже если у тебя за спиной разверзается ад и я остаюсь там один. Если я говорю «молчи»–ты не издаешь ни звука, даже если тебя будут резать по живому. Понял меня? Это не игра. Это не авантюра. Это–война. Самая страшная война из всех, что ты можешь представить. —Как дважды два, капитан, –кивнул Игнасио, и в уголках его уставших, но ясных глаз собрались лучики мелких, глубоких морщинок, сложившихся в подобие улыбки, в которой читалось и понимание, и принятие, и легкая ирония. —Теперь, раз уж мы стали компаньонами по этому веселому, полному радостей и путешествий предприятию, я могу предложить нашего первого… скажем так, кандидата в наш будущий, сомнительный, но необходимый альянс. Крейтон нахмурился, его густые, темные брови грозно сдвинулись, образуя на переносице глубокую складку. —Кого? Я уже сказал,что Люциан ближе всех по всем параметрам. Его следы, по последним данным, ведут на юг, в каньоны. С него и начнем. Сразу с самого сложного. —Люциан–это гордый, глубоко раненый и чрезвычайно опасный зверь, –возразил Игнасио, качая своей большой, седой головой. —Идти к нему с пустыми руками, без какого-либо козыря, без демонстрации силы или, наоборот, покорности–это чистейшее, беспросветное самоубийство. Нам нужен кто-то, кто сможет… уравновесить его врожденную, взрывную ярость. Кто-то… обладающий собственной, неоспоримой, подавляющей силой, но при этом не обремененный грузом вашей общей, гремучей, токсичной истории. Кто-то, кого мы, по крайней мере, теоретически, сможем в какой-то степени контролировать или, вернее, направить в нужное русло. —Говори прямо, Игнасио, без твоих загадок и экивоков, –нетерпеливо, со злобой прошипел Крейтон, и его рука снова непроизвольно легла на рукоять Тени. —Твои философские притчи и намеки действуют мне на нервы, старик. Кто этот твой таинственный кандидат? Назови имя, если оно у него есть. Бармен глубоко, тяжело вздохнул, как человек, собирающийся с силами, чтобы произнести нечто тяжелое, неприятное, опасное и вместе с тем неизбежное. —Есть на самом краю пустоши, в самом гиблом, богом забытом месте, куда даже самые отпетые грешники и бандиты боятся совать свои носы, одна старая, заброшенная тюрьма. Построили ее еще первые поселенцы, из самого темного, почти черного песчаника, вырубленного в местных карьерах, и с тех пор она стоит как мрачный, угрюмый памятник человеческой жестокости, отчаяния и несправедливости. Там, в самой глубокой, самой укрепленной, самой сырой и темной камере, в полной изоляции, сидит один… особенный узник. Его прозвище–Морской Пленник Номер Один. —Морской? –Крейтон фыркнул, и на его суровом лице мелькнула гримаса искреннего, неподдельного недоумения. —В этой выжженной дотла солнцем пустыне, где на мили вокруг ни капли воды? Ты это серьезно, Игнасио? Или твой разум наконец сдался под напором возраста и виски? —Это ирония, рожденная страхом и суеверием, –терпеливо пояснил Игнасио, не обращая внимания на колкость. —Его так прозвали шерифы и надзиратели, старые, закаленные в боях и пытках мужланы, за то, что его доставили в кандалах, настолько тяжелых, массивных и древних, покрытых странными, нечитаемыми письменами, что они казались выкованными на самом дне океана, в кузницах легендарной Атлантиды. И за его глаза… Говорят, если посмотреть в них слишком долго, слишком внимательно, то можно увидеть всю бездонную, холодную, безразличную пучину самого океана, можно услышать шепот затопленных городов и почувствовать ледяное дыхание глубины. Но дело, впрочем, не в прозвище. По своей истинной, сокрытой от посторонних глаз природе он–демон. Древний, могущественный, один из Владык Бездны, скрывающий свою подлинную, чудовищную сущность под обликом человека. Его каким-то невероятным, почти неправдоподобным образом умудрились поймать, обманом, хитростью заточить за решетку, но уничтожить… уничтожить не смогли. Все попытки заканчивались смертью палачей. Крейтон смотрел на Игнасио с нарастающим, почти физически ощутимым недоверием, яростью и глухим, холодным ужасом. —Ты предлагаешь мне… в союзники… демона? –его голос звучал тихо, но в этой тишине таилась такая мощь гнева, что, казалось, воздух в комнате содрогнулся. —Ты окончательно и бесповоротно спятил, старик? Ты забыл, кто я? Я–Демонобой! Я посвятил всю свою долгую, проклятую жизнь, всю свою душу, все свои силы их тотальному, беспощадному истреблению! Каждую ночь я засыпаю с мыслями о них, каждое утро просыпаюсь, чтобы продолжить эту вечную, святую войну! Это не просто моя работа, не просто моя миссия, это–кто я есть! Моя суть! Мое предназначение! —Ты посвятил свою жизнь защите этого мира от угроз, которые несут ему демоны и иное зло, –мягко, но с несгибаемой настойчивостью поправил его Игнасио. —Вот твоя истинная, изначальная клятва, если вдуматься. Защита мира. А сейчас, на данный момент, главная и единственная, непревзойденная по мощи угроза для всего сущего–это Грегор. Этот… Морской Пленник… он не служит Грегору. Он не является его частью, его вассалом или союзником. Он заточен. Уязвим. Он изолирован. И он, я абсолютно уверен, отчаянно, до безумия, до потери рассудка хочет свободы. Мы можем предложить ему сделку, простую, ясную и прямую, как удар кинжала. Он помогает нам остановить Грегора, а мы взамен даруем ему долгожданную, желанную свободу. Сила древнего демона, Владыки Бездны, против силы древнего пиронита, Повелителя Огня. Разве это не… поэтичная справедливость? Не высшая ирония судьбы? —Это не поэзия, это чистейшее, беспросветное безумие! –прошипел Крейтон, делая угрожающий шаг вперед, его плащ взметнулся за ним, как крылья хищной птицы. —Это все равно что выпустить на волю ураган пятой, наивысшей категории, чтобы попытаться остановить землетрясение в десять баллов! Ты не знаешь, что он сделает, едва получит свободу! Он может тут же обратиться против нас! Он может присоединиться к Грегору, увидев в нем более сильного хозяина! Он может просто, ради забавы, уничтожить первое же поселение на своем пути, утопив его в волнах, вызванных из ниоткуда! —Возможно. Вероятно. Даже скорее всего, –с пугающей, леденящей душу рассудительностью согласился Игнасио. —Но у нас нет времени, Крейтон! У нас нет времени обходить все пустоши, все деревни и веси в тщетных поисках идеальных, благородных, чистых сердцем и готовых к самопожертвованию солдат! Их не существует в природе! Нам нужна сила. Любая. Голая, необузданная, первобытная, опасная сила. И он… он ее концентрат, ее квинтэссенция, ее живой источник. Местные шерифы боятся его как огня, но продолжают держать в клетке, тратя ресурсы, лишь потому, что не знают, как его убить, и боятся, что случится, если он сам вырвется на свободу. А мы… мы знаем, как с ним договориться. Мы предлагаем ему то, чего он хочет больше всего на свете, чего он, возможно, жаждет уже столетия. Крейтон отвернулся и с силой, до боли, сжал переносицу большим и указательным пальцами, словно пытаясь вдавить обратно назревающую, раскалывающую череп мигрень. Каждая клетка его тела, каждая капля крови, унаследованная от его демонической, темной половины, кричала, протестовала, рвалась наружу с одним-единственным, оглушительным словом: «НЕТ!». Альянс с тем, кого он поклялся уничтожать? Работа рука об руку с воплощением того самого зла, с которым он вел свою вечную, непримиримую войну? Это было не просто кощунством, не просто предательством своих принципов. Это было предательством всего, чем он был, всей его сущности, всех тех, кто погиб от когтей и клыков подобных тварей, всех призраков прошлого, что шептали ему по ночам о мести. Но тихий, холодный, безжалостно логичный, почти машинный голос в самой глубине его сознания, голос не охотника-фанатика, а стратега, тактика и выживальщика, голос, отвечавший за то, чтобы он оставался жив все эти годы, нашептывал, что Игнасио, как ни ужасно, как ни отвратительно это признавать, прав. Один, даже вооруженный своими Солнцем и Тенью, своей снайперской винтовкой и всей своей яростью, против Грегора, против целого легиона его приспешников, он не выстоит. Это был не пессимизм, а сухой, математический, неопровержимый факт. Даже с помощью разрозненных, ненавидящих друг друга бывших соратников их шансы были ничтожно малы, почти призрачны. Им был нужен козырь. Отчаянный, непредсказуемый, чудовищно опасный, возможно, самоубийственный козырь. Козырь, против которого мог бы дрогнуть, против которого мог бы споткнуться даже Адская Секира, даже сам Грегор. —Хорошо, –снова, во второй раз за этот вечер, произнес он, и на этот раз в его голосе не было ни злости, ни паники, ни даже досады–лишь глубокая, всепоглощающая, космическая усталость и покорность жестокой, неумолимой судьбе, склонившей его к такому немыслимому выбору. —Хорошо. Покажемся этому… Морскому Пленнику. Посмотрим, что он собой представляет, и выслушаем его. Но запомни, Игнасио, вникни в каждое мое слово… –он медленно обернулся, и его взгляд был холоден, острее бритвы и тверже алмаза. —Если он чихнет в нашу сторону не с той интонацией, если я почую от него хотя бы каплю, малейшую крупицу того зла, с которым борюсь всю свою жизнь, если он посмотрит на нас с враждебностью или обманом… я лично, не колеблясь ни секунды, не задумываясь о последствиях, отправлю его обратно в ту бездну, из которой он выполз. И никто, слышишь, никто, даже ты, старик, не сможет меня остановить. Это мой ультиматум. Мое условие. Путь до тюрьмы занял несколько долгих, изматывающих, молчаливых часов. Они шли, не обмениваясь ни словом, каждый погруженный в свои невеселые, мрачные мысли, под бесконечный, завывающий, как души грешников, аккомпанемент ветра и монотонный, унылый скрип песка под подошвами сапог. Солнце, безжалостное техасское светило, медленно, неумолимо клонилось к горизонту, окрашивая бескрайние, выжженные пустоши в тревожные, кроваво-багровые, апокалиптические тона, будто сама природа предрекала скорую бойню. Длинные, искаженные, пляшущие тени от одиноких, причудливых скал и высохших, изогнутых кактусов тянулись за ними, словно призраки былых времен, безмолвные, равнодушные свидетели их отчаянного, безумного предприятия. Сама тюрьма, когда они наконец достигли ее, предстала перед ними именно такой, как ее описал Игнасио–мрачным, приземистым, угрюмым, похожим на спящего зверя зданием из темного, почти черного, впитавшего в себя всю боль и отчаяние песчаника, больше похожим на склеп или гробницу, нежели на место заключения. Она будто врастала в землю, становясь ее неотъемлемой, мертвой частью, вечным символом безысходности и забвения. У единственного входа, укрепленного толстыми дубовыми брусьями, обитого ржавым, покрытым язвами коррозии железом, дежурили двое шерифов. Их лица, изборожденные глубокими шрамами и покрытые грубой, как пергамент, кожей от загара, были каменными, непроницаемыми масками, а в глазах, привыкших к жестокости, смерти и человеческому горю, не было ни капли тепла, сострадания или интереса к жизни. Игнасио, взяв инициативу на себя, решительно, не колеблясь, подошел к ним. Разговор был недолгим, но невероятно напряженным, полным невысказанных угроз, тяжелых, испытующих взглядов и давящего молчания. Бармен говорил тихо, но убедительно, сыпал известными именами, намеками на надвигающуюся, невиданную ранее угрозу, по сравнению с которой любой, даже самый страшный демон в клетке казался детской, безобидной забавой, и, в конце концов, самым весомым и неоспоримым аргументом–звонким, неопровержимым звоном золотых монет, которые он ловко, почти незаметно вложил в мозолистую, потрескавшуюся руку старшего из шерифов. Тот переглянулся со своим напарником, потом его взгляд, острый и цепкий, как у старого, видавшего виды стервятника, уставился на Крейтона, оценивающе, с презрением скользнул по его длинному плащу, по рукоятям револьверов на бедрах, и, наконец, после мучительной паузы, кивнул, коротко и нехотя, будто делая одолжение. —Пятнадцать минут. Ни секундой больше. И то, только потому, что за него поручился старый Игнасио, а его слово тут еще кое-что значит. Но предупреждаю, и вникните в мое предупреждение, –его голос прозвучал хрипло, сипло и зловеще, как скрип ржавой петли виселицы, —если этот ублюдок, этот морской черт, хоть пальцем шевельнет, если он посмотрит на вас не так, как надо… если хоть одна цепь звякнет подозрительно… вы оба останетесь здесь навсегда. Понимаете? Навсегда. В безымянной могиле за оградой. Их провели внутрь, и Крейтона, привыкшего к виду смерти и ужаса, охватило странное, леденящее душу чувство, будто он спускается в желудок какого-то доисторического, каменного чудовища, в его самые гнилые, болезненные внутренности. Воздух здесь был густым, спертым, тяжелым и влажным, что было странно для пустыни, он пах немытыми телами, плесенью, болезнями, страхом, отчаянием и смертью, которые за долгие, долгие годы впитались в самые стены, в каждый камень, в каждую щель между плитами. Сквозь узкие, грязные, покрытые ржавчиной решетки камер на них смотрели потухшие, лишенные всякой надежды, почти нечеловеческие глаза заключенных, давно забывших, что такое солнечный свет и свобода. В самом конце низкого, сырого, пропахшего мочой и потом коридора, в отдельной, усиленной камере с решетками толщиной в руку взрослого мужчины, сидел он. Морской Пленник Номер Один. Внешне он не был похож на чудовище, каким его малевало воображение Крейтона. Его фигура, согбенная на каменной, отполированной временем и телами тысяч узников скамье, казалась почти хрупкой, изможденной, почти истощенной. Он был облачен в истлевшие до лохмотьев, грязные остатки тюремной робы когда-то синего цвета, на груди которой тускло, грязно белел вышитый нитками номер «001». Но когда он медленно, будто через невероятную силу, преодолевая гравитацию, поднял голову, Крейтон, видевший виды охотник, почувствовал, как по его спине пробежал леденящий, пронизывающий до костей холодок, не имеющий ничего общего с температурой в сыром подземелье. Лицо пленника было бледным, аскетичным, с резкими, словно высеченными из мрамора чертами, но при этом удивительно правильным, почти красивым. Но глаза… Глаза были огромными, миндалевидной формы, цвета морской пучины в самый яростный, беспощадный шторм, и в их бездонной, нечеловеческой глубине плескалась, бушевала такая древняя, безразличная, всевидящая и всесокрушающая мощь, что от нее перехватывало дыхание, кружилась голова и подкашивались ноги. На его лице был надет массивный, тускло поблескивавший в свете факела металлический намордник, скрепленный на затылке тяжелым, висячим замком, казавшимся древним, дохристианским артефактом. Его руки и ноги были скованы толстыми, черными от времени цепями, которые не просто лежали на полу, а были вмурованы, вкованы в самую толщу каменной стены, как будто сама тюрьма была построена вокруг него. И самым странным, диссонирующим элементом этой картины был маленький, ярко-оранжевый, почти неоновый хамелеон с большими, умными, голубыми, почти человеческими глазами, который сидел, свернувшись своим гибким хвостом, на его правом плече и бесстрастно, с холодным любопытством наблюдал за новыми гостями. Игнасио сделал шаг вперед, его тень, огромная и уродливая, заплясала на сырой, покрытой грибком стене в неровном, пляшущем свете единственного факела, освещавшего это подземное царство скорби. —Мы пришли поговорить с тобой, –сказал он, и его голос, обычно такой громкий и уверенный, здесь звучал приглушенно и почтительно. Пленник медленно, с неестественной, змеиной плавностью перевел свой бездонный, тяжелый, давящий взгляд с напряженной, как струна, фигуры Крейтона на склонившегося бармена. Он не произнес ни единого слова, не издал ни звука, но его молчание, его абсолютная, всепоглощающая тишина была красноречивее любых, даже самых громких и пафосных угроз. Оно было тишиной океанской глубины, тишиной затаившейся, готовой обрушиться бури, тишиной вечности, взирающей на мимолетность человеческой жизни. —Мы знаем, кто ты, –начал Игнасио, опускаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с сидящим, его голос звучал спокойно, ровно и с неподдельным уважением, без тени страха или подобострастия. —Мы знаем, что ты не человек. Мы знаем, что ты томишься в этой каменной могиле, в этой сырой яме против своей воли, против своей природы. И мы пришли предложить тебе сделку. Честную, прямую, взаимовыгодную сделку. Глаза демона, видные над краем холодного металла намордника, чуть сузились. В их морской, бездонной глубине на мгновение мелькнула, словно далекая молния, искра–не надежды, не радости, а холодного, отстраненного, хищного, пробудившегося интереса. —В мире, на поверхности, появилась угроза, –продолжал бармен, не отводя взгляда, не мигая. —Очень древняя. Старше, возможно, многих богов, которым поклоняются люди. Имя ей Грегор. Он пиронит, древнее существо из сердцевины планеты, пробудившееся из спячки, длящейся миллиарды лет. Он намерен уничтожить человечество, стереть с лица земли все живое, все творческое, все сложное и вернуть себе власть над этой планетой, превратив ее в выжженную, безжизненную пустыню. Его сила колоссальна, она превосходит все, с чем мы сталкивались до сих пор. Мы собираем группу, альянс, чтобы остановить его, пока не стало слишком поздно, пока последний луч солнца не погас в этом мире. Мы предлагаем тебе присоединиться к нам. Помоги нам победить его, вложи свою силу в наше общее дело, и мы освободим тебя из этой клетки. Даром. Без условий. Без обмана. Пленник медленно, с преувеличенной, театральной, почти насмешливой медлительностью покачал головой. Звук, который издал он, был не голосом, а скорее низким, глубоким, идущим из самой глотки, из самых недр скрежетом, приглушенным и искаженным металлом намордника. —Свобода… –проскрежетал он, и это слово прозвучало как горькая, язвительная насмешка над самой концепцией воли. –Чтобы стать твоим ручным зверем, охотник? –его взгляд, полный бездонного презрения, древней, уставшей от всего мудрости и безразличия, уперся в Крейтона, стоявшего чуть поодаль, с руками, сжатыми в кулаки. —Чтобы обменять одну, видимую цепь на другую, более тонкую, невидимую, но оттого не менее прочную? Цепь долга, цепь обязательств? Ты, от которого так и веет смрадом смерти и жаждой вонзить в мое сердце серебряный клинок? Я видел таких, как ты. За свою долгую, немыслимо долгую жизнь я видел бессчетное множество вас, этих самоназначенных спасителей, этих воинов света. Вы все одинаковы в своей ограниченности. Вы приходите с предложениями сделок, вы говорите сладкие, заманчивые слова, но от вас несет смрадом лжи, страха, неуверенности и той темной, ядовитой ненависти, что пожирает вас изнутри, как червь. —Это не ложь, –вступил в разговор Крейтон, его голос прозвучал резко, сухо и отрывисто, как выстрел в тишине собора. —Угроза реальна. Я видел его вестника, я сражался с ним, я чувствовал его мощь. Я слышал его голос, идущий из самых недр, из преисподней, и этот голос обещает только огонь и уничтожение. Он сожжет дотла этот мир, не оставив от него ничего. Ни гор, ни рек, ни деревень, ни людей. И твоя клетка, в которой ты так гордо и надменно сидишь, считая себя выше всего этого, станет твоим погребальным костром, твоей братской могилой, твоим саркофагом. —Пусть горит, –демон равнодушно, почти скучающе, с ледяным безразличием отвел взгляд, уставившись в противоположную, покрытую влажным мхом и плесенью стену. —Этот мир, эта жалкая, ничтожная песчинка в бескрайнем космосе, ничем не лучше, а во многом и хуже той темницы, что вы, люди, для меня построили. Я был властителем глубин и теней, повелителем течений и хозяином затопленных городов, когда ваши жалкие, дрожащие от страха предки еще ползали в первобытной грязи, боясь собственной тени и грома за тучами. Меня поймали не силой оружия или магии, не доблестью или отвагой, а низкой, подлой, гнусной хитростью, обманом, на который способны только вы, двуногие. И теперь на мне лежит печать, выжженная слепой, фанатичной верой какого-то забытого всеми фанатика, чье имя я давно стер из своей памяти, как стирают пыль со старого камня. Она сдерживает мою истинную силу, заключая ее в эту хрупкую, смертную оболочку, но она никогда не сковывала и не скует мою волю. И я не буду служить, не буду подчиняться тем, кто смотрит на меня и видит лишь чудовище, лишь угрозу, лишь объект для уничтожения. —Мы не просим тебя служить, –настаивал Игнасио, его терпение, казалось, было безграничным, как океан. —Мы предлагаем союз. Временный. Разумный. Прагматичный, основанный на взаимной выгоде.Знаю,что твой разрушительный потенциал пусть и не такой,как у Грегора,но нам понадобится любая помощь.Ты получаешь то, чего хочешь больше всего на свете, о чем, возможно, мечтаешь в своих снах–свободу. Свободу действий, свободу выбора. А мы получаем шанс, пусть и призрачный, пусть и безумный, на победу в войне, которую мы не можем проиграть, потому что в случае поражения некому будет подсчитывать потери. —Свобода под бдительным, неусыпным взором Демонобоя? –снова раздался тот же скрежещущий, приглушенный, леденящий душу смех, от которого по коже бежали мурашки, а по спине холодные спазмы. —Это звучит как новая, более изощренная и потому более унизительная форма тюрьмы. Тюрьмы без решеток, но с надзирателем, который в любой момент может решить, что я «чихнул не с той интонацией». Как я, существо, видевшее, как материки поднимаются из пучин и уходят обратно в небытие, могу доверять вам, песчинкам, чья жизнь–лишь миг между двумя вздохами? Ваша личная история, охотник, написана не чернилами, а кровью моих сородичей. Она висит на тебе, как плащ, сотканный из их предсмертных стонов и проклятий. Я чувствую ее запах. Он сладковатый и отвратительный. Крейтон сжал кулаки так, что кожаные перчатки затрещали по швам, грозя разорваться. Каждое слово демона, каждое его холодное, взвешенное, меткое замечание било точно в цель, раскаляя изнутри ту самую темную, демоническую половину его сущности, которую он так тщательно скрывал, которую ненавидел и которую боялся. —Моя история–это моя личная проблема, моя война и мой крест, –прорычал он, делая шаг вперед, к самой решетке, так что его лицо оказалось в сантиметрах от холодного металла. —Сейчас, в эту самую секунду, речь идет о будущем. О том, будет ли оно вообще у этого мира, у твоей драгоценной, холодной бездны, у всего сущего! Ты действительно настолько погряз в своем гордом, надменном, самодовольном одиночестве, что предпочитаешь сгнить здесь, в этой яме, став пылью на ветру истории, забытой всеми? Или ты готов, наконец, рискнуть,рискнуть всем, чтобы снова почувствовать ветер на своем лице, пусть даже этот ветер будет отравленным дымом сражений, и солнце над головой–чужим, враждебным, и идти тебе придется в компании тех, кого ты презираешь всеми фибрами своей древней, демонической души? Диалог затягивался, перетекая в сложный, многослойный, изнурительный поединок на истощение, в битву воль, мировоззрений и аргументов, где каждый парировался контраргументом, каждая угроза–насмешкой, а полуправда и искренность сталкивались с циничной, отполированной веками мудростью. Крейтон чувствовал, как его и без того небогатое терпение тает с каждой секундой, как песок в песочных часах. Этот демон был слишком стар, слишком хитер, слишком проникся своим вечным, безысходным заключением и слишком циничен, чтобы верить в благородные порывы, в отчаянные призывы к совести или в абстрактные идеи добра и зла. И именно в этот момент, когда напряжение в сыром, полутемном, душном коридоре достигло своего пика, когда казалось, еще одно слово, еще один взгляд–и чаша терпения переполнится, из глубокой, непроглядной, почти абсолютной тени в дальнем углу, за пределами решетки камеры, там, где свет факела уже терял свою силу и уступал место мраку, отделилась высокая, худощавая, но поджарая и мускулистая фигура. Она двигалась совершенно бесшумно, скользя по каменным плитам, словно призрак, тень от другого света, и появилась так внезапно и неожиданно, что ни Крейтон, целиком поглощенный яростным, безнадежным спором, ни Игнасио, не заметили ее приближения до самого последнего момента, пока она не оказалась в нескольких шагах от них. Фигура остановилась, и тусклый, пляшущий, неровный свет факела выхватил из мрака знакомые, до боли, до спазм в желудке узнаваемые острые, как лезвие, черты, короткие, темные как смоль, торчащие в разные стороны волосы и пару холодных, безразличных, словно ледяная гладь горного озера в безветренный день, глаз. На его руках, скрещенных на груди в позе полного покоя, уверенности и скрытой угрозы, были надеты странные, сложные, состоящие из множества шестеренок и пружин механические устройства с длинными, отполированными до ослепительного, холодного блеска стальными когтями, которые даже в скудном, обманчивом освещении казались невероятно смертоносными, острыми и оттого невыразимо опасными. Из-под его широкополой шляпы с красной, как свежая кровь, лентой выбивалась темная, непослушная прядь, а нижнюю часть лица скрывал высоко поднятый алый шарф-маска, скрывающий все, что могло бы выдать эмоции. Длинный алый шарф, как окровавленное знамя, как след от раны в воздухе, медленно, плавно развивался за его спиной, словно живой. Крейтон замер. Его дыхание перехватило, сердце на мгновение остановилось, замерло в груди, а затем забилось с удвоенной, бешеной силой, молотя в ребра, как в барабанную перепонку. Он узнал эти когти, это оружие, что раздирало плоть и металл с одинаковой легкостью. Он узнал это лицо, которое не видел долгие, долгие годы, лицо, которое являлось ему в кошмарах. Лицо человека, чье имя шептали с содроганием и ужасом в самых темных и грязных уголках Техаса, чья слава и чье проклятие распространялись далеко за его пределы. Лицо человека, чья глубокая, сокрушительная, выжгшая душу дотла личная трагедия выжгла в нем все человеческое, все теплое и живое и превратила в безжалостного, неумолимого, холодного, как лед, мстителя, известного под именем Грейсон Несущий-смерть. Сердце Крейтона ушло в пятки, в каменный пол. Его рука инстинктивно, помимо воли, по старой, укоренившейся привычке, рванулась к рукояти Тени, но он с огромным, нечеловеческим усилием воли заставил себя опустить ее, разжимая сведенные судорогой пальцы. Его взгляд, полный абсолютного, оглушительного, парализующего непонимания, был прикован к нежданному призраку из прошлого, а из его сжатой, пересохшей груди вырвался лишь один, сдавленный, едва слышный, полный хаоса, боли и немого вопроса шепот, прозвучавший как похоронный звон по былому братству: —Грейсон?..