Глава 7:Демонесса и Демонобой.Часть 1

Воздух у мрачного жерла пещеры, откуда еще недавно доносилось зловещее эхо шагов и потусторонний гул, был густым, как кисель, пропитанным запахом серы, пыли и предчувствием. Напряжение висело незримой, липкой пеленой, и каждый нерв у Люциана и его людей был натянут до предела, готовый в любую секунду лопнуть под грузом ожидания. И именно в эту хрустальную тишину, нарушаемую лишь шелестом перекати-поля и далеким карканьем ворона, врезался новый звук–резкий, металлический, пронизанный неумолимой, фанатичной решимостью. Он разрезал атмосферу не как клинок, а как тупое зубило, оставляя после себя рваные, болезненные края. —Руки вверх! Бросьте оружие на землю! Немедленно! Или мы разнесем ваши головы к чертям, где вы стоите! Люциан замер, превратившись в мгновение ока в статую из плоти и стали. Его пальцы, уже обхватившие теплое дерево приклада Алого Прицела, сомкнулись в судорожной готовности. В единственном голубом глазу, остром и ясном, как лезвие бритвы, вспыхнула и пронеслась со скоростью молнии цепочка мыслей,молниеносная оценка угрозы, поиск укрытия за грубыми камнями, расчет траектории ответного выстрела, места поражения. Его разум, отточенный годами выживания в аду Пустоши, работал с холодной, безошибочной эффективностью. Но в самое следующее мгновение эта безупречная логическая цепь разорвалась, разбилась вдребезги, наткнувшись на звук, который был врезан в его память глубже, чем собственное имя. Он узнал этот голос еще до того, как его взгляд, скользнув поверх ствола винтовки, успел разобрать смутные фигуры, выходящие из-за крутого поворота тропы, ведущей к пещере. Это был голос, звучавший когда-то рядом в пылу сотен схваток, голос, который орал команды сквозь грохот пушек и хохот пламени. Крейтон. И он стоял там, впереди троицы, застывший в идеальной, отточенной стойке, без единой лишней дрожи в мускулах, выдавленной годами нечеловеческой дисциплины. В его руках, словно естественное продолжение воли, замерли два револьвера–сияющий, почти вызывающий своей позолотой Солнце и темная, поглощающая свет, как черная дыра, Тень. Оба дула смотрели прямо в грудь Люциану, недвусмысленно и без колебаний. Справа от него, чуть вполоборота, замер словно высеченный из льда Грейсон; даже на таком расстоянии Люциан мог разглядеть, как тусклый свет заката играет на отполированных до зеркального блеска смертоносных лезвиях его Плавящихся Когтей, готовых в любой миг выписать в воздухе танец смерти. И сзади, возвышаясь над ними обоими, подобный древнему, разбуженному менгиру, стоял третий. Мрачный, весь покрытый шрамами, ржавыми пластинами и кандалами, с шипастой булавой, которая казалась выкованной из самого сердца урагана, в руках. Его лицо было скрыто частично разбитым металлическим намордником, но из-под него мерцал один-единственный красный глаз, полный немого, животного безумия и неутолимой ярости. Морской Пленник. Взгляд Крейтона, яростный и сфокусированный, как луч лазера, скользнул по их лицам, и в его красноватых, всегда таких уверенных глазах что-то дрогнуло. Секунду, всего одну короткую, невыносимую секунду, его маска фанатичной решимости дала глубокую трещину, обнажив под ней шок, немое неверие, а затем–вспышку старого, почти затоптанного, но никогда не забытого узнавания. Его револьверы, бывшие продолжением его души, дрогнули и опустились сначала на сантиметр. Потом еще на один. Звук, похожий на сдавленный стон, вырвался из его губ. —Стоп! Стоять! –его голос, только что звучавший как холодный приговор палача, дрогнул и сорвался на пол-октавы выше, в нем прозвучала невероятная, неподдельная растерянность. Он резко, почти отчаянно махнул рукой в сторону Пленника, который с глухим рычанием сделал тяжелый, угрожающий шаг вперед, и булава с противным скрежетом металла о металл уже была занесена для сокрушительного, размашистого удара. —Опусти оружие, черт тебя дери! Опусти! Это не враги! Это… Боже всемогущий… это мои друзья! Мои братья по оружию! Вы слышите? Братья! Напряжение, висевшее в воздухе густым, удушающим туманом, не исчезло, но начало мучительно трансформироваться. Оно стало сложным, многослойным, замешанным на горьком тесте из воспоминаний, старых, незаживших ран, невысказанных обид и того странного чувства, которое возникает, когда прошлое вдруг властно врывается в настоящее, стирая все наносное. Люциан медленно, с преувеличенной, демонстративной осторожностью опустил винтовку, но пальцы его так и не разжали хватку вокруг приклада. Вран, глубоко вздохнув, разжал ладонь, и зеленоватые, ядовитые искры защитной магии, игравшие вокруг навершия его посоха, погасли с тихим шипением, словно уходя под воду. Даже Лион, с его вечной, врожденной готовностью к предательству и циничным расчетом, лишь усмехнулся едва заметным, кривым уголком тонких губ, убрал белый палец со спускового крючка своего изысканного револьвера, но не совершил следующего движения,не убрал оружие в изящную, отделанную серебром кобуру. Доверие было хрупким сосудом, и наполнять его следовало по капле. Крейтон же, казалось, выдохнул вместе с этим приказом все годы одиночества, отчаянной, безнадежной борьбы и тяжести непрожитой скорби. Он сунул Солнце и Тень за широкий кожаный пояс, стягивавший его плащ, и, скинув с лица глубокую тень от широких полей своей культовой черной шляпы, сделал несколько неуверенных, почти шатких шагов вперед. Его дерзкая, бесшабашная ухмылка, та самая, что когда-то была его визитной карточкой, символом непотопляемой наглости перед лицом любой опасности, медленно, словно восход после долгой, ледяной ночи, начала проступать на его загрубевшем, покрытом пылью и щетине лице. Это была улыбка-призрак, улыбка-воспоминание, но она была настоящей. —Люциан… Старый, проклятый грешник, –проговорил он, и его голос, всегда такой громкий и властный, звучал теперь с неподдельной, грубой, мужской нежностью, от которой в горле вставал ком. —И Вран, смотри-ка, все с тем же своим прутиком, на котором судьбы вяжешь… Август, не расстающийся со своим здоровенным молотом, как ребенок с любимой игрушкой… Акон, выглядишь так, будто только что сошел с кровавой тропы войны своего племени, даже краску не стер… И даже Кровавый Деспот на месте, весь в своем алом бархате и высокомерии. Картина почти полная… Не хватает только… Он не договорил. Слова застряли у него в горле, и взгляд внезапно помутнел, ушел куда-то внутрь, туда, где таилась внезапно нахлынувшая, острая, как нож, боль. Но Крейтон был не из тех, кто позволяет боли править собой. Он яростно, почти физически отмахнулся от нее, как от назойливой, жужжащей мухи, и уже через миг его лицо снова озарила широкая, открытая, бесшабашная улыбка, в которой, однако, теперь читалась и горечь, и усталость. Он подошел к Люциану и, не говоря больше ни слова, обхватил его в крепкие, железные объятия–по-мужски, грубо, хлопнув ладонью по спине так, что у того перехватило дыхание и он непроизвольно кашлянул. Запах, ударивший в ноздри Люциана, был сложным и узнаваемым: едкая гарь пороха, кислый пот, сладковатая пыль пустошей, кожа, конская сбруя и что-то еще, сладковато-металлическое, терпкое, возможно, кровь, возможно, озон после применения магии. Это был запах ада, который они все когда-то прошли и из которого сумели выбраться, пусть и ценой невероятных потерь. —Думал, вас всех ветер времени разметал навеки, —хрипло, пробиваясь через ком в горле, проговорил Люциан, отвечая на объятие не менее сильной хваткой. —Или что вы перегрызли друг другу глотки в какой-нибудь ссоре из-за последней патронташины. —Ветер пытался, черт возьми, как пытался, –рассмеялся Крейтон, и его смех был коротким, надтреснутым, но искренним. Он отступил на шаг, все еще держа Люциана за плечи, и окинул его с ног до головы оценивающим, профессиональным взглядом бывалого воина. —Но мы, парень, мы как этот чертополох, что на пустыре растет. Колючие, неказистые, плевать хотели на засуху и мороз. Чем сильнее дует, тем глубже корни в землю впиваемся и цепляемся за жизнь. Хочешь вырвать–руку исцарапаешь в кровь. Так и жили. Затем он повернулся к остальным, и его энергия, казалось, вернулась к нему, пусть и с надрывом. Грейсон, молчаливая, ледяная тень, неотступно следовавшая за ним, лишь кивнул каждому, коротко и скупо. Но в его обычно абсолютно бесстрастных, холодных, как глубины космоса, глазах теплился слабый, едва уловимый огонек чего-то давно забытого,остатка человечности, товарищества, может быть, даже радости. Он не обнимался, это было не в его природе, но его кивок, направленный в сторону каждого из старых знакомых, был красноречивее любых громких слов и восклицаний. Крейтон же не стеснялся в эмоциях, он никогда этого не умел. Он обнял Августа, похлопал по узкому плечику Врана, вызывая у того смешанную гримасу стеснения, неловкости и неподдельной радости, и даже Лиону бросил короткое, но одобрительное, с легкой издёвкой: —Выглядишь все так же дорого и смертоносно, тиран. Ни одна пуля, видать, не рискнула испортить этот костюм. Акон стоял немного в стороне, его лицо, раскрашенное сложными узорами боевой краски из глины и пепла, оставалось невозмутимой, непроницаемой маской воина и шамана. Но когда Крейтон, закончив с остальными, подошел к нему, высокий индеец медленно скрестил мощные руки на груди, обнаженной под кожаном жилете, и слегка, почти церемонно наклонил голову. Это был не кивок, а именно наклон–высший знак уважения и признания равным в традициях его народа, знак, который он оказывал лишь единицам. Крейтон, к удивлению многих, ответил тем же–скрестил руки на груди и так же почтительно склонил голову, отдавая дань силе и духу воина. Между ними промчалась молчаливая волна взаимопонимания, не требующая слов. —Но как? Где вы пропадали все эти долгие годы? –не выдержал первым Вран, его тонкий, обычно такой спокойный голос дрожал от неудержимого любопытства и невольного волнения. Он не мог отвести глаз от Грейсона, чья репутация безжалостного, почти машинообразного убийцы, наемника без прошлого и будущего, казалась такой несовместимой с нынешней картиной,он стоял здесь, рядом с Крейтоном, как соратник, почти как друг. —Мы никак не могли найти даже малейшую информацию о вас. От вас не было ни слухов, ни вестей. Вы просто растворились. —О, это длинная, грязная и чертовски неприглядная история, полная глупых решений, слепого упрямства и отвратительного невезения, –махнул рукой Крейтон, но его взгляд мгновенно стал серьезнее, темнее, ушел вглубь себя. Он обернулся, кивнул на молчаливо наблюдающего за всей сценой Морского Пленника, который стоял, не двигаясь, как древний идол, впитывая в себя все происходящее своим единственным горящим глазом. —Но рассказывать ее стоит у огня, с кружкой чего-нибудь крепкого в руке, а не тут, под открытым небом, когда за каждым камнем может таиться ухо Грегора. Люциан, проследив за его взглядом, сам указал подбородком на фигуру Пленника, его лицо выражало настороженное любопытство. —Сначала ответь лучше ты, Крейтон. Кто это у тебя в компании такой… колоритный? –спросил Люциан, его голос был низким, чтобы не привлекать лишнего внимания чудовища. —Новый друг? Выглядит так, будто он только что вышел из самого сердца преисподней, да прихватил с собой пару сувениров в виде этих цепей и того безумия в глазу. И откуда у вас такой специфический компаньон? Крейтон вздохнул, и его улыбка окончательно померкла, сдулась, как проколотый пузырь. Он снял шляпу, провел грязной, исцарапанной рукой по взмокшим от пота и пыли темным волосам, и Люциан впервые по-настоящему разглядел глубокую, въевшуюся в плоть усталость, залегшую морщинами у его глаз и рта. Усталость не от одного дня пути, а от лет бесконечной борьбы. —Это… это одна из самых долгих и тяжелых глав той самой истории, –начал он, и каждое слово давалось ему с усилием. —Мы с Игнасио… –он произнес это имя с такой внезапной, сдавленной, живой болью, что все невольно замолчали, затаив дыхание. Даже вечный ветер, гонявший по ущелью песок и шептавший в расщелинах, казалось, притих, прислушиваясь. —Мы с Игнасио узнали про древнее, пробуждающееся зло. Про Грегора. Спустя столько времени он решил воспользоваться нашим отшельничеством и убить нас поочерёдно. Один я, даже с Солнцем и Тенью, даже со всей своей яростью и верой, был против его приспешника лишь щепкой, которую выбрасывает на берег первая же большая волна. Нам нужна была сила. Отчаянная. Первобытная. Не связанная человеческими условностями, моралью, страхом. Сила, которой плевать на боль и которая знает только ярость. И тогда Игнасио рассказал мне… рассказал про старые, полузабытые легенды, которыми пугали детей в портовых тавернах. Легенды о тюрьме, построенной не для людей. О месте, где в самом сердце скалы, в клетке из морской стали и заклятий, держат нечеловеческое. То, что вышло из пучин и не пожелало вернуться обратно. О Морском Пленнике. Он рассказывал сбивчиво, с долгими паузами, временами закрывая глаза, будто заново переживая каждый ужасный момент. Как они с Игнасио, вдвоем, как безумцы, пробирались к той самой тюрьме, кишащей стражей, продажными надзирателями и паранойей, витавшей в воздухе гуще тумана. Как нашли его в камере, в самой глубокой, сырой, никогда не видящей света, где со стен сочилась соленая вода и плесень, закованного не просто в цепи, а в настоящие кандалы, опутанного рунами подавления, которые жгли плоть даже тому, кто к ним прикасался. Как Игнасио, с его даром убеждения, странным, почти магическим пониманием самых темных, извращенных сущностей, пытался достучаться до того крошечного островка разума, что еще оставался под слоями безумия, боли и ненависти под намордником. Не договориться, нет–достучаться, как стучатся в запертую дверь в горящем доме. —Потом к нам, словно тень из прошлого, присоединился Грейсон, –Крейтон кивнул на молчаливого убийцу, который в ответ лишь сузил глаза. —Нашел нас в этом же месте,пока мы пытались завербовать этого демона. Сказал, что у него свои, старые как мир, счеты с тем, что порождает на свет таких тварей, как приспешники Грегора. Что эта скверна оскверняет сам акт смерти, над которым он, в своем роде, считает себя мастером.А после мы услышали странные звуки и крики из-под поверхности тюрьмы.Мы выбежали наверх и увидели ещё одного приспешника Грегора,но он был намного яростнее,чем тот в баре,но интеллект его был,как у улитки.Нас было четверо против этого существо… этот магмовый уродец, этот оживший камень с горящей кровью. –Его голос стал жестким, холодным, как обух топора. —Бой был… нечеловеческим. Адским в самом буквальном смысле. Жара плавила подошвы, воздух выжигал легкие. Игнасио, как всегда, прикрывал мой фланг. Он всегда это делал. Один из лучший стрелков гатлинга, с глазами сокола и руками, не знающими дрожи. Лучший друг. Больше чем брат. И эта тварь… изверг из жидкого камня… он нашел слабину в нашей обороне. Игнасио остался с этим существом наедине после того,как оно разрушило тюрьму и мы оказались под облаками,и лишь Игнасио пытался его задержать. Он всегда это делал. И в этот раз… –Крейтон сжал кулаки так, что костяшки побелели, а старые шрамы налились кровью. —Он пал. Из-за меня. Из-за моей медлительности. Мы убили того монстра. Мы прорвались. Но цена… цена была выжжена у меня внутри. –Он не закончил, просто покачал головой, и его глаза, полные немой агонии, сказали все за него. Тень смерти Игнасио висела в воздухе между ними тяжелым, невидимым камнем, который каждый теперь чувствовал на своей душе.Мы,заплатив за это рекой крови охранников и изрядной долей собственных сил, почти мистическим образом удалось завербовать его. Пленник вышел на свободу не как благодарный союзник, а как слепая стихийная сила, разбуженный ураган, который они, в своем безумии, надеялись направить в нужное им русло,прямо в сердце армий Грегора. —Мы искали других выживших, других, кто мог бы противостоять угрозе, –тихо, впервые за весь разговор, заговорил Грейсон. Его голос был низким, хриплым, как скрежет точильного камня по лезвию, лишенным всякой эмоциональной окраски, и от этого он звучал еще страшнее. —Узнали про пиратский флот "Искатели Ничтоморья". Сброд отбросов и неудачников, помешанных на сказках о пиратской славе и забытых сокровищах. Пытались до них достучаться, предложить союз. Но у них свои призраки гонятся. Какая-то древняя, истрепанная карта, на которую они положили жизнь и последние крохи разума. Сказали, что когда станут великими пиратами семи морей, когда их имена будут знать в каждом порту от Закатных до Восходных островов, тогда, может быть, и вспомнят о мире и долге. Мы не стали настаивать. С безумцами, одержимыми одной идеей, не договоришься. Их путь ведет в никуда, а у нас не было времени ждать, пока они утонут в своих фантазиях. —Так что теперь нас, считай, восьмеро, –проворчал Август, опираясь на свой исполинский молот. Его механическая клешня, заменившая потерянную когда-то руку, с резким шипением выпустила клуб пара, будто выражая согласие. —Восемь против целой армии, рожденной из самой преисподней. Звучит уже чуть менее безнадежно, чем было вчера. Уже можно не просто отбиваться и бежать, а по-настоящему дать им по зубам, заставить почувствовать нашу сталь. Акон кивнул, его темные, глубокие глаза, скрытые в тени повязки, мерцали отраженным светом заката, словно два черных обсидиана. —Восемь отдельных клинков–это щепки, которые враг сломает поодиночке. Но восемь клинков, сплетенных в один крепкий, гибкий пучок, скрепленных волей и общей целью–это уже копье, способное пронзить самое толстое брюхо зверя. Но копья должно быть десять. Нам нужны остальные. Фауст с его знаниями и о его сделке с дьяволом. Геральт с его знаниями о пиронитах и о их слабых местах. Вейн с его… непредсказуемостью. Без их силы, без их уникальных умений… мы все равно что пытаемся потушить разгоревшийся лесной пожар одной-единственной кружкой воды. Нужен ливень. —Согласен, –сказал Люциан, и его голос, тихий и негромкий, прозвучал как приказ, не терпящий возражений, голос лидера, вновь взявшего на себя бремя ответственности. Он снова посмотрел на Крейтона, на Грейсона, на их изодранную в клочья, пропитанную потом и кровью одежду, на засохшую бурую и свежую алую кровь на ржавых кандалах Пленника. —Но глядя вперед, на цель, нельзя забывать смотреть и под ноги, на землю, по которой идешь. Вы трое… вы еле держитесь на ногах. Вы сражались не на жизнь, а насмерть, бежали, хоронили друга. Ваши тела истощены, души изранены. Вам нужен отдых. Нам всем нужен отдых. Настоящий. Хотя бы несколько часов глубокого, беспробудного сна под настоящей крышей, а не под равнодушным взглядом стервятников, кружащих в небе. Вран немедленно поддержал его, энергично кивнув, и его седые волосы развевались при этом движении. —Люциан говорит истину, подкрепленную не только логикой, но и магией. Энергия, которую я почерпнул в Обители… она нашептывает, что истощенное тело–слабая, ненадежная опора для духа и воли. Даже самое острое, закаленное в звездной стали лезвие затупится и даст трещину, если им без остановки, день за днем, рубить гранит. Нам нужно убежище. Близкое. Защищенное. Место, где можно выдохнуть. Все переглянулись. Мысль об отдыхе, о временной, хрупкой безопасности была в этой жестокой реальности такой же чуждой, нереальной и желанной, как видение оазиса с прохладной водой и пальмами для путника, умирающего от жажды в раскаленной пустыне. Она казалась почти предательской по своей сладости. И именно в этот момент вперед шагнул Лион. Молча, с той самой врожденной, почти королевской уверенностью, которая никогда его не покидала даже в самые темные времена, он ловким, почти незаметным движением выхватил из расслабленной руки Люциана Всесторонний Проводник. Артефакт все еще мягко светился изнутри, проецируя в воздухе чуть выше ладони призрачную, мерцающую карту с пульсирующими, как живые, точками их расположения и, возможно, чем-то еще. —Тогда хватит болтать. Идите за мной, –бросил он, не глядя ни на кого, его голос был лишен обычной язвительности и надменности, в нем звучала лишь холодная, стальная решимость. —Я знаю такое место. И оно недалеко отсюда. –Он на мгновение замолчал, и его взгляд, скрытый полями шляпы, стал отстраненным, ушедшим в прошлое, в нем мелькнула тень чего-то, что у Лиона могло сойти за вину или сожаление.—Мне… мне стоило навестить ее, когда еще была возможность. Но я не сделал этого. Боялся привести беду к ее порогу. Боялся того, что она увидит во мне… –Он не договорил, резко тряхнул головой, сбрасывая слабость. —Неважно. Теперь дорога ведет туда. Он резко повернулся и пошел прочь от зловещей пещеры, не оборачиваясь и не проверяя, идут ли за ним. Его алый плащ, похожий на кровавое, рваное крыло гигантской птицы, развевался за спиной, подхваченный внезапным порывом ветра. Молча, обменявшись красноречивыми, полными немых вопросов взглядами, вся эта разношерстная, потрепанная жизнью компания двинулась за ним. Только Акон, чья поступь была бесшумной, как у большой кошки, скользящей по прериям, быстрыми шагами поравнялся с Лионом, не нарушая его пространства, но идя рядом. —Кого ты упомянул под словом "её", Лион? –спросил он без всяких предисловий, его голос был низким, спокойным, как журчание подземного ручья. Лион бросил на него быстрый, искоса, оценивающий взгляд. На его тонких, обычно подернутых вечной презрительной усмешкой губах, дрогнуло что-то совершенно неожиданное–усталая, почти болезненная нежность, тень того мальчика, каким он, возможно, был когда-то. —Скоро вы все сами увидите и все поймете, –ответил он коротко и ускорил шаг, давая ясно понять, что разговор окончен и тема закрыта. Они шли около часа, пересекая холмистую, поросшую чахлым, колючим кустарником местность, которая постепенно, почти незаметно, сменялась более мягким, более дружелюбным пейзажем. Воздух здесь уже не был таким выжженным и едким, он пах полынью, нагретой за день землей, сухой травой и далекой, едва уловимой нотой воды,возможно, от ручья или небольшого оазиса. И вот, за очередным пологим поворотом почти исчезнувшей тропы, в небольшой, уютной лощине, укрытой от любопытных глаз редкими, но крепкими соснами и каменными грядами, показался дом. Не хижина отшельника, и не укрепленный блокгауз, а именно дом,средних размеров, крепко и с любовью сбитый из темного, прочного дерева, с добротным каменным фундаментом, аккуратной двускатной крышей, покрытой темной дранкой, и даже с небольшим, но крепким крыльцом, на котором стояли два грубых стула и деревянная скамейка. Рядом виднелся колодец с воротом и огороженный невысоким забором участок земли, где угадывались грядки. Это был островок упорядоченного, домашнего, почти идиллического мира посреди хаоса и бесприютности Пустоши, зрелище настолько неожиданное, что на мгновение все застыли, глядя на него. Лион остановился в нескольких десятках шагов от дома. Он снял свою дорогую, украшенную значком шерифа шляпу, на мгновение замер, глядя на огонек, мерцавший в одном из окон, словно набираясь смелости или отгоняя последние сомнения. Затем он поднес два пальца ко рту и издал короткий, но очень чистый и пронзительный свист–негромкий, но особенный, с двумя четкими, переливчатыми трелями в конце. Это был не просто звук, это был сигнал. Пароль. Приветствие из прошлого. Дверь дома распахнулась почти мгновенно, словно кто-то стоял за ней, прислушиваясь к ночи. На пороге, очерченная теплым светом, идущим изнутри, появилась женщина. Лорна. Длинные, густые волосы цвета темного аметиста, отливающие фиолетовым, были собраны в небрежный, но стильный хвост, выбивавшийся из-под простой, но крепкой ковбойской шляпы, на тулье которой поблескивал старый, потертый значок шерифа. На ней была простая красная рубашка,завязанная узлом под грудью и с закатанными до локтей рукавами, короткие, плотно облегающие джинсовые шорты и сапоги по колено из грубой кожи–в ней не было ничего вычурного, но была какая-то дикая, естественная, почти животная грация хищницы, чувствующей себя полной хозяйкой в своих владениях. Ее глаза, яркие, пронзительные, цвета весенней зелени, метнулись к Лиону, расширились от немого, шокированного неверия, а затем засияли таким чистым, безудержным, всепоглощающим счастьем, что даже самому черствому, самому разуверившемуся из присутствующих стало тепло и немного не по себе от этой внезапной волны искренних эмоций. —Младший братик! –ее крик сорвался с губ, звонкий, радостный, переполненный любовью, и эхом прокатился по тихой лощине. Она буквально слетела с крыльца, не обращая внимания на острые камни под ногами, и через пару секунд уже вцепилась в Лиона в объятия, которые, казалось, обладали силой сломать хребет мустангу. —Ты вернулся! Боже правый, ты жив, ты вернулся ко мне!Спустя 10 лет! Лион, Кровавый Деспот, тиран, чье одно имя наводило ужас на целые поселения, на мгновение застыл, скованный неловкостью, неподготовленный к такому буйству чувств. Его лицо, обычно скрытое маской холодной, расчетливой жестокости, уперлось в ее грудь, и он издал нечто среднее между кряхтением, сдавленным смешком и… всхлипом. Наконец, медленно, почти робко, он обнял ее в ответ, не так порывисто, но крепко, по-настоящему, и Люциану, наблюдающему за этой сценой, показалось, что вся тяжесть лет, вся броня высокомерия и отстраненности на миг спала с его плеч, обнажив усталого, израненного человека, который наконец-то нашел причал. —Да, сестра, –прошептал он, и его голос, обычно звучавший как скрежет затачиваемой стали, стал тихим, срывающимся и, черт побери, почти смущенным. —Я… я тоже очень по тебе скучал. Каждый день. Этой сцены, этого невероятного превращения было более чем достаточно. Сначала воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами Лорны. Потом из груди Августа вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на попытку сдержать смех, и вот уже вся компания, за исключением всегда невозмутимого Грейсона и непостижимого Пленника, издала истерический, срывающийся от накопившейся усталости, стресса и нелепости ситуации смех. Август, опираясь на свой молот, трясся от беззвучного хохота, вытирая неожиданно выступившую слезу с щеки тыльной стороной механической клешни. —Кха-кха-кха! О, господи, прости меня! –давился он, пытаясь говорить. —Кровавый Деспот Лион… грозный, неприступный… оказался для кого-то… младшим братиком?Пха-ха-ха-ха! Мир окончательно и бесповоротно сошел с ума! Я всегда думал, что его в детстве высиживали в стальном яйце и выкормили чистой ненавистью! Даже Вран не смог сдержаться и улыбнулся своей редкой, по-юношески легкой улыбкой, которая на миг стерла с его лица все морщины забот. Акон хмыкнул, скрестив руки на груди, но в его глазах мелькнуло одобрение. Люциан просто качал головой, чувствуя, как давно забытое, теплое, почти забытое чувство,что-то вроде надежды или просто человеческой связи,разливается где-то глубоко внутри, под толстыми слоями пепла, горечи и разочарований. Лорна, наконец отпустив брата, но не выпуская его руки из своей, обернулась к остальным гостям. Ее глаза, еще полные слез радости, окинули их всех быстрым, оценивающим, невероятно умным взглядом. Она не смутилась их смехом, лишь улыбнулась в ответ, обнажив острые, чуть слишком идеальные и белые зубы, и в этой улыбке была и сила, и мудрость, и капля лукавства. —О, а вы, должно быть, и есть те самые легендарные головорезы Пламя Пустоши, о которых мой брат писал мне в своих редких, но таких дорогих письмах? –сказала она, и ее голос был мелодичным, с приятной, легкой хрипотцой, как шелест листьев перед грозой. —Он описывал вас всех так красочно, что я почти могу назвать вас по именам. Хотя… –Ее взгляд скользнул по лицам, считая, задержался на Крейтоне, на Грейсоне, и наконец, тяжело и неотвратимо, упал на Морского Пленника. И вот тут-то в ее глазах, в самой их глубине, что-то мелькнуло. Быстрое, почти невидимое для человеческого зрения изменение,не страх, нет, а глубокое, инстинктивное, на уровне крови и костей узнавание. Ее зрачки на мгновение сузились в точные, вертикальные щелочки, как у кошки, а вокруг радужной оболочки, цвета молодой листвы, пробежала слабая, быстрая, аметистовая искра, вспышка внутреннего света. Она увидела то, что было скрыто от обычных человеческих глаз. Ауру. Ту самую, особую, искаженную печать, что отличала ее сородичей, детей иных миров и соглашений. Пленник был демоном. Или чем-то очень, очень близким к этому, помесью темных энергий и заточенной материи. Она поняла это мгновенно, так же, как и он, глядя на нее, понял. Их взгляды встретились на долю секунды–два одиноких, затерянных острова в бескрайнем, чуждом океане человечности, мгновенно, безошибочно распознавшие друг в друге родственную, опасную, древнюю природу. Пленник не дрогнул. Он лишь медленно, почти незаметно, склонил свою тяжелую, покрытую шрамами голову набок, словно прислушиваясь к тихому, зовущему зову, исходившему от нее, зову, который слышал только он. Его единственный видимый красный глаз не моргнул, но в его глубине что-то пробежало, тень удивления, интерес, может быть, даже слабое подобие уважения. Про себя же, глубоко в тех потаенных уголках сознания, что еще оставались нетронутыми под многолетними слоями безумия, боли и всепоглощающего гнева, промелькнула четкая, холодная, как глубинная океанская вода, мысль: Интересно. Она из старых. Из тех, кто помнит договоры. А наш пылкий охотник… смотрит на нее не как на цель. Он смотрит на нее так, как смотрят на закат после долгой бури. С надеждой. С жаждой. Похоже, наш Демонобой влюбился в ту, которую по всем канонам своего ремесла должен был бы истребить при первой же встрече. Как иронично и… предсказуемо хрупко. В это же мгновение его взгляд, почти незаметно, переметнулся на Крейтона. Тот стоял, завороженный, его глаза были прикованы к Лорне, и в них не было ни бдительности воина, ни привычной оценки угрозы. В них было лишь немое, открытое, почти мальчишеское восхищение, смешанное с чем-то более глубоким, темным и сладким. Крейтон смотрел на Лорну так, как смотрят на спасение, на последний луч света в кромешной тьме. Он не замечал никого вокруг, не видел молчаливого предостережения в глазе Пленника, не видел ничего, кроме нее. И Пленник понял это со всей ясностью. Да, охотник был пойман. И пойман в самые собственные сети. Лорна же, ощутив на себе этот двойной взгляд, изучающий демонический и плененный человеческий, быстро, с присущей ей силой воли, оправилась. Аметистовая искра погасла, зрачки снова стали круглыми, и она засияла своей гостеприимной, широкой улыбкой, намеренно направленной на всех, чтобы развеять напряжение. —Выглядите вы, прямо скажем, как после схватки не с одним, а с целым легионом адских дьяволов, да еще и проигранной всухую, –заметила она, окидывая взглядом их потрепанные, пропитанные пылью и потом одежды, закопченные лица, засохшую и свежую кровь на одежде. —Но здесь, в моем доме, вы в безопасности. Милости прошу всех. Здесь вы можете отдохнуть, смыть с себя дорожную грязь и боль, поесть досыта и выспаться так, как не спали, наверное, годы. Пока у меня есть крыша над головой и огонь в очаге, они будут и вашими. Входите, не стесняйтесь. Она открыла дверь широким, радушным жестом, пропуская внутрь поток теплого света и запаха домашнего уюта. Один за другим, немного неуклюже из-за непривычной обстановки и неожиданного комфорта, они заходили внутрь. Когда проходил Крейтон, их взгляды с Лорной встретились снова, и на этот раз задержались подольше. Он замер на пороге, его красноватые глаза широко раскрылись, и он, кажется, на секунду забыл, как дышать, как будто весь воздух вокруг внезапно превратился в тягучий мед. Она смотрела на него не так, как на других. Ее взгляд был пристальным, изучающим, но не враждебным,заинтересованным. Он скользнул по его длинному черному плащу, по золотой шерифской звезде, приколотой к шляпе, по дерзкой, но сейчас такой растерянной и открытой ухмылке, по шраму, пересекающему щеку, по сильным, но усталым рукам. В ее глазах вспыхнул не просто любопытство, а что-то более глубокое, быстрое и жгучее, как молния, прорезающая грозовую тучу и на миг освещающая все вокруг. Она впитывала его образ, и на ее полных, выразительных губах играла едва уловимая, загадочная, почти вызывающая улыбка, словно она разгадала какую-то его тайну или нашла что-то давно потерянное. Дом внутри оказался таким же уютным, прочным и обжитым, как и обещал снаружи. Чистота без стерильности, простота без убогости. Большой камин из дикого камня в углу главной комнаты, полки, ломящиеся от книг в потрепанных переплетах, немудреных, но явно любимых безделушек,высушенных цветов, причудливых камней, старого компаса. В воздухе витал успокаивающий коктейль запахов: воска для дерева, сушеных трав, связанных в пучки и развешанных под потолком, печеного хлеба и чего-то теплого, пряного. Лорна, не сбрасывая шляпу, мгновенно перешла в режим радушной хозяйки. Она организовала ночлег с эффективностью полевого командира, принеся из кладовки груду мягких одеял и подушек, расстелив их на полу в главной комнате–места на всех, даже с учетом высоких размеров многих товарищей Лиона, хватило с запасом. —Спите, сколько нужно, –сказала она, и в ее голосе звучала неподдельная, почти материнская забота, которая странно контрастировала с ее хищной, дикой грацией. —Не бойтесь проспать. Я пока на кухне поворчу, надо ужин соорудить для такой почтенной и, судя по всему, голодной оравы. Пока она хлопотала у большой чугунной печи, наполняя дом божественными ароматами жареной на углях дичи, тушеных с кореньями и травами овощей с огорода и свежеиспеченного, хрустящего хлеба, Пленник, присев в самом темном углу комнаты, откуда он мог видеть и дверь, и окна, и вход на кухню, наклонился к Крейтону. Тот сидел спиной к стене, смотря в пустоту перед собой с расфокусированным, отсутствующим взглядом, и на его лице блуждала блаженная, глупая улыбка. —Охотник, –прошипел Пленник, его голос был похож на скрежет ржавых якорных цепей по граниту морского дна, тихий, но проникающий в самые кости. —Проснись. Очнись от этого сладкого дурмана. Будь осторожен с этой… женщиной. Она пахнет не полынью и хлебом. Она пахнет серой древних обрядов и старыми, позабытыми обманами. За милой улыбкой и теплым взглядом может скрываться пасть, способная перемолоть не только твою плоть, но и твою душу в прах, не оставив и воспоминания. Она скрывает свою истинную суть. А такие, как ты, обычно ищут именно это, чтобы уничтожить. Не позволяй красоте ослепить тебя. Красота–любимая приманка нашего рода. Крейтон вздрогнул, как от удара током, оторвавшись от своих сладких грез. Он посмотрел на Пленника, потом украдкой, почти виновато–на дверь на кухню, откуда доносился мелодичный, тихий напев Лорны, какой-то старой народной песни. —Ты несёшь чушь, пленник, –отрезал охотник. —Она… она никак не может оказаться тем, о ком ты говоришь, –пробормотал он, но даже в его собственном голосе уже зазвучали первые, тревожные нотки сомнения, посеянные словами Пленника. Сомнения не в ней, а в правильности своих чувств. Пленник лишь хрипло, глухо хмыкнул, звук, похожий на камни, перекатывающиеся в глубине пещеры, и закрыл свой единственный глаз, погружаясь в подобие сна, бдительной медитации или просто в свое внутреннее море безумия, оставив Крейтона наедине с его внезапно усложнившимся миром. Ужин за большим, грубо сколоченным, но отполированным до гладкости деревянным столом стал странным, чудесным и хрупким перемирием со временем и внешним миром. На несколько часов отступили страхи, злоба, боль потерь и гнетущее ожидание завтрашнего дня. Они ели простую, но невероятно вкусную, сытную пищу, пили холодную, чистейшую воду из колодца и какой-то терпкий, травяной чай, который Лорна назвала чаем пустынника, снимающим усталость. И разговор, сначала осторожный, как ручей, пробивающийся через камни, постепенно разлился в полноводную, спокойную реку. Все, затаив дыхание, слушали историю Лорны–как их с Лионом, маленьких детей-сирот, подобранных после убийства родителей головорезами, подобрала и, в своем извращенном понимании, воспитала шайка "Алая Петля". Как их выковали в орудия жестокости, заставив выживать в мире, где слабость каралась смертью, а доброта считалась болезнью. Как она, будучи старше и чувствуя, как душа брата начинает черстветь и покрываться коркой льда, подожгла их главный притон в ночь большого дележа добычи и, воспользовавшись паникой и огнем, увела тринадцатилетнего, уже умеющего хладнокровно стрелять, Лиона в темноту, имея за пазухой лишь краюху хлеба и старый револьвер с тремя патронами. Как они скитались, скрывались, питаясь кореньями и удачей, пока погоня не стихла, и как наконец, обессиленные, но свободные, нашли эту укромную лощину с источником и остатками старого фундамента. Как они строили дом сами, бревно за бревном, гвоздь за гвоздем, учась на своих ошибках, и как этот дом стал их крепостью, храмом и единственным по-настоящему своим местом в мире. Она рассказывала живо, с самоиронией и таким юмором, что даже мрачный Грейсон пару раз хмыкнул, но Люциан, наблюдавший за ней пристальным, аналитическим взглядом, видел, как ее взгляд иногда становится отстраненным, как она ловко, мастерски уводит разговор от некоторых деталей. Она избегала прямых вопросов о своем прошлом до бандитов, о своих настоящих родителях, о том, откуда у нее такие познания в траволечении и… других вещах. Она искусно, виртуозно врала, вплетая ложь в правду так тонко, что это звучало убедительно и естественно, как узор на ткани. Рассказала и о своей подруге Вере, с которой познакомилась на дальнем торговом посту, как та, простая, но невероятно мудрая травница и акушерка, помогла ей выходить Лиона после одной из его первых, неудачных и почти смертельных стычек с мародерами, и как они с тех пор поддерживали друг друга, обмениваясь посылками и редкими визитами. Разговор за столом, однако, не ограничился только ее историей. Вран, оживившись, завел беседу о свойствах местных трав и странных энергетических аномалиях, которые он чувствовал в Обители. Август, распираемый едой и отдыхом, принялся рассказывать байки о своих приключениях на Стальном Кентавре, своем паровозе-крепости, и о том, как однажды отбился от целой банды рельсовых пиратов, используя молот как таран. Акон, к всеобщему удивлению, тихим голосом поведал легенду своего народа о Великом Духе Пустоши, который не злобен, а просто равнодушен, как ветер, и что задача живых не победить его, а найти в его безразличии свою собственную мелодию и петь ее, не ожидая ответа. Даже Грейсон, после долгого молчания, вставил несколько лаконичных, но невероятно точных замечаний о слабых местах в броне различных видов нежити и демонов, почерпнутых за годы своей мрачной практики. Лион, сидя рядом с сестрой, был необычайно тих, но расслаблен, лишь изредка добавляя детали или поправляя ее, когда она, по его мнению, слишком приукрашала его детские подвиги. Крейтон же большую часть времени молчал, лишь изредка отвечая на прямые вопросы. Его внимание было почти полностью поглощено Лорной. Он следил за каждым ее движением, за игрой света на ее лице, за тем, как она смеется, как артистично жестикулирует, рассказывая что-то. Он впитывал ее историю, и в его глазах читалось не просто сочувствие, а глубокое, почти болезненное понимание. Он видел в ней родственную душу, тоже прошедшую через горнило насилия и вышедшую из него не сломленной, а закаленной, но сумевшую сохранить в себе источник света и тепла. Для него, привыкшего видеть в людях лишь исчадий тьмы, эта женщина была откровением, живым опровержением всех его догм. Когда последние крошки были убраны со стола, а глиняные кувшины опустели, все, как один, дружно встали, чтобы помочь с уборкой, чувствуя себя обязанными за такое гостеприимство. Но Лорна остановила их одним решительным, но мягким жестом. —Абсолютно не стоит, –сказала она, и в ее голосе звучала непоколебимая твердость, смешанная с нежностью. —Послушайте меня. Вы все воины. У вас за плечами долгий путь, а впереди битва, от которой, возможно, зависит судьба не одной этой долины. Ваш отдых сейчас, ваше восстановление важнее любых чистых тарелок. Силы, которые вы наберетесь за эту ночь, могут стать той самой каплей, что перевесит чашу весов завтра. Идите, ложитесь. Выспитесь так, будто завтрашнего дня не существует. Расслабьтесь. Доверьтесь тишине этого дома. –Она на мгновение запнулась, и в ее ярко-зеленых глазах, в тех самых, что сводили с ума Крейтона, блеснула неподдельная, глубокая грусть, словно она уже предвидела расставание. —Хотя… я бы солгала, если бы сказала, что не хотела бы, чтобы вы задержались еще на денек-другой. В этих стенах давно не было столько жизни, столько разных, сильных голосов. Здесь стало… по-настоящему по-домашнему. Ее слова, сказанные с такой искренностью, растопили последние остатки настороженности. Они послушно разошлись по своим постелям. Усталость, настоящая, глубинная, копившаяся неделями и месяцами, наконец навалилась на них всей своей неумолимой тяжестью. Вскоре в просторной комнате повисло ровное, тяжелое дыхание спящих мужчин, перемежаемое редким храпом Августа и тихим, похожим на шипение углей, дыханием Пленника. Все спали. Все, кроме одного человека. Лорна еще некоторое время тихо убирала со стола, аккуратно моя посуду в большом оцинкованном тазу, ее движения были плавными и эффективными. За оконным стеклом царила глубокая, бархатная, по-техасски роскошная ночь, нарушаемая лишь мерным стрекотом цикад. И вдруг ее острый, сверхчувствительный слух уловил едва слышный, но отчетливый скрип половицы на крыльце. Она не вздрогнула, лишь замедлила движение, высушила руки о грубое полотенце, насторожившись всем существом, и бесшумно, как тень, вышла наружу, прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить спящих. На старой, видавшей виды деревянной скамейке, спиной к дому, сидел Крейтон. Он скинул плащ и шляпу, которые валялись рядом на досках. В одной руке у него дымилась недокуренная, грубо свернутая самокрутка, в другой он держал Тень, медленно, почти механически вращая барабан, словно проверяя ход механизма или просто занимая чем-то руки. Он сидел, откинув голову назад, и смотрел на россыпь невероятно ярких, крупных звезд, усеявших небосвод над лощиной, но его мысли явно витали где-то далеко, в иных мирах или в глубинах собственной души. —Чего это ты тут сидишь в одиночестве, Крейтон? –тихо, чтобы не спугнуть тишину, спросила Лорна, приближаясь к нему. Ее сапоги не издавали ни звука на прохладных досках. —Не спится после долгой дороги? Или звезды так заворожили, что сна ни в одном глазу? Он вздрогнул так, что чуть не выронил и револьвер, и самокрутку, и резко обернулся, его рука инстинктивно потянулась к Солнцу на поясе, но замерла в полутора дюймах от рукояти. Увидев ее, его лицо, освещенное серебристым светом луны, осветилось такой растерянной, мальчишески-восторженной, совершенно незащищенной улыбкой, что у Лорны где-то глубоко внутри, в том месте, которое она давно считала окаменевшим, екнуло тепло и больно. —О! Лорна! Я… я извини, я просто… воздухом подышал. Душно что-то… –Он запнулся, сглотнул, и слова его потекли нескладной, сбивчивой рекой, вырываясь наружу против его воли. —Звезды… да, смотрю. Прекрасные. Такие… близкие, кажется, руку протяни,и достанешь. Совсем не похожи на те, что видишь в пустыне, когда лежишь у потухшего костра и думаешь, что ты последний человек на земле. Ты… ты уже все убрала? Может, я помогу что? Дров нарубить? Воду из колодца достать? Она посмотрела на него, и ее лицо озарила теплая, немного печальная, бесконечно понимающая улыбка. Его неловкость, его попытка быть полезным, его совершенно детская растерянность перед ней были настолько искренними, такой разительной противоположностью образу грозного, неустрашимого охотника на демонов, что это тронуло ее до глубины души, разбудило что-то давно спящее и жаждущее. Она молча, не спрашивая разрешения, села рядом с ним на скамейку, оставив между ними небольшую, но ощутимую дистанцию, дистанцию приличия и незнакомства, которую предстояло преодолеть. —Не надо, –сказала она мягко, глядя на те же звезды. —Все сделано. А вода в колодце никуда не денется до утра. А звезды… они и правда сегодня невероятны. Такие далекие и в то же время такие… равнодушные. Они видели рождение и гибель цивилизаций, любовь и ненависть миллионов, а им все равно. Они просто есть. Иногда я думаю, они видят все наши мелкие человеческие,и не только, беды, всю нашу суету, и просто… молчат. Потому что им нечего нам сказать. Или потому, что все, что нужно сказать, уже зашифровано в их свете, а мы слишком глупы, чтобы это прочесть. Они сидели в тишине несколько минут, и это молчание было удивительно комфортным, насыщенным, словно между ними уже шла беззвучная, но полная смысла беседа. Потом Крейтон заговорил. Сначала о пустяках, осторожно, как бы проверяя лед–о том, какой невероятный вкус был у ужина, о том, как потрясающе Лион, его старый соперник и соратник, вырос и возмужал, превратившись из вспыльчивого юнца в того, кого теперь зовут Кровавым Деспотом. Потом, постепенно, слова полились свободнее. Он рассказывал о дороге, о странных, сюрреалистичных местах, которые он видел, о Долине Поющих Камней, где ветер выл такие мелодии, что хотелось плакать; о Руинах Стеклянной Деревни, где все дома были выстроены из черного обсидиана, отражавшего искаженные лица; о встрече с бродячим цирком уродцев, который на поверку оказался пристанищем для добрых, но отвергнутых всеми существ. Он говорил о потерях, о друзьях, чьи имена теперь были высечены только на могильных камнях в его памяти, о сомнениях, которые грызли его по ночам: а правильно ли он выбрал путь? Не стал ли он таким же бездушным истребителем, как те, кого он уничтожал? И с каждым его словом, с каждой откровенной, болезненной исповедью, Лорна все больше раскрывалась в ответ. Она делилась своими маленькими, но такими важными для нее историями–о первом выращенном ею на каменистой почве урожае тыкв, о том, как спасла от стаи койотов раненую лису и выходила ее, и та теперь иногда прибегает к дому и сидит у порога; о соседях-фермерах, живших за хребтом, добрых и простых людях, которые принимали ее, не задавая лишних вопросов; о капризах погоды, когда засуха могла длиться месяцами, а потом небеса разверзались таким ливнем, что казалось, смоет все в долину. Она рассказывала о книгах, которые читала долгими зимними вечерами, и о том, как мечтала однажды увидеть настоящее море, не то, что рождает таких, как Пленник, а то, что на старых гравюрах–бескрайнее, синее, свободное. Их диалог тек легко, непринужденно, как диалог двух старых, давно знающих друг друга друзей. Он прерывался смехом, когда кто-то из них рассказывал что-то забавное, замирал в задумчивой, многозначительной паузе, когда речь заходила о чем-то глубоком. Между ними возникала, крепла и натягивалась невидимая нить понимания, взаимного интереса, тяги. Они были двумя одинокими путниками, нашедшими друг друга на перекрестке миров, и каждый чувствовал в другом родственную, израненную, но сильную душу. —Ты невероятная, Лорна, –наконец проговорил Крейтон, и его голос потерял всю свою привычную браваду и показную грубость, став тихим, серьезным, обнаженно-искренним. Он повернулся к ней, и в его красноватых глазах, отражавших теперь не только свет звезд, но и ее образ, горело что-то теплое, опасное и неотвратимое. —После всего, что ты пережила, что вынесла на своих плечах… ты не ожесточилась. Не закрылась от мира стеной из страха и злобы. Ты построила этот дом не просто из бревен, а из надежды. Сохранила в себе доброту, способность дарить тепло и заботу даже таким потрепанным волкам, как мы. В тебе столько силы… и в то же время столько света. Это редкость. Очень большая, почти невозможная редкость в этом мире, полном тьмы. Ты… ты как этот оазис в пустыне. Неожиданный, драгоценный и спасительный. Лорна отвернулась, ее плечи слегка сжались под наплывом эмоций, которые она не могла контролировать. Она смотрела в темноту леса, в таящуюся там тайну, и ее голос прозвучал приглушенно, с внезапной, пронзительной горечью. —Ты ничего не знаешь обо мне, Крейтон. Ты видишь только то, что я показываю. Уютный дом, теплый хлеб, истории у костра. Ты видишь стены, которые я построила, чтобы защитить то немногое, что у меня есть. Но ты не видишь, что за этими стенами. Ты не знаешь, из какого камня сложен фундамент моей души. Ты правда готов услышать? Правда хочешь знать, кто я на самом деле? Кто скрывается за этой улыбкой и этими историями? Кого ты, по всем законам твоего ремесла, твоей веры, должен был бы уничтожить при первой же встрече? Он не ответил сразу. Он смотрел на ее профиль, освещенный луной, на линию сжатых губ, на тень длинных ресниц на щеке. Потом, осторожно, как бы боясь спугнуть дикую птицу, он положил свою большую, шершавую, покрытую шрамами и мозолями руку поверх ее, лежавшей на скамейке между ними. Его ладонь была горячей, твердой, но прикосновение было невероятно нежным, вопрошающим. —Говори. Я хочу знать. Все. Она глубоко вздохнула, и это был вздох человека, снимающего с плеч невыносимую ношу, которую он тащил долгие годы. Медленно, почти ритуально, она сняла свою ковбойскую шляпу и отбросила ее в сторону. И в холодном, серебристом свете луны и звезд, падавшем теперь прямо на ее голову, Крейтон увидел то, что скрывали темно-фиолетовые волосы. Два небольших, изящных, слегка изогнутых назад, как у молодой горной козы, рога. Темно-фиолетовые, почти черные, с едва уловимым перламутровым отливом у самых оснований. Они были не уродливым наростом, а частью ее, естественным и прекрасным продолжением ее сущности, как корона, сплетенная из самой ночи и тайны. Он не отпрянул. Не вскрикнул. Не выхватил револьвер. Его пальцы лишь слегка, почти неуловимо сжали ее руку, не отпуская. Он смотрел на эти рога, изучал их форму, и в его глазах не было ни тени той ненависти, того отвращения или святого ужаса, которыми она привыкла встречать раскрытие своей сути в редких случаях, когда это приходилось делать. Не было даже простого удивления. Было лишь глубокое, спокойное, всепонимающее принятие. Как будто он всегда знал. Как будто он только и ждал этого момента, чтобы подтвердить свои догадки. —Демон, –тихо произнес он, но это не было обвинением, не было клеймом. Это была простая, безоценочная констатация факта, как сказать дождь идет или ночь наступила. В его голосе прозвучало даже что-то вроде облегчения. —Да, –прошептала она, и ее голос дрогнул, в нем послышались слезы, которые она отчаянно сдерживала. И теперь ты знаешь. Ты, Демонобой, чья жизнь посвящена охоте на таких, как я. Ирония судьбы просто издевательская, не правда ли? Но Крейтон покачал головой. Он не отпустил ее руку. Наоборот, он поднял ее, все еще лежавшую под его ладонью, и мягко, но с непререкаемой решимостью прижал к своей груди, туда, где под грубой тканью рубашки билось его сердце, сильно, учащенно, как барабанная дробь перед битвой. —Нет, Лорна. Нет. Неважно, кто ты по своей натуре, по крови, по происхождению. Ты можешь быть демоном, который в своих поступках, в своей душе более человечен, чем иной человек, который внутри может быть гнилее и злее самого падшего дьявола. Я видел лишь таких людей за свои годы. Я видел священников в золотых ризах,отдавшие свою душу дьяволу. Рога, хвост, крылья, копыта или их отсутствие… это просто оболочка. Декорации. Суть человека… или любого существа… она здесь. –Он прижал ее ладонь сильнее, чтобы она чувствовала каждый удар его сердца. —И в тебе, я чувствую, я вижу по твоим поступкам, суть–светлая. Доброе, сильное, любящее сердце. А это–единственная истинная магия, единственная религия, в которую я еще верю. Лорна замерла. Потом все ее тело содрогнулось от беззвучного, глубокого рыдания, которое она уже не могла сдерживать. Слезы, горячие и соленые, потекли по ее щекам, смывая пыль дня, притворство, годы одиночества и страха быть узнанной. Она не слышала таких слов никогда. Ни от кого. Но особенно–не от него. Не от того, чье ремесло, чья священная обязанность, казалось бы, заключалась в том, чтобы уничтожать ее род. В его словах было спасение, было признание, было понимание, которого она даже не смела желать в самых смелых мечтах. —Я… –она пыталась что-то сказать, благодарить, спорить, но слова терялись в комке, вставшем в горле, растворялись в тишине и в тепле его руки. Крейтон встал, не отпуская ее руки. Потом потянул ее за собой, мягко, но настойчиво, заставив встать рядом. Они оказались лицом к лицу, так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, смесь кожи, дыма, пороха и чего-то чистого, мужского; чувствовала, как бьется его сердце у нее под ладонью. Ночной ветерок, игравший прядями ее распущенных волос и трепавший его рубашку, казался теперь соучастником их тайны. —Я люблю тебя, Лорна, –сказал он просто, без пафоса, без высокопарных слов, но с такой оголенной, обжигающей искренностью, что в его голосе задрожали все струны, все скрытые до сих пор струны его души. —Мне плевать на то, что в твоих жилах течет кровь демона. Ты совершила столько добрых, самоотверженных, по-настоящему доблестных поступков, что ты являешься лучшим человеком в сравнении с теми головорезами, которые держали вас в плену, или с иными праведниками, которых я встречал. Ты спасла Лиона, своего брата. Построила этот дом, этот островок мира. Ты дала приют и пищу нам, потрепанным, опасным, отчаявшимся бродягам, не спросив ни имени, ни цели. Твое сердце… оно настоящее. Живое. И способное любить. А это–единственная сила в этом мире, которая чего-то стоит. Единственная, ради которой стоит сражаться. Лорна вся вспыхнула, краска залила ее щеки, уши, даже шею, светясь в лунном свете. Ее демонические глаза, обычно такие уверенные, острые и насмешливые, стали огромными, влажными, полными неподдельного, оглушающего изумления и нахлынувшего чувства, такого сильного, такого всепоглощающего, что оно сбивало дыхание и заставляло колени подкашиваться. —Я… я тоже люблю тебя, Крейтон, –выдохнула она наконец, и эти слова, вырвавшись на свободу, наполнили ночь вокруг какой-то невероятной, хрупкой, живой магией, сильнее любой демонической или святой. —Хоть ты и Демонобой… хоть все в нас должно было бы столкнуть нас, как два противоположных полюса… я вижу, что ты не такой, как все охотники. Ты первый… первый, кто посмотрел на меня и увидел не монстра, не ошибку природы, а просто женщину. Женщину по имени Лорна. Кто сказал мне эти слова. Кто прикоснулся ко мне не с ненавистью, а с… с таким вот трепетом. Расстояние между ними исчезло само собой, растворилось под давлением неудержимого магнитного притяжения. Их губы встретились, сначала осторожно, неуверенно, почти робко, как будто проверяя реальность происходящего. А потом, когда первоначальный шок прошел, и они поняли, что это не сон, поцелуй вспыхнул со всей страстью, накопившейся за годы одиночества, непонимания, борьбы и тоски по родственной душе. Это был поцелуй, полный горькой иронии судьбы и в то же время чистой, всепобеждающей правды чувств. Поцелуй охотника и его предполагаемой добычи, ставших друг для другом единственным спасением от внутренних демонов, от одиночества, от бессмысленности собственного пути. Крейтон обнял ее, притянул к себе, и она ответила ему с той же силой. Его руки скользнули по ее спине, ощущая под тонкой тканью рубашки каждую мышцу, каждую косточку позвоночника. Ее руки вцепились в его волосы, потом одна опустилась на его шею, другая прижалась к его груди. Они теряли дыхание, но не хотели размыкать объятие. В поцелуе была горечь осознания всей невозможности, всей трагичности их ситуации, и в то же время сладость обретенного чуда, счастья, которого никто из них не ждал и не смел желать. И когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, их лбы остались прижатыми друг к другу, дыхание смешалось, теплое и прерывистое. Крейтон, не отпуская ее, медленно провел рукой по ее щеке, смахивая слезы, потом его пальцы осторожно, с благоговением коснулись основания одного из рогов, скользнули по его изгибу. —Они прекрасны, –прошептал он хрипло. —Как и ты. Лорна, вся еще дрожа, прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя его пульс под губами. —Не отпускай меня, –пробормотала она, и в ее голосе была мольба, которой она стыдилась, но не могла сдержать. —Хоть до утра. Хоть на эту одну ночь. —Я не отпущу, –ответил он, и его голос звучал как клятва, данная не только ей, но и самому себе, и всем силам, которые могли быть против них. —Ни сейчас, ни потом. Мы найдем путь. Я обещаю. Он снова поцеловал ее, и на этот раз поцелуй был медленным, глубоким, полным обещаний и тихой решимости. Его руки опустились ниже, обхватив ее за талию, прижимая к себе так плотно, что она ощутила всю мощь его тела, всю его мужскую силу. Она ответила ему, прижимаясь грудью к его груди, чувствуя, как под тонкой материей ее рубашки и его жилета их сердца бьются в унисон, как два барабана, отбивающих один ритм. В этом прикосновении была не только страсть, но и потребность в близости, в подтверждении, что они оба живы, что они оба здесь, и что это не мираж. Он сорвал с губ и принялся целовать ее шею, ее ключицу, находя особенно чувствительные места, от которых она вздрагивала и тихо стонала. Ее руки скользнули под его жилет, ладони прижались к горячей коже его спины, ощущая шрамы, выпуклости мышц, жизнь, бьющуюся в нем. Они стояли так, слившись воедино под звездным небом, две одинокие души, нашедшие друг друга на краю пропасти, и их объятие было одновременно и падением, и спасением. Когда они наконец разомкнули объятия, чтобы перевести дух, они смотрели друг другу в глаза, и в этих глазах, ее зеленых, с аметистовыми искрами, и его красноватых, обычно таких яростных, горел теперь один и тот же огонь. Огонь любви, признания, принятия, страсти и той тихой, непоколебимой решимости, которая рождается, когда находишь то, ради чего действительно стоит жить и бороться. Огонь, который, однажды вспыхнув в самом сердце бесплодной Пустоши, уже было невозможно потушить ни страхом, ни долгом, ни предрассудками, ни самой смертью.