Глава 7:Демонесса и Кровавый Деспот.Часть 2

Когда они наконец разомкнули объятия, чтобы перевести дух, они смотрели друг другу в глаза, и в этих глазах, ее зеленых, с аметистовыми искрами, и его красноватых, обычно таких яростных, горел теперь один и тот же огонь. Огонь любви, признания, принятия, страсти и той тихой, непоколебимой решимости, которая рождается, когда находишь то, ради чего действительно стоит жить и бороться. Огонь, который, однажды вспыхнув в самом сердце бесплодной Пустоши, уже было невозможно потушить ни страхом, ни долгом, ни предрассудками, ни самой смертью. Тишина, обволакивающая крыльцо, казалась теперь не пустой, а наполненной до краев биением двух сердец, слившихся в один ритм. Воздух был прохладен и свеж, пахнул полынью, ночной влагой и далеким дымом, но между ними стояло свое, личное тепло, согревающее глубже любого костра. Крейтон, все еще держа лицо Лорны в своих шершавых, исцарапанных в бесчисленных схватках ладонях, провел большими пальцами по ее высоким скулам, смахивая остатки влаги от слез, и его губы, обычно тугой нитью сжатые в решимости или растянутые в дерзкой ухмылке, сейчас растянулись в кривой, горько-сладкой улыбке, в которой было больше правды, чем во всех его прежних бравадах. —Если бы мои родители увидели бы это, –произнес он тихо, и его голос, еще недавно звучавший как клятва, низкий и уверенный, теперь окрасился оттенком старой, глубокой, въевшейся в кости иронии, —то они были бы в ярости. Мой отец, старый, закаленный в боях страж веры, считавший каждую ночь, проведенную без молитвы, шагом к погибели, и мать, которая молилась за мою душу каждый день, вычитывая псалмы у очага… они бы перевернулись в своих могилах, узнав, что их сын, охотник на демонов, нашел утешение в объятиях того, против кого он должен был бы направить свои стволы. Они бы сочли это величайшим падением, позором, пятном на нашей фамилии. Лорна ответила ему улыбкой, в которой сквозила не меньшая горечь и понимание всей абсурдности, всей трагикомичности их ситуации. Она прижалась щекой к его ладони, чувствуя шершавость мозолей и тонкие шрамы от порезов, и ее голос прозвучал так же тихо, но с металлической, холодной ноткой защитной ярости где-то глубоко внутри, той самой ярости, что кипела в ее демонической крови. —А мои бы убили тебя в одно мгновение, –сказала она, и ее демонические глаза, такие красивые и опасные, сузились, будто она в эту секунду мысленно сражалась с призраками своего прошлого, с тенями родителей, чьи лица она уже едва помнила. —Без раздумий, без сожалений. Для них человек, да еще и охотник… ты был бы не больше чем насекомым, досаждающей мошкарой. Но я бы им этого не позволила. Ни за что на свете. Даже если бы пришлось встать между ними и тобой. Даже если бы пришлось… –она запнулась, не решаясь договорить мысль до конца. Оба рассмеялись с этого, и смех их был невеселым, коротким, почти болезненным выдохом, смесью облегчения от сказанного и осознания всей глубины пропасти, через которую им только что удалось перепрыгнуть. Это был смех обреченных, нашедших друг друга на краю бездны. Но в следующее мгновение они крепко обняли друг друга снова, как два корабля, нашедших друг друга в кромешной тьме шторма, и в этом объятии была вся потребность в опоре, в подтверждении реальности выбранного пути, в простом человеческом, нет, уже сверхчеловеческом, тепле. Лорна прижалась лбом к его плечу, вдыхая запах кожи, пота, пороха и чего-то неуловимого, что было сутью Крейтона, и ее следующий вопрос прозвучал приглушенно, почти шепотом, полным внезапной, практической тревоги, которая всегда следует за порывом чувств. —Как мы объясним это им? –спросила она, и было ясно, что "им"–это суровые, закаленные в битвах, видавшие виды люди, спящие сейчас под крышей ее дома, брат ее и товарищи ее возлюбленного, чьи взгляды, осуждение или даже просто непонимание могли стать новой, непроницаемой стеной на их и без того тернистом пути. Крейтон поцеловал ее в щеку, мягко, успокаивающе, и его губы были теплыми и твердыми, знакомыми и в то же время новыми в этой нежности. —Я им как-нибудь это объясню, –произнес он, и в его голосе вновь появилась та самая, знакомая по прошлому, бесшабашная, почти наглая уверенность, теперь подкрепленная новой, обретенной силой, силой человека, нашедшего свою истину. —Уверен, они поймут. Люциан, Вран, даже Лион со своим вечным ворчанием… они видели слишком много чудес и ужасов, слишком много истинного зла и настоящего добра в самых неожиданных обличьях, чтобы цепляться за старые, пыльные предрассудки из проповедей и сказок. А если и не поймут с первого раза… –он усмехнулся, и в этой усмешке была вся его прежняя дерзость, —что ж, это будет их проблемой. Я не собираюсь оправдываться за свое счастье. Даже перед ними. Они снова обняли друг друга, и в эту секунду, чувствуя, как трепещет ее тело у него в руках, как бьется ее сердце, быстрое и звонкое, как колокольчик, в унисон с его собственным, более медленным и глухим, Крейтон мысленно, про себя, обратился к тому, кто наблюдал за ними из тьмы незримым, всевидящим оком своей первобытной интуиции: Похоже, ты ошибся, морской пленник. Он вспомнил тусклый, безумный взгляд из-под разбитого намордника, полный бесконечной, всепоглощающей пустоты и ненависти ко всему живому, и то чувство абсолютной, безнадежной тоски, которое исходило от того существа, будто оно было ходячим отрицанием самой возможности счастья. Пленник, казалось, верил, что в этом мире нет и не может быть места ничему, кроме ярости, боли и бессмысленного существования. А сейчас, здесь, на этом старом, скрипучем крыльце, под безразличными звездами, Крейтон нашел прямое, живое, дышащее опровержение этой мрачной философии. Он нашел любовь. И она была сильнее. Когда они наконец разошлись, воздух между ними все еще вибрировал от невысказанных слов и обещаний, от энергии, которая теперь связывала их незримой, но прочнейшей нитью. Ночь стала еще глубже, звезды сместились по небосводу, и прохлада начала пробираться под одежду, заставляя Лорну слегка вздрогнуть. Они решили вернуться в дом. Крейтон задержался на пороге, его рука, сильная и уверенная, нашла руку Лорны, тонкую, но с цепкими, сильными пальцами, и он поднес ее к своим губам, коснувшись костяшек нежным, почти церемонным поцелуем, каким рыцари когда-то целовали руку своих дам. —Спокойной ночи, моя демоническая муза, –сказал он, и эти простые, бытовые слова прозвучали в ночной тишине как самая дорогая из всех возможных молитв, как клятва, данная не перед алтарем, а перед самой вечностью. —Спокойной ночи, мой охотник, –ответила она, и ее голос дрогнул от переполнявших ее чувств, от смеси радости, страха, надежды и бесконечной нежности. Она сжала его пальцы на мгновение, а потом отпустила. Они ушли спать, каждый в свою сторону, унося с собой жар открывшейся тайны и сладкую, почти неподъемную тяжесть нового, невероятного чувства, которое теперь нужно было как-то вписать в их полные опасностей и крови жизни. Лорна, ступив ногами на прохладные, отполированные временем и шагами половицы своей спальни, замерла на пороге. В тусклом, серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь простую хлопковую занавеску, она увидела знакомую фигуру, лежащую на широкой, грубо сколоченной кровати, которая когда-то была общей. Лион, ее брат, спал, сбросив на спинку кровати свой роскошный, развевающийся алый плащ, одетый лишь в простую белую рубашку, расстегнутую у горла, и темные брюки. Его лицо, лишенное теперь привычной маски холодной, расчетливой власти и высокомерного презрения, казалось удивительно молодым, почти мальчишеским и беззащитным. Он ворочался во сне, его губы что-то беззвучно шептали, и в этих шевелениях, в легкой гримасе, промелькнувшей на его лице, угадывалась все та же, знакомая с детства тревожность, то самое беспокойство, которое не покидало его даже в объятиях Морфея. Тихо, чтобы не разбудить его раньше времени, Лорна подошла к кровати, скинула свои поношенные ковбойские сапоги, поставив их аккуратно у носка, и легла рядом, на свое старое место у стены, где когда-то спала, прислушиваясь к его дыханию, когда они были детьми и боялись темноты. Она осторожно, чтобы не потревожить, перетянула на себя край простеганного одеяла, накрывшего брата, и долго, не отрываясь, смотрела на его профиль, освещенный лунной полоской. Вид его спящего, такого родного и такого далекого одновременно, вызывал в груди целую бурю противоречивых чувств. Потом, движимая внезапным, неудержимым порывом нежности и горького предчувствия, она наклонилась и мягко, едва касаясь губами его кожи, поцеловала его в лоб, туда, где когда-то, много-много лет назад, она целовала его, утешая после кошмаров, нашептывая, что все будет хорошо, что она всегда рядом. —Я рада, что ты вернулся обратно, братишка, –прошептала она так тихо, что слова растворились в тишине комнаты, стали частью ночного шепота, —но жаль, что снова не смогу тебя увидеть. Не так скоро. Может, никогда. Она знала, знала каждой клеточкой своего существа, что с рассветом они уйдут. Уйдут в пекло войны с древним злом, уйдут в пустыню, полную опасностей и смерти. И ее мир, такой маленький, но такой отстроенный, такой выстраданный, снова сузится до размеров тихой долины, до скрипа половиц и шума ветра в кронах сосен. А его, Лиона, поглотит пламя войны, его амбиции, его месть, его долг перед той причудливой семьей-банде, которую он себе выбрал. Эта ночь, этот короткий миг покоя под одной крышей был подарком судьбы, мимолетным перемирием в бесконечной битве их судеб, такой разной и такой переплетенной. Обняв брата за плечо, как делала это в детстве, когда в степи выл ледяной ветер и им обоим было одиноко и страшно, Лорна закрыла глаза и позволила сну, тяжелому и милостивому, унести ее, стараясь запомнить каждую секунду, каждый звук, каждый оттенок этого хрупкого, драгоценного спокойствия. Крейтон же, поднявшись по скрипучей, жалующейся под его весом лестнице на второй этаж, где в просторной комнате с низким потолком и голыми стропилами спали его товарищи, застал картину почти идиллического, солдатского покоя. Грейсон спал, сидя прислонившись к стене у двери, в позе человека, привыкшего дремать настороженно. Его страшные Плавящиеся Когти лежали рядом на полу, свернувшись, как спящие змеи, а лицо, обычно искаженное холодной, безэмоциональной маской профессионального убийцы, было расслаблено, почти безмятежно, и в этом расслаблении было что-то по-детски беззащитное. Август храпел, раскинувшись на грубом одеяле, как медведь на берлоге, его массивная механическая рука-клешня была откинута в сторону, и из сложных суставов все еще сочился легкий, почти незаметный пар, будто внутри все еще тлели угли его неугомонной ярости. Вран спал, свернувшись калачиком в углу, прижимая к груди свой заветный посох, как ребенок прижимает любимую игрушку, а его лицо выражало странное спокойствие, будто во сне он общался с теми самыми предками. Акон лежал на спине, неподвижно, как изваяние древнего воина, лишь грудь его мерно и глубоко поднималась и опускалась, а лицо, раскрашенное засохшей боевой краской, было обращено к потолку, словно он видел сквозь него далекие звезды своих тотемов. Морской Пленник сидел в самом темном углу, прислонившись спиной к бревенчатой стене, его единственный глаз был закрыт, но даже во сне, в этой неестественной для него позе отдыха, его тело излучало напряжение спящего хищника, готового в любой миг взорваться яростью, а его массивная, шипастая булава лежала поперек колен, словно он боялся выпустить ее даже в царстве снов. Крейтон осторожно, стараясь не наступить на чью-нибудь руку или ногу, ступал между спящими, направляясь к своему месту рядом с Люцианом. Отступник лежал на спине, положив Алый Прицел рядом с собой на полу, и устремил свой единственный, ледяной голубой глаз в темноту потолка, где играли призрачные отблески луны, пробивавшиеся сквозь щели в кровле. Он не спал. Его тело было расслаблено, но разум, судя по сосредоточенному взгляду, бодрствовал, перемалывая мысли, планы, тревоги. —Чего это ты так долго? –спросил Люциан тихо, не поворачивая головы, не меняя положения. Его голос был низким, хрипловатым от усталости, но абсолютно ясным, лишенным какого-либо осуждения или подозрения, лишь легким, почти профессиональным любопытством и, возможно, едва уловимой, глубоко запрятанной ноткой старой дружеской заботы. Крейтон, снимая свой черный плащ с золотой окантовкой и аккуратно складывая его в изголовье, чтобы использовать как подушку, фыркнул, изображая небрежность, которую он не чувствовал ни капли. —Да так, на крыльце сидел, звездами любовался, –ответил он, стараясь, чтобы голос звучал естественно, слегка сонно. —Воздух после душного дня… прохладный. Помогает мысли собрать. В голове все как-то устаканивается, когда смотришь на такое небо. Люциан медленно, почти лениво повернул голову и посмотрел на него. В полумраке комнаты его голубой глаз и горящий, пламенеющий правый казались двумя бездонными, непостижимыми колодцами, в которых отражалось все знание мира, вся боль людей и вся тяжесть принятых решений. Он смотрел на Крейтона несколько долгих секунд, и тот под этим проницательным, всевидящим взглядом чувствовал себя почти раздетым, словно Люциан видел не только его запыленное лицо и уставшие глаза, но и следы недавних поцелуев на его губах, и тепло, все еще разлитое по его жилам, и ту странную, новую мягкость, что поселилась где-то в глубине его души. Но Люциан, к его вечному удивлению и благодарности, лишь слегка, почти незаметно кивнул, приняв этот явный, как солнечный день в пустыне, обман. Он слишком хорошо знал цену личному пространству, тайнам и демонам, которых каждый носит в своей душе, особенно в их мире, где откровенность порой была опаснее клинка. —Понятно, –просто сказал Люциан, и в этом слове не было ни капли сарказма или недоверия. Потом он перевернулся на бок, отвернувшись к стене, подтянув одеяло к подбородку. —Спокойной ночи, Крейтон. Крейтон почувствовал волну глубочайшей, почти сыновней благодарности к старому другу, к этому молчаливому, многострадальному лидеру, за то, что тот не стал копать глубже, не стал задавать неудобных вопросов, уважая его границы. Он лег, устроился поудобнее на жесткой соломенной подстилке, чувствуя, как усталость наваливается на него всей своей свинцовой тяжестью, и, прежде чем закрыть глаза и погрузиться в пучину сна, похлопал Люциана по плечу, ощутив под ладонью знакомую, твердую, как скала, структуру мышц и кости. —Спокойной ночи, Лю. Спи крепко. Завтра будет долгий день. Настало утро, ясное, прохладное и невероятно тихое, каким бывает только в техасских предгорьях после безветренной, звездной ночи. Солнце еще только поднималось над зубчатыми гребнями далеких холмов, окрашивая восточную часть неба в нежные, пастельные тона: персиковые, лавандовые, бледно-золотые. Но в доме Лорны уже царило движение, тихое, но деловитое. Все проснулись практически одновременно с первым пронзительным криком петуха где-то на соседней ферме, и предрассветную тишину постепенно, не спеша, начали заполнять звуки умывания, скрип половиц под тяжелыми шагами, низкий, сонный гул голосов, перебрасывающихся короткими фразами, и привычный, почти успокаивающий металлический лязг проверяемого, чистящегося, взводимого оружия. Предстоящий путь, долгий и опасный, и тень Грегора, древнего и беспощадного, от которой они на одну короткую ночь спрятались в этом уютном убежище, вновь нависли над ними незримой, но ощутимой грозовой тучей, делая движения собранными, точными, а лица серьезными, подтянутыми, лишенными следов вчерашнего расслабления. Лорна, уже одетая в свою привычную, практичную одежду–красная рубашка, туго завязанная узлом под грудью, поношенные джинсовые шорты и высокие, удобные ковбойские сапоги, молча, с затаенной, острой грустью в глазах, готовила на скорую руку простой, но сытный завтрак для целой оравы воинов: плоские лепешки из кукурузной муки, жаренные на сковороде с капелькой жира, яичницу с острым перцем и луком, и крепкий, почти черный кофе, сваренный в большом жестяном кофейнике на углях, еще тлеющих в очаге. Она двигалась по небольшой кухне с привычной, почти танцевальной ловкостью, ее руки сами знали, где что лежит, но взгляд ее, обычно такой уверенный и острый, постоянно, против ее воли, возвращался к закрытой двери в спальню, за которой все еще, глухо и безмятежно, спал Лион. Она не хотела будить его. Мысль о том, чтобы оставить его здесь, в безопасности, в этом доме, который он когда-то помогал строить, в этом островке мира, который она создала, была невыносимо соблазнительной, сладкой, как морок. Пусть спит, пусть останется. Пусть хоть один из нас, хоть он, будет в безопасности. Пусть хоть его не коснется эта война, это проклятие, –нашептывал ей какой-то внутренний, слабый, эгоистичный голос. Но она знала, знала всем своим существом, что это невозможно. Лион был не тем, кто прячется, пока другие сражаются. Не тем, кто бежит от опасности. Его характер, выкованный в горниле предательства и борьбы за власть, все это делало его воином, лидером, может, тираном, но не отшельником. И его место было с ними, с его бандой, с теми странными изгоями, которых он когда-то собрал вокруг себя. Его холодный, безжалостный расчет, его железная воля и та бездонная жажда власти, что горела в нем, могли понадобиться против хаотичного, слепого разрушения Грегора. Как бы ей ни было больно, она должна была отпустить его. Снова. С глубоким, почти физически ощутимым вздохом сожаления, будто она прощалась с частью самой себя, Лорна отложила деревянную лопатку, вытерла руки о простой холщовый фартук и решительно, не оглядываясь, направилась в спальню, чтобы сделать то, что должно. Она села на край кровати, на то самое место, где сидела вчера вечером, и мягко, но настойчиво тряхнула брата за плечо. —Лион, –позвала она тихо, почти ласково. —Проснись. Пора. Лион заворчал что-то нечленораздельное, глубокое, сонное, повернулся на спину, потянулся всем телом, заставив суставы неприлично громко хрустнуть, и открыл глаза. Его взгляд, мгновенно, без переходного состояния, ставший ясным, острым и пронзительным, как отточенный клинок, встретился с ее взглядом. Он все понял без слов. Увидел грусть, застывшую в глубине ее зеленых глаз, увидел твердую, неизбежную решимость, затвердевшую на ее лице. Он сел, снова потянулся, и его голос, когда он заговорил, был хриплым от сна, но уже обрел привычную, властную, чуть свысока звучащую интонацию. —Уже? –спросил он просто, одним словом, экономя силы и время, как всегда. —Уже, –кивнула Лорна, и в ее голосе прозвучала та самая, неподдельная грустная интонация, которую она не могла и не пыталась скрыть. —Им пора. Дорога длинная, а цель… далекая. И тебе с ними. Он молча, коротко кивнул, приняв это как данность, как непреложный факт. Никаких эмоций, никаких сожалений, только действие. Он встал, и начал быстро, эффективно одеваться: натянул свой темный кожаный жилет, застегнул его, поправил ремни с патронами, проверил, на месте ли его золотой револьвер в изящной кобуре. Лорна наблюдала за ним, сидя на краю кровати, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь, каждый отточенный жест, каждый взгляд, сейчас, пока он был здесь, живой и целый, еще не ушедший обратно в пламя войны, еще не ставший снова Кровавым Деспотом, а просто ее братишкой, Лионом. Когда все собрались у выхода, дом, казалось, съежился, опустел, почувствовав скорое исчезновение той жизни, что ворвалась в него на одну ночь. Они стояли в тесной прихожей и на узком крыльце, поправляя амуницию, затягивая ремни, проверяя, все ли необходимое при себе. Запах крепкого кофе, дорожной пыли, смазки для оружия и кожи смешивался с утренней, кристально чистой свежестью. Люциан, последним вышедший из дома, прихватив свой Алый Прицел, окинул быстрым, оценивающим взглядом своих людей–старых, проверенных товарищей и новых, странных союзников, и его голос прозвучал четко, ясно и властно, окончательно нарушая утреннюю, почти священную тишину. —Никто ничего не забыл? –спросил он, и его горящий глаз, словно факел, скользнул по лицам, проверяя, ища признаки неготовности или рассеянности. Последовали скупые, деловые, привычные ответы: "Нет", "Все при мне", "Готов", "Проверил". Казалось, момент расставания наступил, точка невозврата пройдена. Люциан кивнул, удовлетворенный, и сделал первый, решительный шаг с скрипящих половиц крыльца на утоптанную тропинку, ведущую прочь из уютной долины, в сторону суровых холмов и неведомых опасностей. И в этот момент, в самую последнюю секунду, когда уже казалось, что все кончено, Лорна, стоявшая в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку и наблюдающая за ними с каменным лицом, вдруг сказала, и ее голос, тихий, но полный неожиданной, стальной силы, заставил всех, как по команде, замернуть и обернуться: —Нет. Кое-кто из вас забыл кое-что. Все, от Люциана до Пленника, повернули головы. И увидели, как Лорна, с той самой врожденной, грациозной, почти хищной уверенностью, которая была в ее демонической крови, сошла с крыльца, ступив ногами на еще холодную землю, и направилась не к брату, не к Люциану, а прямо к Крейтону, который стоял чуть в стороне, поправляя свою широкополую шляпу. Ее шаги были мягкими, бесшумными, но невероятно решительными, а в зеленых, с аметистовыми искрами глазах горел открытый вызов миру и та самая нежность, которую она уже не могла и не хотела скрывать ни от кого. Крейтон замер, глядя на нее, и по его загрубевшему, покрытому щетиной лицу пробежала смесь неподдельного удивления, растерянности и чистого, безудержного восторга. Она подошла к нему вплотную, так близко, что он почувствовал исходящее от нее тепло, и не сводила с него глаз, словно в мире больше ничего не существовало. Потом, не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, своей правой рукой с тонкими, но сильными, цепкими пальцами она схватила его за край простой рубашки, находящийся около шеи, где ткань была расстегнута, обнажая ключицу и начало мощной грудной клетки. Она потянула его к себе, сильно, уверенно, властно, не оставляя ни малейшего места для сопротивления или сомнения. И когда их лица оказались в сантиметрах друг от друга, она приподнялась на цыпочках и страстно, без тени сомнения, стыда или оглядки на окружающих, поцеловала его. Это был не нежный, прощальный поцелуй, не легкое касание губ. Это было утверждение, заявка, публичная, огненная печать, которую она ставила на него перед всеми, перед друзьями, перед братом, перед самим небом. Поцелуй был глубоким, властным, продолжительным, полным всей той страсти, преданности и отчаянной смелости, что вспыхнули между ними в тайне ночи и теперь вырывались на свет, бросая вызов судьбе. Когда она наконец отпустила его, отступив на шаг, но не опуская взгляда, в воздухе повисла оглушительная, абсолютная, потрясенная тишина. Даже вечный, неугомонный техасский ветер, казалось, замер в изумлении, чтобы не пропустить ни секунды этого немого спектакля. Тишину нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание Крейтона и далекий крик ястреба в небе. И эту леденящую тишину громко, с неподдельным, грубоватым, но искренним восхищением нарушил Август. Оружейник скрестил свои мощные руки на груди, и его гигантская механическая клешня издала одобрительное, шипяще-скрежещущее звучание, выпуская клуб пара. —Так, так, –протянул он, растягивая слова, и его губы, обычно поджатые в недовольной складке, растянулись в широкой, понимающей, немного ехидной ухмылке. —Похоже, мы кое-что важное пропустили за время нашего сладкого, заслуженного сна? Интересные тут у вас, Крейтон, ночные "звезды" оказались. Горячие очень, я погляжу. Прямо адское пламя, а не звезды. Лион же, наблюдавший за сценой со своим обычным, невозмутимым, слегка отстраненным выражением, не испытывал ни капли злости, ни раздражения, ни ревности. Напротив, на его обычно холодном, высокомерном, словно высеченном из мрамора лице появилось редкое, почти неузнаваемое выражение, спокойное, глубокое, почти отеческое удовлетворение. Он видел, как его сестра, его Лорна, нашедшая в себе смелость не прятать свои чувства, сделать этот отчаянный, прекрасный шаг на глазах у всех, не боясь осуждения. Он видел растерянное, покрасневшее, но безмерно счастливое, ошарашенное лицо Крейтона, старого соперника и соратника по банде, в котором он всегда, даже в моменты самых ожесточенных споров, угадывал родственную, мятущуюся, ищущую душу. В глубине своего черствого, циничного, пропитанного кровью и властью сердца Лион был рад. Искренне, по-человечески рад. Рад, что его сестра, прошедшая через ад человеческой жестокости и демонического наследия, сохранившая в себе свет доброты и способность любить, наконец нашла того, с кем, он чувствовал, будет по праву счастлива. Того, кто увидит в ней не монстра, а женщину. Он не сказал ни слова, лишь слегка, почти незаметно кивнул в их сторону, давая свое молчаливое, но от этого не менее весомое благословение. Это был его способ сказать: Все в порядке. Я рад за тебя. Но идиллия, эта хрупкая, прекрасная пауза в суровой симфонии их жизней, длившаяся всего несколько драгоценных секунд, была безжалостно, грубо разорвана. Резко, неожиданно, как удар ножом в спину. Из-за угла покосившегося сарая для дров, в паре десятков метров справа от них, раздался голос. Голос женский, насмешливый, сладкий как патока и острый как осколок стекла, пронизанный ядовитой, злобной иронией и холодной, расчетливой жестокостью. Голос, которого никто не ждал и не хотел слышать. —Оу, как же это мило! –пропела незнакомка нараспев, и каждый слог, каждая интонация звучала как удар хлыста по обнаженным нервам, как издевательская насмешка над их минутным счастьем. —Наша местная демоница, оказывается, нашла свою запретную любовь в лице охотника на демонов. Картина просто до слез умилительная, душераздирающая. Прямо готовая гравюра для тех дешевых, слезливых романов, что любят читать скучающие барышни в деревне. "Любовь, сильнее предрассудков". Трогательно. Практически тошнить начинает от этой слащавости. Слова, как раскаленные иглы, впились в наступившую тишину. Но шок от них был ничто по сравнению со шквалом вопросов, обрушившихся на самих героев. Все глаза, полные изумления, обратились сначала к незнакомке, а затем к Лорне и Лиону. Август, всегда прямой и не стесняющийся в выражениях, первый нарушил оцепенение. Его брови почти скрылись под линией растрепанных светлых волос. —Погоди-ка, погоди-ка… –прорычал он, отводя взгляд от сиреневой незнакомки к Лорне, а затем к Лиону, его механическая клешня издала короткое, озадаченное шипение. —В смысле, "демоница"? Она что, и вправду… демон? Так, стоп. А если она демон, и он ее брат… –его взгляд прилип к холодному, ничего не выражающему лицу Лиона. —Получается, что и Лион тоже… один из них? И ты, –он ткнул пальцем в сторону Крейтона, —ты, охотник на демонов, с ней целовался? Да у вас тут, прости Господи, целая демоническая вечеринка под видом семейной идиллии! Напряжение, и без того висевшее в воздухе, стало густым, как смола. Все смотрели на Лиона, ожидая ответа, отрицания, гнева, чего угодно. Лион же лишь медленно повернул голову в сторону оружейника. Его лицо не выражало ни смущения, ни гнева, только холодную, утомленную неизбежность. Он вздохнул, коротко и тихо, как человек, которого наконец-то спросили о том, о чем он не хотел говорить, но знал, что вопрос когда-нибудь возникнет. —Лорна–моя сводная сестра, –произнес он четко, без колебаний, его голос был ровным, лишенным эмоций, как если бы он докладывал о погоде. —И да. Я всегда знал о ее… природе. С самого начала. Ещё когда я был ребенком. –Он бросил быстрый, почти незаметный взгляд на сестру, в котором промелькнуло что-то сложное–защита, понимание, усталость от секретов. —Не говорить вам об этом было моим решением. Ее безопасность была важнее вашего спокойствия или ваших… предубеждений. В нашей старой компании такие детали имели обыкновение использоваться как козыри или становиться мишенью. Я предпочел избежать этого. Женщина стояла, непринужденно, почти небрежно опираясь на огромный, неестественных размеров посох, больше похожий на древко гигантской косы. Кожа у нее была нездорового, мертвенного светло-сиреневого оттенка, будто ее долго томили в ядовитых парах. Короткие, взъерошенные, ярко-розовые, почти флюоресцентные волосы падали на лоб и глаза, скрывая их выражение, но не скрывая широкую, насмешливую, полную отвратительного превосходства ухмылку на ее полных, чувственных губах. Из головы, прямо сквозь эту розовую гриву, поднимались два больших, впечатляющих, изогнутых рога, плавно переходящих по цвету от грязно-желтого, сернистого у самых оснований в раскаленный, сияющий оранжево-красный цвет на кончиках, словно их только что вынули из самого сердца кузнечного горна, и они все еще хранили его адский жар. На ней был короткий, едва прикрывающий торс топ, испещренный непонятными, извивающимися символами и алыми, словно кровь, узорами, и рваные, потертые до дыр коричневые штаны, перехваченные широким, утыканным заклепками поясом. Короткая темная накидка с кроваво-красной, шелковистой подкладкой развевалась за ее спиной, подхваченная утренним бризом. Но больше всего поражало, гипнотизировало и пугало ее оружие–тот самый посох-коса, чье лезвие, длинное и кривое, казалось, было выковано не из металла, а из сгустка чистого, неистового, белого огня, пылающего в ее правой руке с тихим, зловещим шипением, от которого воздух над ним дрожал и плавился. Лорна застыла, будто ее ударили обухом между глаз. Ее лицо, только что сиявшее счастьем и смелостью, мгновенно побелело, стало восковым, а глаза, такие выразительные, расширились до предела, наполнившись шоком, неподдельным, леденящим ужасом и абсолютным, всепоглощающим неверием. Она отступила на шаг от Крейтона, ее губы беззвучно шевельнулись, пытаясь сложиться в знакомое, родное имя, которое не звучало здесь много лет. —Вера… –вырвалось у нее наконец, и голос сорвался на полутоне, стал хриплым, сдавленным. —Неужели… неужели это ты? Это не может быть ты… Женщина громко, неестественно, истерично рассмеялась, и этот смех резал слух, как ржавая пила по металлу, был полон ненависти и торжествующего безумия. —Зови меня Углеокая, Лорна, дорогая, –сказала она, и в ее тоне, в каждом звуке не осталось и тени той доброй, немного застенчивой, вечно улыбающейся девушки, которую когда-то знала и любила Лорна. Только лед, спесь и бездонное презрение. —Старое имя, старое я–все это сгорело дотла вместе с той глупой, наивной, слепой дурочкой, которой я была. Я переродилась в пламени его силы. Ну как, тебе нравится моя новая, истинная форма? Нравится моя сила? –Она игриво, с отвратительным кокетством покрутила пылающей косой перед собой, описывая в воздухе огненные круги, и жар, волнами исходивший от лезвия, достиг даже до стоявших на крыльце, заставив их отшатнуться. —Это дар. Доля великой силы, которую лично подарил мне Грегор. За верную службу, за преданность. А взамен… а взамен попросил лишь маленькую безделицу–прикончить эту кучку жалких прихвостней, что осмеливаются ему перечить, –она кивком, полным презрения, указала на всю группу, от Люциана до Пленника. —Но я даже не знала, не предполагала, что и ты будешь здесь, подружка. Не думала, что наткнусь на тебя в этой глуши. Приятный сюрприз, честное слово. Два в одном. И братец твой тут, я погляжу. Отлично. Будет на ком отыграться за все старые обиды. Люциан не стал ждать развития событий, не дал ей договорить. Его голос, холодный, режущий и абсолютно бесстрастный, как обух топора палача, пронесся над двором, отдавая приказ: —В боевое положение! Не дать ей — Но он не успел договорить, не успел даже закончить мысль. Углеокая лишь лениво, с преувеличенной небрежностью махнула левой рукой, даже не отрывая насмешливого, пристального взгляда от побелевшей Лорны. И земля у ног героев вздыбилась, затрещала и взорвалась с оглушительным, сокрушительным грохотом. Из-под земли, из самых недр, с невероятной, чудовищной скоростью выросли восемь массивных, шершавых каменных колонн, облепив, охватив каждую фигуру, словно щупальца каменного монстра, пробудившегося от долгого сна. Камни, теплые от внутреннего жара, сомкнулись вокруг тел, сдавили руки к туловищам, обездвижили с чудовищной силой, и прежде чем кто-либо, даже быстрый, как мысль, Грейсон, или могучий Акон, успел вырваться, среагировать, применить оружие или способности, на их запястьях с сухим, зловещим щелчком защелкнулись темные, отливающие странным металлом, прочнейшие магические наручники, намертво приковавшие их к холодной, шершавой поверхности колонн. Даже Акон, с его титанической силой, лишь напряг мышцы, но камень даже не дрогнул. Даже яростный Пленник, рванувшийся с глухим, бешеным рыком, заставив цепи звякнуть, оказался скован этой мгновенной, безжалостной, жестокой магией, против которой была бессильна грубая физическая сила. Углеокая, улыбаясь, оставила свободной, незакованной только Лорну, будто предлагая ей последний, жестокий выбор. —Но перед тем как я займусь этим сбродом, –Углеокая медленно, с театральной, изощренной небрежностью направила раскаленное, пылающее белым огнем лезвие косы прямо в сторону Лорны, —я развлекусь с тобой, подруга. Убью тебя. И буду это делать медленно, очень медленно и крайне болезненно. Чтобы ты почувствовала всю тщетность своего существования. Мне даже магия, в общем-то, не нужна, чтобы одолеть такую, как ты. Хочу почувствовать под своими руками, как ломаются твои кости, как рвутся связки. Хочу услышать, как ты, наконец, перестанешь лицемерить и будешь молить о пощаде, вопить, как последняя тварь. Это будет прекрасная музыка. Лорна, все еще не в силах поверить в происходящее, в этот кошмар наяву, смотрела на подругу, на ту, с которой делила секреты, мечты, страхи и смех в темные, бесконечные техасские ночи, когда она, девочка-изгой, пряталась от жестокого мира. Страх, холодный и липкий, сжимал ее сердце, борясь с острой, режущей болью предательства, с чувством, что почва уходит из-под ног. —Что ты делаешь, Вера? –крикнула она, и в ее голосе звучала не только злость, но и отчаянная, искренняя попытка достучаться, вернуть ту, кого она знала. —Очнись! Мы же с тобой были лучшими подругами!Мы делили все–последний кусок хлеба, последнюю каплю воды, последнюю надежду! Зачем ты это делаешь? Что он с тобой сделал, этот монстр? Каким ядом он тебе отравил разум? Углеокая нахмурилась, и ее лицо, столь знакомое Лорне, исказила гримаса настоящей, глубокой, выстраданной ненависти, смешанной с болью, которую она теперь направляла на бывшую подругу. —Ты врала мне всегда, Лорна, –прошипела она, и ее голос стал низким, ядовитым, полным накопленных обид. —Ты врала обо всем, о чем говорила. О своих чувствах, о своих страхах, о своем проклятом прошлом! Ты скрывала от меня главное–то, что ты есть на самом деле! Ты, с твоими рожками, с твоей демонической сутью! Наверное, ты и подругой-то не считала меня, простую, жалкую человечишку. А нужна я была тебе лишь для маны, для подпитки, для пищи! Ведь вы, демоны, ненасытные, жадные твари, пожирающие чужие эмоции, чужие души, чужие жизни! Ты использовала меня все эти годы! Питалась моей дружбой, моим доверием, как пиявка! —Это неправда! –вскричала Лорна, и ее собственный гнев, чистый, яростный и праведный, наконец прорвался сквозь шок, сжег страх, выплеснулся наружу. —Я скрывала, чтобы защитить тебя! Чтобы ты не боялась меня, не бежала от меня с криком! Чтобы мы могли быть просто подругами, без этих проклятых ярлыков и предрассудков! И я клянусь всеми силами ада и рая, я никогда не брала у тебя ничего силой! Никогда не питалась твоими эмоциями! Моя сила… она не такая! Ты же знала меня! Ты знала, какая я! —Слова! Всего лишь пустые, жалкие слова! –отрезала Углеокая, махнув рукой, будто отгоняя надоедливую муху. —А Грегор… он открыл мне глаза. Он дал мне правду. Горькую, но правду. И силу, настоящую силу, чтобы эту правду отстоять, чтобы никогда больше не быть обманутой, использованной! И теперь я вижу тебя насквозь, фальшивка. Вижу твою суть. И сегодня я ее выжгу. Лорна поняла, что слова бесполезны. Разум, душа подруги были отравлены, исковерканы, переплавлены дарованной силой и темным, коварным ядом, который влил в ее уши и сердце древний пиронит. Он нашел ее самое больное место–чувство неполноценности, обиду на мир, жажду силы, и сыграл на этом, превратив Веру в Углеокаю, в свое орудие мести. Теперь перед ней стоял не друг, а враг. Враг, одержимый и могущественный. Она медленно, с ледяной, смертельной решимостью, опустила руку к правому бедру, где в простых, но надежных кожаных ножнах покоилась ее верная спутница–рапира. Лезвие с тонким, изящным эфесом, украшенным простой витой проволокой, выскользнуло наружу с тихим, зловещим, поющим звоном, который знал только она. Сталь блеснула в утреннем солнце, холодная и готовая. —Раз так, –сказала Лорна, и ее голос стал низким, опасным, каким он бывал лишь в редкие, самые страшные моменты смертельной угрозы, когда приходилось защищать свою жизнь или жизнь брата. —Тогда познакомься поближе с моей "Одинокой душой". Одна должна остаться. Углеокая перебила ее, крикнув в ответ, и в ее голосе звенела истерика, приправленная опьяняющей, невероятной мощью, которая переполняла ее: —А другая должна пасть! И это будешь ты! Твоя душа сегодня найдет покой в моем пламени! Она метнулась вперед с такой немыслимой скоростью, что за ее спиной остался лишь сиреневый, размытый в воздухе след. Огненная коса, описав в воздухе широкую, сокрушительную, смертоносную дугу, обрушилась на Лорну с силой падающего с небес метеора, с грохотом и свистом рассекая пространство. Лорна не отступила, не сделала шага назад. Вместо этого она сделала короткий, молниеносный, точный выпад вперед, и тонкая, отточенная, гибкая сталь ее рапиры встретила раскаленное докрасна, пылающее белым огнем лезвие косы в ослепительном снопе искр и резкого, шипящего звука, будто воду выплеснули на раскаленную докрасна плиту. Удар был страшен, чудовищно силен, он заставил Лорну отскочить на шаг, почувствовав онемение и острую боль в запястье, но она устояла, не выпустила оружие, погасив инерцию гибкостью клинка и движением всего тела. И мгновенно, используя отдачу, силу противника против него же, она контратаковала. Ее рапира помчалась вперед, как жало разъяренной кобры, нацеливаясь не в мощный корпус, а в уязвимые точки: в горло, в единственный видимый глаз, в сустав руки, держащей посох, в подколенную впадину, в любую щель в обороне. Но Углеокая не была промахом, не была неопытным бойцом. Ее посох, несмотря на свои размеры и кажущуюся неповоротливость, вращался в ее сильных руках с невероятной, почти неестественной ловкостью, то становясь широченным щитом, то превращаясь в тяжелый молот, то в длинную, режущую все на пути косу, отбивая каждый укол, каждую попытку Лорны найти брешь, каждую хитрую финту. Так начался их бой. Бой, одновременно красивый в своем смертельном, смертоносном изяществе и ужасающий в свирепой, животной ярости, что кипела в сердцах обеих. Лорна двигалась как тень, как призрак, используя свою врожденную демоническую скорость, гибкость и многовековой, отточенный в сотнях стычек опыт ближнего боя. Ее рапира была не просто оружием, а продолжением ее руки, ее воли. Она фехтовала с математической, хладнокровной точностью, сочетая изощренные, академические приемы, перенятые когда-то у странствующих мастеров-фехтовальщиков, с грубой, эффективной, жестокой силой, вынужденной в бесконечных боях за выживание в жестоком мире людей. Ее стиль был воздушен, быстр и смертоносен, как укол скорпиона. Углеокая же сражалась с размахом и неистовством разбушевавшейся стихии, с яростью лесного пожара. Ее пылающая коса не просто рассекала воздух, она выжигала его, оставляя после себя полосы опаленной, почерневшей травы и дымящейся, потрескавшейся земли. Каждый ее удар, каждый размах мог раскроить пополам скалу, свалить дерево, но Лорна уворачивалась с кошачьей грацией, парировала с мастерством виртуоза, использовала импульс и силу врага против него самого, заставляя Углеокую тратить колоссальные силы впустую, круша землю и воздух, но не достигая цели. Искры, летящие при столкновении стали и магического огня, жар, исходящий от косы, оглушительный звон металла и хруст раскалывающихся от жара камней наполнили поляну перед домом, превратив ее в адский полигон. Прикованные к колоннам воины могли лишь наблюдать, стиснув зубы от бессильной ярости и восхищения, следя за этим смертельным балетом, проклиная магию, сковавшую их, и мысленно подбадривая Лорну. —Берегись слева! –крикнул как-то раз Август, увидев коварный низкий подсекающий удар. —Она замедляется после широкого замаха! –скомандовал Люциан, его горящий глаз видел мельчайшие детали. Но их голоса тонули в грохоте боя. Бойцы, увлеченные схваткой, едва их слышали. —Неужели тебе не надоело, Вера? –крикнула Лорна, отпрыгнув от очередного сокрушительного удара, который оставил в земле глубокую, дымящуюся траншею. Ее дыхание стало чаще, на лбу выступил пот, смешиваясь с пылью. —Он обратил тебя против тех, кто тебя действительно любил! Ты стала его марионеткой! —Любил? –с истерическим смехом парировала Углеокая, наношая серию быстрых, коротких ударов, заставляя Лорну отступать. —Ты называешь этим словом свои манипуляции? Он освободил меня! Дал мне силу, перед которой твое демонское жалкое могущество–ничто! Я больше не та жалкая девчонка, которую все пинали! Теперь мир будет трепетать передо мной! Начиная с тебя! Их клинки снова сошлись в граде искр. Лорна, используя момент, попыталась провести быстрый укол в живот, но Углеокая отвела клинок древком и тут же нанесла ответный удар пламенем, вырвавшимся с лезвия, как огненный кнут. Лорна едва успела отклониться, чувствуя, как жар опаливает кожу на ее плече. —Он использовал твою боль, твою слабость! –не сдавалась Лорна, пытаясь достучаться. —Он не дал тебе силу, он дал тебе оковы! Посмотри на себя! Ты стала чудовищем! —Лучше быть сильным чудовищем, чем слабой жертвой! –проревела Углеокая в ответ, и в ее глазах, на миг показавшихся из-под розовой челки, горела самая настоящая, неконтролируемая ярость. —А ты… ты всегда была чудовищем, просто притворялась овечкой! Хватит лицемерить! И вот они бились без остановки уже два долгих, изматывающих часа. Солнце поднялось высоко, стало безжалостно палить землю, заливая кровавую арену ослепительным, беспощадным светом, но ни одна из них не подавала признаков усталости, подпитываемая ненавистью, обидой, болью и той древней, чужеродной силой, что текла в их жилах–демонической и дарованной пиронитом. Их одежда была пропитана потом и покрыта пылью и копотью, на руках и лицах появились ссадины, ожоги и мелкие порезы, руки дрожали от перенапряжения, но решимость в глазах не угасала, лишь разгоралась с новой силой. Они сошлись в очередной раз, клинки скрестились с оглушительным, пронзительным лязгом, и их лица, искаженные усилием и яростью, оказались в сантиметрах друг от друга. Углеокая, тяжело дыша, срываясь на хрип, прошипела сквозь стиснутые, окровавленные зубы: —Устала, подружка? Сдавайся. Ты может и демон, но я… я теперь нечто большее. Я все равно сильнее тебя. И когда я одолею тебя, когда ты будешь валяться у моих ног, я начну самое интересное. Буду на твоих глазах убивать твоего драгоценного братца… и этого твоего парня, охотника. Медленно. Очень медленно. Начиная с пальцев. Буду ломать их по одному. Потом кисти. Потом… ты поняла. Их крики будут твоей колыбельной. Эти слова, эти леденящие душу, подробные, изощренные описания, достигли своей черной цели. На миг, всего на долю секунды, в глазах Лорны, всегда таких собранных, мелькнула тень настоящего, животного ужаса, мысленная картина того кошмара, что может произойти. Картина, где страдают те, кого она любит. И этого мига, этой микроскопической слабины в ее броне концентрации оказалось достаточно. Углеокая, чье восприятие было обострено дарованной силой до предела, воспользовалась малейшим ослаблением давления, резким, мощным движением дернула посох на себя, вырвав его из зацепления, и тут же, не теряя темпа, нанесла серию коротких, молниеносных, неожиданных ударов не лезвием, а тяжелой, массивной металлической частью древка. Первый удар пришелся по ребрам сбоку, заставив Лорну ахнуть от боли и потерять дыхание. Второй–по предплечью левой руки, которая инстинктивно поднялась для защиты; раздался приглушенный, но отчетливый хруст–кость не сломалась, но дала трещину. Третий удар, самый сильный, угодил прямо в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из легких Лорны, глаза закатились, ноги подкосились. Она рухнула на колени, судорожно, с хрипом и свистом хватая ртом воздух, который не хотел входить, и алая, теплая струйка крови выплеснулась у нее изо рта на выжженную, растрескавшуюся землю. Углеокая торжествующе, громко засмеялась, звук этого смеха был отвратителен и полон патологической радости. Она медленно, наслаждаясь моментом, приближалась к ней, лениво вращая свою косу, на конце которой снова начал накапливаться сгусток ослепительной, сжимающейся бело-голубой энергии, готовый испепелить, превратить в пепел все, что попадет на его пути. Жар от заряжающегося оружия был таким сильным, что воздух вокруг заколебался, как над раскаленным железом. —Я же говорила, что легко смогу тебя одолеть, –с наслаждением, растягивая слова, проговорила Углеокая, останавливаясь в паре шагов от согбенной фигуры Лорны. —Ведь твоя сила врожденная, невыстраданная. А мою… я заслужила. Своей болью, своей ненавистью. И сейчас я поставлю точку. Не убью, нет. Лишу тебя сил. Сожгу твои сухожилия, твои нервы. Чтобы ты лежала и смотрела, как я буду разбираться с твоими любимцами. Это будет куда веселее. В этот момент Лорна, сквозь туман боли, тошноты и отчаяния, застилавший сознание, увидела за спиной Углеокаи ту самую каменную колонну, к которой был прикован Лион. Его лицо, обычно такое холодное и надменное, было искажено немой, кипящей яростью, он рвался с места, дергая магические наручники так, что металл врезался в запястья до крови, но узы держали его мертвой хваткой. В его глазах горел огонь, такой же яростный, как у нее самой. И в ее глазах, помутневших от боли, вспыхнула последняя, отчаянная, как у загнанного зверя, искра. Идея. Безумная, почти самоубийственная, но единственная. —Это… еще не конец! –хрипло, с усилием выкрикнула она, заставляя себя поднять голову. И, собрав все остатки сил, всю свою демоническую волю, всю ярость и любовь, которые двигали ею, она не стала уворачиваться от смертоносного, заряжающегося удара. Вместо этого, когда Углеокая, ухмыльнувшись, занесла посох для сокрушительного, финального удара, Лорна, все еще сидя на коленях, из последних сил, всем корпусом, метнула свою рапиру вперед. Но не в саму Углеокую, у нее не было на это ни сил, ни нужного угла, да и броня из энергии вокруг той была слишком сильна. Она метнула ее, как копье, как дротик, с невероятной, отчаянной точностью, не в тело врага, а в основание пылающей косы, в самую точку соединения магического огненного лезвия с древком, в то место, где фокусировалась энергия. Одинокая душа, сверкнув в воздухе, как серебряная молния, звонко, с пронзительным визгом ударила по металлу, в самый эпицентр накапливающейся энергии. Эффект превзошел все ожидания. Посох, выбитый из идеальной траектории, дернулся в руках Углеокаи, его наведенный удар сбился. Сгусток жёлто-оранжевой энергии, сорвавшись с цели, неконтролируемо рванул не вниз, не на Лорну, а по диагонали, прямиком в ту самую каменную колонну, где был прикован Лион. Он ударил в камень с оглушительным, ослепительным взрывом, от которого все на мгновение ослепли и оглохли. Каменная глыба, пронизанная магией, не просто раскололась, она взорвалась изнутри, разлетелась на тысячи острых осколков, разметав их во все стороны с силой картечи. Магические наручники, лишившись своей опоры и части подпитывающей их энергии, с громким, радостным треском раскрылись, освобождая запястья. Лион, воспользовавшись моментом, инстинктивно рванулся вперед, в сторону от эпицентра взрыва, и откатился в сторону, прикрывая голову руками от летящих камней. Когда пыль немного осела, он поднялся, отряхиваясь от пыли и мелких обломков, переводя дух после долгого, мучительного напряжения, его холодные глаза уже искали сестру. Бой, казалось, должен был продолжиться, но теперь баланс сил изменился. Лорна, безоружная, с перебитым ребром и треснувшей костью на руке, раненая и обессиленная, могла только отбиваться, пятясь под яростным, обезумевшим от ярости натиском Углеокаи, чье оружие было слегка повреждено, но не выведено из строя. Прикованные герои, видя это, кричали ей, подбадривая, пытаясь подсказать слабые места, но грохот боя, звон металла и их собственные сердца, стучащие в ушах, заглушали их голоса. Все, кроме одного. Лион, отдышавшись, встряхнул головой, отбрасывая с волос пыль, и его холодные, как сталь, глаза встретились с полными отчаяния, надежды и мольбы взглядами его товарищей, все еще прикованных к колоннам. —Лион! К черту все, ты нас не сможешь освободить, лучше помоги ей! –прохрипел Люциан, дергая цепями так, что кровь выступила на его содранных запястьях. Его голос был полон не команды, а отчаянной просьбы. —Только вы вдвоем можете ее одолеть! Вспомните, как раньше! Вместе! Лион кивнул, коротко, резко, по-деловому. Его лицо, в одно мгновение, стало маской ледяной, абсолютной концентрации. Все эмоции, вся боль, вся ярость были сжаты в плотный шар внутри, а сверху осталась только холодная сталь расчета. Он окинул взглядом поле боя, оценил положение: его револьвер валялся неподалеку, присыпанный пылью. Он метнулся к нему, поднял, быстрым, отработанным движением отряхнул от пыли, проверил барабан, патроны на месте, и вскинул. В этот самый момент Лорна и Углеокая вновь сошлись в яростной схватке, теперь уже врукопашную, пытаясь вырвать оружие друг у друга, борясь на истощение, их силы были почти на равных. —Это может продолжаться вечность, Вера! –крикнула Лорна, пытаясь вывернуться из сильного захвата, который Углеокая наложила на ее поврежденную руку. Боль пронзила ее, как нож, но она стиснула зубы. —Мы с тобой равны по силам! Никто из нас не выиграет в этой дуэли! Остановись, пока не поздно! Углеокая, с силой оттолкнув ее, сделав шаг назад, чтобы перевести дыхание, захохотала, и в ее смехе, хриплом и надломленном, слышалось уже настоящее, клиническое безумие, потеря связи с реальностью. —Нет, подруга, ошибаешься! Я знаю, что сильнее! И знаю, что ты уже на пределе! А твоим друзьям не помочь! Они просто зрители на твоих похоронах! И тут, как будто в подтверждение ее слов о беспомощности друзей, в Углеокую прилетела пуля. Не смертельная, не в голову или сердце, Лион стрелял, чтобы отвлечь, сбить концентрацию, вывести из равновесия. Золотой свинец чиркнул по ее сиреневому, мускулистому плечу, оставив неглубокую, но болезненную и кровоточащую борозду. Углеокая вздрогнула от неожиданности и острой боли, ее взгляд на миг оторвался от Лорны, переведясь на Лиона, ярость в ее глазах вспыхнула с новой силой. И этой доли секунды, этого крошечного провала в концентрации, оказалось достаточно Лиону. Он, не раздумывая, отбросил револьвер в сторону, он сделал свое дело, и метнулся вперед с нечеловеческой, взрывной для его сложения скоростью. Он не стал бить в корпус, где могла быть защита. Его кулак, сжатый в камень, просвистел в воздухе и нанес быстрый, хлесткий, точечный удар прямо в висок Углеокаи. Удар был рассчитан не на убийство, а на оглушение, на сотрясение мозга, на временное отключение. Углеокая пошатнулась, ее глаза на миг закатились, потеряв фокус, и пальцы непроизвольно ослабили хватку на посохе. Древко выскользнуло из ее руки и с глухим стуком упало на землю. Лион, не теряя ни миллисекунды, не обращая внимания на оружие, повернулся и протянул руку сестре, все еще сидящей на земле и пытающейся подняться. Его лицо, обычно такое надменное и недоступное, сейчас было серьезным, сосредоточенным и полным той самой, старой братской солидарности, что когда-то спасала их в детстве. В его глазах не было ни тени высокомерия, только решимость и молчаливое понимание. —Ну что, сестра, –сказал он, и его голос, обычно такой гладкий и холодный, сейчас звучал немного хрипло, но твердо, —кажется, пора устроить вновь наш старый дуэт? Как в те времена, когда мы отбивались от своры дворовых псов или от этих уродов из Алой Петли? Спина к спине? Лорна, увидев его протянутую, сильную руку и знакомый, редкий огонек товарищества в его глазах, ухмыльнулась сквозь боль, сквозь кровь на губах. Это была та самая ухмылка, что была у нее, когда они, дети, заманивали в ловушку особенно злого койота. Она схватила его руку, и он, собрав все силы, сильным, уверенным рывком поднял ее на ноги, будто она весила не больше пушинки. —С удовольствием, братишка, –выдохнула она, пошатываясь, но крепко встав на ноги. Боль отступала перед адреналином и яростью. —Давно не танцевали такого танца. Напомнишь мне шаги? Все те, кто был прикован к оставшимся колоннам, встретили это зрелище, брата и сестру, снова стоящих плечом к плечу, негромким, но мощным взрывом одобрительных, воинственных криков. Август ревел, как раненый бык: —Дайте ей, ребята! Разнесите эту выскочку! Вран что-то выкрикивал на своем древнем, гортанном наречии, вероятно, призывая духов предков помочь им. Акон издал низкий, протяжный боевой клич своего племени, который эхом отозвался в горах. Даже на каменном, как у статуи, лице Грейсона промелькнуло что-то вроде мрачного одобрения. Они ликовали, понимая, что баланс сил наконец-то изменился кардинально, что у них появился реальный шанс. Углеокая, оправившись от удара, с трудом выпрямилась. Она вытерла кровь, сочившуюся из раны на виске и с разбитой губы, дрожащей рукой. Ее розовые, яркие волосы были растрепаны и покрыты пылью, а в глазах, налитых кровью, горела уже не просто ненависть или обида, а чистая, неконтролируемая ярость загнанного в угол, раненого зверя, готового на все. Она увидела, как брат и сестра встали рядом, приняв знакомые, дополняющие друг друга боевые стойки–Лион, слегка согнувшись, готовый к стремительной атаке или обороне, Лорна, прижав поврежденную руку к груди, но держась прямо, ее рапира снова была в ее руке — она успела поднять ее. Между ними пробегала почти заметная волна понимания, синхронности. —Хм, –процедила Углеокая, с трудом поднимая с земли свой посох. Древко было слегка обуглено в месте удара рапиры, но магический огонь на лезвии вспыхнул с новой, яростной силой. —Двое на одного. Честно? Неожиданно от вас, Лорна. Раньше ты любила драться честно. Но ладно. Хорошо. Нападайте. Неважно. Все равно вы все здесь умрете. Просто придется немного поторопиться. Битва вспыхнула с новой, невиданной доселе силой и яростью, но теперь это была уже не дуэль, не поединок один на один. Это была слаженная, отточенная, пусть и давно не практиковавшаяся, атака дуэта. Лион и Лорна, несмотря на долгие годы разлуки, на разные пути и жизни, работали с потрясающей, почти телепатической синхронностью, будто никогда и не расставались, будто вчера только отбивались от врагов в тесном переулке какого-то захолустного городишки. Лион, держась на средней, контролируемой дистанции, начал методично, с убийственной точностью стрелять из своего золотого револьвера. Его пули не летели хаотично, каждая была рассчитана, каждая имела цель: отвлечь, заставить отклониться, прервать замах, вынудить поднять посох для защиты. Он не стремился убить с первого выстрела, он создавал моменты, окна возможностей. И Лорна использовала каждое такое окно. Как только Углеокая, отбивая или уворачиваясь от пули, открывалась на долю секунды, Лорна, как тень, возникала рядом, и ее рапира устремлялась в открывшуюся брешь: в бок, в бедро, в руку. Их действия были идеально дополняющими: холодный, расчетливый огонь Лиона и стремительные, яростные, точные атаки Лорны. —Неплохо, братишка, –крикнула Лорна, отпрыгнув от ответного удара косы, который Лион отвлек выстрелом в лицо. —Прицел не подвел. —Не отвлекайся, сестра, –сухо парировал Лион, перезаряжая револьвер с невероятной скоростью. —Она еще не использовала все свои козыри. Левая сторона–ее слабее, хуже защищает. Но Углеокая была сильна, невероятно сильна. Ее новая сила, дарованная Грегором, казалась поистине неиссякаемой, будто черпала энергию из самой земли, из воздуха, из ее безумия. Она ловко, почти с издевкой, отражала пули Лиона широкими движениями посоха, ее оружие вращалось, создавая вокруг нее целый огненный вихрь, сквозь который Лорне было очень сложно прорваться, не получив смертельный ожог. Битва продолжалась еще долгий, изматывающий час. Земля вокруг них была изрыта, как поле после артобстрела, обожжена дотла, воздух дрожал от жара и гудел от выстрелов и ударов. И вот, в одном из яростных, затяжных обменов, Углеокая, окончательно разозленная точностью, хладнокровием и назойливостью Лиона, сделала рискованный, но мощный выпад именно в его сторону. Она отбила очередную пулю, отправив ее рикошетом в небо, и тут же, используя инерцию, совершила быстрый, резкий поворот и нанесла сокрушительный, хлесткий удар не лезвием, а тяжелой нижней частью древка по его вооруженной руке. Удар пришесься точно по кисти. Раздался глухой стук, и золотой револьвер с звоном вылетел из онемевших пальцев Лиона, описав в воздухе дугу и откатившись далеко в сторону, в кусты. Лион, не моргнув глазом, не издав ни звука, лишь слегка поморщившись от боли, выхватил из-за пояса, из специального ножна на спине, длинный, узкий, словно игла, боевой нож с черной рукоятью, оружие последнего шанса, оружие ближней, отчаянной схватки. Он ринулся в ближний бой, пытаясь компенсировать потерю огневой мощи скоростью, яростью и своим немалым мастерством рукопашника. Его нож сверкал, описывая короткие, смертельные дуги, прицеливание для шеи, для паха, для подмышек–для самых уязвимых мест. Но Углеокая была готова к этому. Она парировала его удар древком, и в тот миг, когда их оружия сошлись, ее свободная левая рука, внезапно усиленная темной, видимой глазу энергией, которая обволокла ее, как перчатка, молниеносно, со змеиной быстротой схватила его за запястье, держащее нож. Ее пальцы впились в плоть с силой тисков. Раздался приглушенный, но отвратительный хруст, не кости, но суставов. Лион вскрикнул от неожиданной, пронзительной боли, и в этот момент она, используя свое превосходство в силе, вырвала у него нож из ослабевшей, онемевшей хватки. И, не задумываясь, со всей яростью и силой, что были в ней, вонзила его ему в живот, чуть левее центра. —ААААААРГХХ! –крик Лиона, полный не столько невыносимой боли, сколько шока, ярости и глубочайшего унижения, пронесся над полянкой, заглушив на миг все остальные звуки. Он схватился за рукоять торчащего у него в теле ножа, почувствовав, как тепло разливается внутри, как ноги становятся ватными. Он пошатнулся, пытаясь удержать равновесие, но силы быстро покидали его. Он тяжело, как подкошенное дерево, рухнул сначала на колени, а затем на бок, скрючившись от невыносимой, жгучей боли, стиснув зубы, чтобы не закричать снова. Алая, темная кровь быстро проступила сквозь ткань его жилета и белой рубашки, образовав быстро растущее пятно. —Братишка! НЕТ! –пронзительный, раздирающий душу, полный чистого, неконтролируемого ужаса и ярости крик Лорны заставил содрогнуться даже каменные колонны, к которым были прикованы остальные. Она застыла на месте, будто ее тоже ударили ножом, увидев, как падает, как корчится от боли Лион. Мир сузился до этой одной точки, до этой картины. Все остальное–бой, враг, опасность, перестало существовать. Углеокая задрала голову и залилась истеричным, победным, полным злобного торжества смехом. Она подошла к корчащемуся на земле Лиону, поставила ногу ему на грудь, прижимая к земле, лишая возможности двигаться, и наклонилась, чтобы вытащить нож. Она держала его в руке, окровавленном, и медленно, с театральным пафосом, направила острие к его горлу, к пульсирующей артерии. —Видишь? Видишь, подруга? –кричала она, смеясь сквозь слезы безумия и экстаза. —Где твоя братская любовь теперь? Где ваша слаженность? Сейчас, прямо на твоих глазах, я перережу ему глотку. Медленно. Чтобы ты успела все рассмотреть. И ты ничего не сможешь сделать! Ни-че-го! Ты бессильна! Как и всегда была на самом деле! Этот смех, эта картина, эти слова стали последней каплей. Последней соломинкой, которая сломала хребет верблюду. Все разумное, все человеческое, все сдерживающее в Лорне в тот миг сгорело в ослепительной, всепоглощающей вспышке чистой, первобытной, неконтролируемой ярости. Ярости демона, чьего детеныша, чьего единственного родного существа трогают. Ее зеленые глаза, всегда такие яркие и живые, вспыхнули алым, адским, нефритово-багровым пламенем, точно таким же, как у ее брата в его самые темные, самые безжалостные моменты. Она даже не вспомнила, как взяла рапиру. Она просто ощутила ее холодную рукоять в своей ладони, тяжесть клинка, ее жажду крови и мести. Все ее тело напряглось, как тетива лука, вся боль, все усталость исчезли, уступив место одной всепоглощающей цели. И тогда Лорна, не крича больше, не думая, не рассчитывая, действуя на чистом инстинкте, ярости и отчаянной любви, совершила тот самый, отчаянный, единственно возможный в этой ситуации бросок. Она не стала бежать к брату, не стала искать угол для атаки. Она просто, стоя на месте, всем телом, всей душой, с силой, которую дали ей адреналин, отчаяние и вся ее демоническая природа, метнула свою рапиру. Одинокая душа просвистела в воздухе, сверкнув в солнечном свете, как серебряная, как ледяная молния, неся с собой всю боль, весь горечь, всю любовь и всю ненависть своей хозяйки. Углеокая, увлеченная своей жестокой радостью, унижением побежденного врага, заметила движение в самый последний момент, когда было уже слишком поздно. Она лишь успела повернуть голову, и в ее глазах, полных торжества, мелькнуло недоумение, а затем–животный ужас. Рапира пронзила ее насквозь. Тонкая, отточенная сталь вошла чуть ниже ключицы, сбоку, пройдя между ребер, задела крупный сосуд, пробила сердце и вышла со спины, на несколько дюймов, сверкнув окровавленным острием. Удар был настолько сильным, точным и яростным, что даже магическая защита, окутывавшая Углеокую, не смогла ее остановить, она была сконцентрирована в руках и на оружии, а не на туловище. Углеокая замерла. Ее истеричный, победный смех оборвался на полуслове, превратившись в булькающий, хриплый, удивленный звук. Ее глаза, широко раскрытые от шока, смотрели на торчащую из ее груди, знакомую рукоять рапиры Лорны с немым вопросом, с непониманием, как это могло произойти. Она простояла так пару секунд, будто не веря, что это реально, что это случилось с ней. Потом ее ноги, лишившиеся силы, подкосились, и она тяжело, как мешок с костями, рухнула на колени. Из ее рта, широко открытого в беззвучном крике, хлынула алая, пенистая от воздуха в легких кровь, залившая пыльную, выжженную землю перед ней. Ее посох с погасшим лезвием с глухим стуком упал рядом. В тот же миг, как будто заклинание, державшее их, было связано с жизненной силой Углеокаи, оставшиеся семь каменных колонн, державшие пленников, затрещали, покрылись паутиной трещин и рассыпались в груды безжизненного щебня и пыли. Магические наручники с сухим щелчком раскрылись и отпали. Все были свободны. Но никто не бросился вперед сразу, не закричал от радости, не начал праздновать. Все, как завороженные, смотрели на центр поляны, где разыгралась последняя, трагическая драма, где жизнь уходила, и где любовь и ненависть сошлись в последнем, смертельном объятии. Лорна, вся дрожа, как в лихорадке, от боли, от шока, от выплеснутых эмоций, медленно, почти падая, пошла, а потом побежала к Углеокае. Она присела на колени перед своей бывшей подругой, перед тем, кого она когда-то любила как сестру, и осторожно, чтобы не причинить еще большей боли, подхватила ее падающее, безвольное тело, прижала к себе, чтобы та не рухнула лицом в грязь и кровь. Слезы, теперь уже тихие, бесконечные, горькие, текли по ее грязным, исцарапанным щекам, смешиваясь с пылью, потом и кровью подруги. —Мне жаль… –прошептала она, и голос ее был разбит, полон неподдельной, глубокой скорби и отчаяния. —Мне так жаль, Вера… Я не хотела… Я не хотела этого… Никогда… Прости меня… Прости… Углеокая, умирающая, с трудом, ценой невероятных усилий, подняла на нее взгляд. Ее глаза, уже теряющие блеск, тускнеющие, смотрели куда-то сквозь Лорну, в далекое, искаженное болью и обидой прошлое, или в пустоту надвигающегося небытия. Она попыталась что-то сказать, пошевелить губами, но из горла, заполненного кровью, вырвался лишь хрип, больше похожий на шипение лопнувшего меха. —Вы… –она с трудом, через боль, выговорила, и каждая буква, каждый звук давались ей ценой последних остатков жизни, —все равно… не победите… Его… Он… уже начал действовать… Его легион… он уже в движении… И последним, что она сделала, прежде чем свет окончательно, навсегда покинул ее глаза, было слабое, дрожащее, почти незаметное движение. Она подняла свою окровавленную, уже не слушающуюся ее, холодеющую правую руку и, собрав последние крохи сил, указала дрожащим, вымазанным в грязи и крови пальцем куда-то в сторону, в противоположную от дома часть долины, где густой, темный лес круто поднимался в горы, к скалистым гребням. Все, как один, повинуясь этому предсмертному, зловещему жесту, обернулись туда, куда указывал этот палец. И замерли в леденящем, полном дурных предчувствий молчании. Из-за деревьев, из густой, липкой тени леса, шатаясь, еле передвигая ноги, словно каждое движение причиняло невыносимую боль, медленно, мучительно шел человек. Нет, не совсем человек, они узнали его, хоть он и не так часто бывал с ними на заданиях. Тенелорд Вейн. Но это была лишь бледная, изувеченная, растерзанная тень того могущественного, властного и ужасающего лорда, которого они знали. Его длинный, роскошный красный плащ, символ его власти, был изорван в клочья и лохмотья, почернел от гари, копоти и запекшейся крови. Его знаменитая шляпа с острым, устрашающим украшением отсутствовала, его когда-то ухоженные и горделивые волосы, теперь грязные, спутанные и слипшиеся, падали на лицо, скрывая часть его. Одежда на его теле были иссечены глубокими, дымящимися, словно свежими трещинами, из которых сочилась темная, почти черная, маслянистая субстанция, пахнущая серой и тленом. Его лицо, обычно такое холодное, уверенное и надменное, было обезображено свежими, кровоточащими шрамами, синяками и ссадинами, один глаз полностью заплыл, закрывшись, из разбитой, опухшей губы медленно текла алая кровь, капая на пыльную землю. Он шел, с трудом опираясь на свой легендарный черно-красный меч "Тесак-кровоспускатель", который он не нес, а волочил за собой, как костыль, оставляя на земле глубокую, извилистую борозду. Каждый его шаг давался с невероятным трудом, казалось, вот-вот его ноги подкосятся, и он рухнет, чтобы уже не подняться. Он поднял голову с огромным усилием, и его единственный зрячий глаз, полный невыносимой физической боли, животного ужаса, потери и… странного, слабого, почти призрачного проблеска надежды, упал на группу людей, стоящих у дома, среди развалин и тел. Он открыл рот, и из его пересохшего, растрескавшегося горла вырвался хриплый, едва слышный, полный страдания звук, больше похожий на стон смертельно раненного зверя, чем на человеческую речь: —Помогите… –простонал он, и это слово, такое простое и такое невозможное из его уст, прозвучало страшнее любых угроз. Он протянул в их сторону свободную, дрожащую руку, пальцы судорожно сжались в последнем усилии, будто пытаясь ухватиться за невидимую, последнюю соломинку спасения в этом море боли и отчаяния. И затем, исчерпав последние, до капли, силы, Тенелорд Вейн, лорд королевства теней, один из самых сильных изгоев в их банде пошатнулся, его колени подогнулись, не в силах больше держать тело, и он тяжело, с глухим стуком, рухнул сначала на них, а потом, не в силах удержать равновесие, плашмя на землю, лицом в пыль и свою же кровь. Его протянутая рука бессильно упала, пальцы разжались, обнажив ладонь, исполосованную порезами. Неподвижность, воцарившаяся после этого падения, была страшнее любого крика, любого взрыва, любой битвы. Она повисла в воздухе тяжелым, ледяным саваном, окутывая всех своим немым вопросом и предчувствием грядущих, еще более страшных бед.