Глава 12:Трещина в пламени

Утро в деревне наступало медленно, словно нехотя. Первые лучи солнца, ещё бледные и робкие, просачивались сквозь щели в ставнях дома Фьеро, рисуя на деревянном полу тонкие золотистые полосы. В гостиной, где спали измученные путники, было тихо, лишь размеренное дыхание спящих нарушало утренний покой. Грейсон, всегда чуткий и настороженный даже во сне, лежал на спине, раскинув руки, и его алый шарф, который он не снимал даже ночью, слегка приподнималась от дыхания. Крейтон свернулся калачиком на своём матрасе, поджав колени к груди, словно пытаясь защититься от кошмаров, что преследовали его даже в забытьи. Акон, могучий воин, спал, как младенец, его широкая грудь мерно вздымалась, а на лице, разрисованном боевыми полосами, застыло выражение безмятежного покоя. Рядом с ним, уткнувшись носом в его плечо, спал Фауст, чьё лицо, ещё вчера бледное и измученное, сейчас казалось почти умиротворённым. И лишь Пирелия не спала. Она проснулась задолго до рассвета, когда мир за окном ещё был окутан густой, вязкой темнотой. Что-то тревожное, какое-то смутное предчувствие беды кольнуло её сердце, заставив резко открыть глаза. Она полежала несколько минут, прислушиваясь к дыханию спящих, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, а затем осторожно, чтобы никого не разбудить, поднялась со своего места. Её взгляд скользнул по фигурам товарищей, пересчитывая их, словно по привычке. Грейсон, Крейтон, Акон, Фауст… и всё. Больше никого. Пустота, зияющая на том месте, где должен был лежать он, ударила её сильнее любого физического удара. Там, у стены, где Люциан обычно устраивался на ночь, всегда немного в стороне от остальных, сейчас было пусто. Его одеяло было аккуратно сложено, словно он и не ложился вовсе. Где же ты, Люциан? Мысль эта была острой, как осколок стекла, и Пирелия не могла от неё избавиться. Она накинула на плечи свою тёмную накидку, поправила ведьмовскую шляпу и бесшумно, словно тень, выскользнула в гостиную. Там, у окна, стоял Август. Он не спал, это было видно по его осунувшемуся лицу и глубоким теням под глазами. Оружейник стоял, опершись здоровой рукой о подоконник, и смотрел на пустынную улицу, где первые лучи солнца уже начинали окрашивать пыльную дорогу в бледно-розовые тона. В другой руке он держал кружку с остывшим кофе, к которому, казалось, даже не притронулся. Его механическая рука, та, что была творением Фьеро, безвольно висела вдоль тела, и её пальцы время от времени едва заметно подрагивали, словно жили своей собственной жизнью. Пирелия остановилась в дверном проёме, разглядывая его напряжённую спину. Она чувствовала, что Август знает что-то, что скрывает от неё. Это было написано на его лице, в том, как он избегал смотреть по сторонам, как его плечи были напряжены, словно он нёс на себе непосильную ношу. Она сделала шаг вперёд, и половица под её ногой жалобно скрипнула, нарушив тишину. —Где Люциан, Август? Её голос прозвучал неожиданно резко в этой утренней тишине, словно звон разбитого хрусталя. Август вздрогнул всем телом, словно его застали за чем-то постыдным. Он медленно, словно нехотя, обернулся. Его лицо, обычно выражавшее суровую решимость мастера, привыкшего иметь дело с неподатливым металлом, сейчас было бледным и каким-то потерянным. Он встретился взглядом с Пирелией и на мгновение замер, словно раздумывая, что сказать. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на боль, смешанную с чувством вины. Он отвёл взгляд, уставившись в тёмную гладь кофе в своей кружке. —Он… пошёл проветриться, –ответил Август, и его голос прозвучал глухо, неестественно ровно, как звук молота, бьющего по пустой наковальне. Он сделал глоток кофе, который, должно быть, был уже совершенно холодным, и снова уставился в окно. Пирелия сузила глаза. Она не была обычной девушкой, которую можно было обмануть неуклюжей ложью. Она выросла в Чистилище, где ложь была таким же оружием, как и тёмная магия, и где умение читать по лицам было необходимо для выживания. Она видела, как напряглись плечи Августа, как его пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения, как он старательно избегал её взгляда, уставившись в окно, словно там происходило нечто невероятно интересное. Всё это говорило громче любых слов. —Август, –её голос стал тише, но в нём зазвучала сталь, та самая, которую она научилась скрывать за маской безразличия. Она сделала ещё один шаг вперёд, и теперь стояла почти вплотную к нему. —Я ведь вижу, что ты врёшь. Ты не умеешь врать, Оружейник. Твои руки тебя выдают. Скажи мне правду. Где он? И что случилось этой ночью? Я слышала небольшой грохот, но не придала этому значения Август тяжело вздохнул. Этот вздох, казалось, вырвался из самой глубины его души, неся с собой всю тяжесть прошедшей ночи. Он поставил кружку на подоконник с глухим стуком, который эхом разнёсся по тихой комнате, и провёл ладонью по своему усталому лицу, растирая виски, словно пытаясь стереть воспоминания. Он понимал, что скрывать правду больше нет смысла. Пирелия имела право знать. Возможно, даже больше, чем кто-либо другой. Ведь именно из-за неё, как он подозревал, всё и случилось. —Ночью… –начал он, и его голос дрогнул, срываясь на шёпот. Он снова посмотрел в окно, но теперь его взгляд был отсутствующим, обращённым внутрь себя, в те жуткие мгновения, что он пережил несколько часов назад. —Мы с Фьеро работали в мастерской. Доделывали последние детали для вашего оружия. Было уже далеко за полночь, наверное, около трёх часов. Мы оба валились с ног от усталости, но хотели закончить к утру. И вдруг Фьеро замер. Он поднял руку, призывая меня к тишине, и я услышал это… шаги. Он замолчал, и в комнате повисла тяжёлая, гнетущая пауза. —Шаги на кухне. Крадущиеся, осторожные, но не настолько, чтобы их не услышал человек с обострённым слухом, как у Фьеро. Он взял свой излучатель и пошёл проверить. Я, конечно, за ним немного позже пошел. Мы думали, может, кто-то из наших проснулся и решил перекусить, или, не дай бог, в дом забрался вор. Но когда мы заглянули на кухню… Он сглотнул, и его кадык нервно дёрнулся. —Мы увидели Люциана. Он стоял у стола, спиной к нам. В правой руке он сжимал большой кухонный нож, и лезвие тускло поблёскивало в свете ночника. Он стоял совершенно неподвижно, словно статуя, и смотрел куда-то в пустоту перед собой. Фьеро окликнул его, приказал опустить нож. Он не реагировал. И тогда он медленно, очень медленно повернулся к нам. Август поднял глаза на Пирелию, и в его взгляде она увидела отражение того ужаса, который он испытал. —Его глаза, Пирелия… Они оба горели алым. Не тот голубой, человеческий, и даже не тот, что горит в правом глазу. Оба. Они светились изнутри, как два раскалённых угля, и в них не было ничего от того Люциана, которого мы знаем. Только тьма. Только древняя, нечеловеческая злоба. Это был Сагиттар. Он говорил с нами его голосом, но этот голос был другим. Глубже, злее, в нём звучала такая ненависть, что у меня кровь застыла в жилах. Он сказал… он сказал, что конец всего сущего близок, и что мы все сгорим в пламени Грегора. Что он будет смотреть, как мы умираем, и наслаждаться этим. Пирелия слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё бледнее с каждым словом, а руки, сжимавшие края накидки, дрожали. Она вспомнила их разговор в таверне, его признание, его страх перед тем, что он может натворить. И вот, её самые страшные опасения начали сбываться. —Он поднял нож и уже готов был броситься на нас, –продолжал Август. —Фьеро начал нажимать на спусковой механизм излучателя, он бы выстрелил, он бы убил его, Пирелия. Он был готов. Но вдруг Люциан замер. Его лицо исказила такая гримаса боли, что я никогда не забуду этого зрелища. Он схватился свободной рукой за голову, выронил нож и закричал. Он кричал так, будто его разрывали на части изнутри, но он сдерживался, чтобы не привлечь ваше внимание. Это был крик человека, который борется с демоном в своей душе. И он… он победил. В этот раз. Когда он поднял голову, его глаз снов был голубым. Он был в ужасе от того, что чуть не сделал. Он смотрел на нас, на нож на полу, и я видел, как он дрожит. Он сказал, что ему нужно побыть одному, чтобы никому не навредить, и ушёл. Я пытался его остановить, говорил, что мы что-нибудь придумаем, но он… он не захотел слушать. Сказал, что не может рисковать, что если Сагиттар снова возьмёт контроль, он может убить кого-то. Может убить… тебя. Август замолчал, и его последние слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Пирелия стояла, не в силах пошевелиться. Ком подступил к её горлу, а в груди разрасталась холодная, сковывающая пустота. Ей было безумно жаль Люциана. Не того монстра, что пытался вырваться наружу, а того сломленного, отчаявшегося человека, который предпочёл одиночество и изгнание, лишь бы уберечь от себя тех, кто ему дорог. Особенно её. Он ушёл, чтобы защитить её. И от этой мысли её собственное сердце, казалось, раскололось на тысячу осколков. —Он там совсем один, –думала она, глядя на свои дрожащие руки. —Сражается со своей тьмой. И никто не может ему помочь. А я… я причина его слабости. Я сделала его уязвимым. —Он совсем один… –прошептала она вслух, и её голос был полон такой боли, что Август невольно поёжился. —Ушёл и до сих пор не вернулся. И он даже не взял свой Алый Прицел. Он беззащитен. Она подошла к окну и выглянула на улицу, словно надеясь увидеть знакомую фигуру в чёрном плаще, идущую по пыльной дороге. Но улица была пуста, лишь ленивый утренний ветер гонял клубы пыли, да пара тощих кур копошилась в поисках зёрен. Мир просыпался, но для Пирелии он словно померк, утратил все краски. В этот момент дверь в мастерскую с грохотом распахнулась, и на пороге появился Фьеро. Его лицо, скрытое шарфом, сияло от возбуждения, а красные глаза горели торжеством. Он был настолько поглощён своим успехом, что даже не заметил мрачной атмосферы, повисшей в гостиной. —Август! –позвал он, даже не взглянув на Пирелию. —Иди сюда, помоги мне! Мы должны вынести её в гостиную. Пора всем показать, что моя пятилетняя работа наконец-то завершена! Она готова, Август! Полностью готова! Август, благодарный за возможность хоть на время отвлечься от мрачных мыслей и от пронзительного взгляда Пирелии, кивнул и поспешил за другом в мастерскую. Через минуту они вдвоём, кряхтя от натуги, вынесли в гостиную тяжёлую конструкцию, заботливо укрытую плотной тканью. Шум разбудил остальных. Грейсон, протирая глаза, сел на своём матрасе и недовольно проворчал что-то о том, что даже в пустоши нельзя выспаться. Крейтон потянулся, хрустнув суставами, и с любопытством уставился на загадочный предмет. Акон перестал храпеть, сел и, потирая шею, сонно заморгал. Фауст, морщась от боли в висках и всё ещё ощущая последствия вчерашнего лечения, приподнялся на локте. —Что это вы там притащили? –сонно пробормотал Грейсон, почёсывая затылок. —Надеюсь, это не ещё одна бомба, как в прошлый раз, когда мы чуть не взлетели на воздух в той пещере, а, Август? —Это кое-что получше, –загадочно ответил Фьеро, становясь рядом с укрытой конструкцией, словно фокусник перед решающим трюком. Его механическая рука, выходящая из ранца за спиной, слегка подрагивала от нетерпения. К этому времени из своей комнаты вышла и Равена, держа в руках поднос с чашками и исходящим паром чайником. Она была уже полностью одета, её красные защитные очки были подняты на лоб, открывая пронзительные, но сейчас мягкие глаза. Она с улыбкой посмотрела на мужа, и в её взгляде читалась гордость и любовь. Она знала об этом проекте, поддерживала Фьеро все эти долгие пять лет, видела его бессонные ночи и моменты отчаяния. Когда все окончательно проснулись и собрались вокруг, образовав полукруг, Фьеро выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, а затем одним резким движением сдёрнул ткань. По комнате пронёсся вздох изумления, смешанный с удивлёнными возгласами. Перед ними, поблёскивая в утреннем свете гладким металлом тёплого оттенка, стояла она. Бесшумный полу-прототип Х. Андроид с женским силуэтом, чья голова, напоминающая конструкцию из светофорных перекладин, смотрела на них круглыми светящимися элементами–красным и синим. Её механические руки с чёткими шарнирами и детализированными пальцами были вытянуты в приветственном жесте: одна вперёд, другая поднята вверх с раскрытой ладонью. На корпусе, в районе груди, горели два круглых индикатора–красный и синий, которые создавали ощущение "технологической груди" и вызвали у всех невольные улыбки и смешки. —Это… что это, чёрт возьми, такое? –выдохнул Крейтон, подходя ближе и с опаской разглядывая конструкцию. Его пальцы непроизвольно потянулись к поясу, где теперь снова висели его верные Солнце и Тень, восстановленные Августом и Фьеро. —Это, друзья мои, –с гордостью провозгласил Фьеро, выпячивая грудь, —вершина моего инженерного гения! Бесшумный полу-прототип Х, или просто Х. Пять лет работы, тысячи часов у станка, сотни неудачных попыток, десятки сожжённых схем и, кхм, некоторое количество позаимствованных деталей со старой железнодорожной станции. Она создана, чтобы нести правосудие в этот забытый Богом край! Она не знает усталости, не знает страха, не знает жалости к преступникам. Она–символ порядка в хаосе! Он подошёл к андроиду и с благоговением, словно к живому существу, нажал на едва заметную панель у неё на затылке. Внутри конструкции что-то тихо зажужжало, зашелестело шестерёнками, заскрежетало приводами, и оба светящихся глаза загорелись ярче, наполняясь "жизнью". —Голосовой модуль мы с Августом установили только этой ночью, –пояснил Фьеро, отступая на шаг и делая приглашающий жест. —Х, представься. Из глубины механизма, из скрытого динамика где-то в области "рта", раздался мягкий, мелодичный, но в то же время лишённый человеческих эмоций женский голос: —Приветствую вас. Я–автономный охранный модуль серии Х, версия один-ноль. Моя основная задача–обеспечение безопасности и поддержание правопорядка на вверенной территории. Текущее местоположение: жилой сектор. Анализ присутствующих: обнаружено восемь человеческих сигнатур. Угрозы не выявлено. Готова к выполнению задач. В комнате повисла звенящая тишина. Все стояли, разинув рты, не в силах поверить в увиденное и услышанное. Никто и никогда в Техасе не видел ничего подобного. Механизмы, которые умели говорить, существовали лишь в легендах и страшных сказках, что рассказывали у костра, пугая детей. А тут–стоит перед ними, живая, говорящая, созданная руками их друга, из деталей, часть которых была украдена с ближайшего светофора. Первым опомнился Акон. Он подошёл ближе, с благоговением, словно к святыне, разглядывая сложные сочленения механических рук, шарниры, провода. И, не удержавшись, он осторожно, кончиками пальцев, коснулся металлической ладони Икс. Металл был тёплым от работы внутренних механизмов. —Духи предков… –прошептал он, и его низкий голос дрожал от изумления. —Это великое чудо. Ты вдохнул жизнь в мёртвый металл, Фьеро. Даже шаманы моего племени не способны на такое. Грейсон, который всегда относился ко всему новому с изрядной долей скепсиса, скрестил руки на груди и лишь присвистнул, покачав головой. —Ну, Фьеро, ты даёшь. Я думал, ты просто умеешь когти ковать да шестерёнки перебирать, а ты, оказывается, вон чего можешь. Только скажи честно, эти "сигнальные модули" на груди, они действительно для правопорядка или это твой личный… художественный замысел? Фьеро смутился и, если бы не шарф, все бы увидели, как он покраснел. —Это функциональные модули! –взвился он, защищая своё творение. —Красный–сигнал тревоги, синий–режим патрулирования! Они не для того, что ты подумал! Они подают световые сигналы! —Я ничего не подумал, –усмехнулся Грейсон, но его глаза смеялись. А затем раздались аплодисменты. Первым захлопал Август, глядя на друга с нескрываемой гордостью. Его примеру последовали все остальные. Крейтон хлопал, улыбаясь, Акон–с благоговением, даже Фауст, чьё лицо осветила слабая, но искренняя улыбка, присоединился к овации. Фьеро, смущённый и счастливый, переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть свои руки–и механические, и обычные. Но больше всех за него радовалась Равена. Она поставила поднос на стол, подошла к мужу, обняла его за плечи и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала в щёку, туда, где заканчивался его тёмный шарф. —Я знала, что у тебя получится, –тихо сказала она, и в её голосе было столько любви и нежности, что даже у сурового Грейсона что-то дрогнуло в груди. —Я всегда в тебя верила. И лишь одна Пирелия не разделяла всеобщего веселья. Она сидела в углу на стуле, обхватив себя руками, и смотрела на всё это великолепие пустым, отсутствующим взглядом. Её гитара, её верная Испепеляющая Баллада, сиротливо стояла рядом, прислонённая к стене. Радость и удивление товарищей были для неё словно из другого мира, доносились сквозь толщу воды. Она видела, как они улыбаются, как хлопают Фьеро по плечу, как восхищаются его творением, и думала лишь об одном. О нём. О Люциане. Его не было здесь. Он не видел этого. Он бросил их, бросил её, чтобы не навредить. И от этого осознания в её груди разрасталась холодная, сковывающая пустота. —Он там совсем один, –думала она, глядя на свои руки, которые ещё вчера касались его лица. —Сражается со своей тьмой. А я здесь. Я должна быть с ним. Я обещала, что мы победим его вместе. Вместе… А теперь я даже не знаю, где он и жив ли он. Внезапный громкий стук в дверь заставил всех вздрогнуть и замереть на полуслове. Три коротких, чётких удара, эхом разнёсшихся по дому. Все разговоры мгновенно стихли, а улыбки исчезли с лиц. —Люциан! –выдохнула Пирелия, вскакивая со стула. Её сердце, только что сжимавшееся от тоски, бешено заколотилось, и она, не помня себя, бросилась к двери. За ней, обгоняя друг друга, рванули все остальные. Грейсон оттолкнул Крейтона, Акон едва не сбил с ног Фауста, а Фьеро, чертыхаясь, пытался пробиться вперёд. Они были уверены–это он. Он вернулся. Он не бросил их. Равена, сохранявшая спокойствие и рассудительность, первой оказалась у дверного проёма. Она отодвинула тяжёлый засов, повернула кованую ручку и распахнула дверь. На пороге стоял не Люциан. Там, залитые ярким утренним солнцем, стояли пятеро. Вран Вуду, опирающийся на свой посох "Гнев Предков", с головным убором из перьев, который слегка колыхался на ветру. Его лицо, покрытое ритуальной раскраской, было непроницаемым. Рядом с ним–Лорна, чья фиолетовая шевелюра развевалась за спиной, а рука покоилась на эфесе длинной рапиры. Её демонические глаза сияли тревогой. Чуть позади возвышался мрачный Тенелорд Вейн, его красный плащ с цепями выглядел ещё более зловещим в утреннем свете, а огромный меч "Тесак-кровоспускатель" был закинут за спину. Лион, Кровавый Деспот, стоял, скрестив руки на груди, и его хищный взгляд скользил по лицам встречающих, оценивая обстановку. А рядом с ним, держась за его локоть, стояла Вуджа–таинственная провидица с длинными чёрными косами и костяными амулетами на поясе. Её зелёный халат был помят от долгой дороги. —Вран? Лорна? –удивлённо воскликнул Грейсон, выступая вперёд и инстинктивно сжимая свои Плавящиеся Когти. —Как вы нас нашли? Мы же не оставляли следов. Но никто не ответил, потому что в этот момент Акон, увидев Вуджу, замер, словно громом поражённый. Его тёмные глаза расширились, а лицо, разрисованное боевыми полосами, выражало крайнюю степень изумления, смешанного с неверием. —Вуджа?.. –прошептал он, делая шаг вперёд. Его голос, обычно низкий и спокойный, дрожал. —Но как? Я думал, ты… мы все думали, что ты погибла в той резне. Я видел, как на тебя обрушилась лавина камней. Я искали тебя несколько дней, но не нашел даже тела. Вуджа, отпустив локоть Лиона, вышла вперёд. Её взгляд, мудрый и пронизывающий, встретился со взглядом Акона. Она слабо, почти незаметно улыбнулась, и в этой улыбке была вековая усталость и тихая радость. —Я выжила, Бегущий-за-солнцем, –ответила она, и её голос, тихий и мелодичный, прозвучал словно шёпот ветра в кронах деревьев. —Духи предков защитили меня, укрыли в пещере, пока бойня не закончилась. Я была ранена, сломана, но жива. Долгое время я скиталась одна, восстанавливая силы и связь с духами. А потом, несколько дней назад, я наткнулась на Врана и остальных. Они рассказали мне о Грегоре и о том, что вы снова вместе, что старое "Пламя Пустоши" возрождается. Я не могла остаться в стороне, Акон. Мой долг–быть с вами. Когда мы одолеет Грегора,то мы с тобой вернёмся обратно в то самое место, где было уничтожено наше племя... Мы должны провести обряд, который снимет с тебя грехи и души павших простят тебя. Акон, не говоря больше ни слова, подошёл к ней и, к удивлению всех, кто привык к его сдержанности и суровости, крепко обнял её. Он прижал её к своей широкой груди, и Вуджа, закрыв глаза, ответила на объятие. На мгновение показалось, что двое старых друзей, связанных древними узами своего племени, снова стали единым целым. Это была трогательная картина: огромный, мускулистый воин и хрупкая шаманка, застывшие в объятиях посреди чужого дома. В это же время Лорна, чей взгляд блуждал по собравшимся, оценивая их состояние, вдруг остановилась на Крейтоне. Её демонические глаза вспыхнули радостью, а на лице расцвела хищная, но искренняя улыбка. —Крейтон! –воскликнула она, и, растолкав стоящих на пути, бросилась к нему. Она обняла его с такой силой, что охотник на демонов охнул и побледнел, а его рёбра жалобно хрустнули. —Ты жив, старый чёрт! Я уж думала, ты сгинул в какой-нибудь передряге, и твои "Солнце и Тень" достанутся стервятникам! А ты, смотрю, всё такой же тощий! —Рад тебя видеть, Лорна, –прохрипел Крейтон, пытаясь высвободиться из её стальной хватки. —Только… будь добра… полегче. Ты мне так все кости переломаешь. И я не тощий, я жилистый! Лорна рассмеялась, звонко и заразительно, и отпустила его, хлопнув по плечу так, что он пошатнулся. Вран, который всё это время внимательно осматривал гостиную и лица присутствующих, словно пересчитывая их, наконец, задал вопрос, который повис в воздухе и заставил всех замолчать: —А где Морской Пленник? И где Люциан? Я не вижу их. Вы что, потеряли нашего лидера и того безумного узника? При этих словах улыбки на лицах померкли, словно задутые свечи. Радость от встречи с новыми-старыми союзниками сменилась тяжёлым, гнетущим молчанием. Крейтон, потирающий рёбра после объятий Лорны, опустил взгляд в пол. Его красноватые глаза потускнели, а плечи поникли. —Пленник… –начал он, и его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. —Он мёртв, Вран. Он погиб на локомотиве, спасая нас от Грифонов Пустоши. Он… он пожертвовал собой. Унёс поезд вместе с собой и всей стаей в обрыв, чтобы дать нам уйти. И… его звали Андреас. Он не был просто "Морским Пленником", безымянным узником. У него было имя. Он заслужил, чтобы его помнили. Новость ударила, словно обухом по голове. В зале воцарилась мёртвая тишина. Вран замер, его лицо под ритуальной раскраской побледнело, а пальцы, сжимавшие посох, побелели. Он уважал силу этого странного существа, хоть и не доверял ему до конца. Лион нахмурился, сжимая кулаки так, что костяшки хрустнули. Вейн остался бесстрастен, но в его красных глазах промелькнула тень сожаления. А Лорна… Лорна вздрогнула всем телом. Она не была близка с Андреасом, они едва обменялись парой фраз, но их связывала демоническая кровь, древнее, едва уловимое родство их сущностей. И она почувствовала эту потерю где-то глубоко внутри, словно оборвалась ещё одна тонкая нить, связывавшая её с этим миром. Она прикрыла глаза и тихо прошептала что-то на древнем демоническом наречии–слова прощания. —А Люциан… –Крейтон замолчал, не зная, как продолжить. Он переглянулся с Августом, ища поддержки. —А Люциан просто ушёл и так и не вернулся, –закончила за него Пирелия. Её голос был полон грусти, и она смотрела куда-то в пустоту перед собой, не видя никого. —Он ушёл ночью, один, чтобы защитить нас от самого себя. И не вернулся. Вран, Лорна, Лион и Вейн впервые обратили внимание на эту хрупкую девушку с ведьмовской шляпой и гитарой за спиной. Они не знали её, но в её голосе и во взгляде было столько боли, столько неприкрытого страдания, что они сразу всё поняли. Она была одной из них. Она была союзницей. И она любила их лидера. Лишних вопросов задавать не стали–всё было написано на её бледном лице и в её красных, полных слёз глазах. —Он даже не забрал свою винтовку, чтобы хоть как-то обороняться от монстров, –с горечью произнёс Август, кивая в сторону угла, где сиротливо стоял 'Алый Прицел". Его идеально отполированный ствол тускло блестел в утреннем свете, а золотой узор на прикладе, казалось, потускнел. —Но зато забрал проводник. Без него нам его не найти. Он словно специально отрезал все пути. В наступившей тишине, полной отчаяния, раздался спокойный, уверенный голос Вуджи. Она высвободилась из объятий Акона и сделала шаг вперёд, её костяные амулеты тихо звякнули. —Проводник не нужен, чтобы найти Люциана. Все взгляды обратились к ней. Она стояла, опираясь на свой посох, увитый зелёными верёвками, и её глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас, казалось, видели нечто, скрытое от остальных, проникали за грань реальности. —Я могу найти его по духовному следу, —пояснила она, и её голос был полон уверенности. —Каждое живое существо, каждое творение Создателя, оставляет за собой след в мире духов. Это как… отпечаток души на ткани мироздания. Он слабеет со временем, выветривается, но не исчезает бесследно. Я чувствовала его след, пока мы шли сюда. Он был полон боли, страха, смятения и… решимости. Отчаянной, железной решимости. —Это правда, –подтвердил Вран, кивая головой так, что перья на его головном уборе качнулись. —Именно благодаря Вудже мы и нашли вас так быстро. Без неё мы бы ещё неделю плутали по пустошам. Её связь с духами сильнее, чем у любого шамана, которого я знаю. Она видит то, что скрыто от глаз обычных людей. Теперь нас стало больше, и мы сможем дать отпор Грегору. Но для полной, окончательной победы нужны все. Мы должны найти Геральта и Люциана. Без них наш круг не замкнётся, наша сила будет неполной. Пирелия, слушавшая их, вдруг подняла голову, и в её красных глазах, полных слёз, загорелся слабый огонёк надежды. —Возможно, он уже пошёл за Геральтом, –сказала она, доставая из-за пазухи старый, пожелтевший свиток, перевязанный красной лентой. Её руки дрожали, когда она развязывала его. —Есть пророчество. Древнее, из Чистилища. Оно гласит, что Люциан укажет путь к тому, кто сможет одолеть Грегора. И Люциан считает, что этот "тот"–Геральт. Если он ушёл один, с проводником, то скорее всего, отправился прямо к нему. Он не мог поступить иначе. Она развернула свиток, и строки, выведенные огненным почерком, казалось, засветились в полумраке комнаты. Она прочитала пророчество вслух, и каждое слово падало в тишину, словно камень в воду:

Когда солнце упадёт в объятья тьмы,

И кровь прольётся на пески веков,

Из пепла встанет тот, кто носит пламя в крови,

Чей глаз горит огнём без слов.

Он встретит тех, кто потерял свой свет,

И поведёт их сквозь пылающий предел.

И там, где рухнет древний злой завет,

Найдётся тот, кто смертью смерть одолел.

Не силой кулака, не сталью меча,

Но искрой, что теплится в груди,

Он укажет путь, где тьма горька,

И свет родится из глубин земли.

Когда она закончила, Вран, Лорна, Лион и Вейн переглянулись. Удивление на их лицах было очевидным. Они слышали о пророчествах, но никогда не думали, что одно из них будет касаться их самих. —Значит, судьба мира зависит от нашего лидера и этого древнего судьи-полукровки? –хмыкнул Лион, но в его голосе не было насмешки, только мрачная констатация факта. —Что ж, звучит как план. Безумный, самоубийственный, но план. Мне нравится. —Нам нужно выдвигаться за Люцианом, желательно быстрее, –твёрдо сказала Пирелия, сворачивая свиток и пряча его обратно. Её голос больше не дрожал, в нём звучала стальная решимость. —Он точно пошёл за Геральтом. И мы должны успеть, пока… пока не случилось непоправимое. Пока он не натворил того, чего сам себе никогда не простит. Прошло не больше пяти минут, а все уже были собраны. Оружие, заботливо восстановленное Августом и Фьеро за эту ночь, было пристёгнуто и проверено. Солнце и Тень Крейтона сияли золотом и тьмой, Плавящиеся Когти Грейсона тускло поблёскивали на его руках, Молот Правосудия Августа висел за спиной, а Кровожадный Револьвер Лиона был заряжен и готов к бою. Новая одежда, сшитая Равеной с удивительной точностью и любовью к деталям, сидела как влитая, даря чувство комфорта и уверенности. В глазах каждого горела мрачная решимость, смешанная с тревогой за своего лидера. Перед тем как выйти за порог, Август подошёл к Фьеро и положил свою здоровую руку ему на плечо. Он посмотрел в красные глаза старого друга. —Ну что, дружище, –сказал он, и его голос был тёплым, но серьёзным. —Ты с нами? Это будет опасный путь. Возможно, мы не вернёмся. Фьеро усмехнулся, и его глаза сверкнули. Он поправил свой массивный механический ранец за спиной, из которого выходила его рука-излучатель, готовая в любой момент выпустить заряд энергии. —Конечно, с вами. Неужели ты думал, что я отпущу тебя одного в самое пекло? Я слишком долго ждал, чтобы снова поработать с тобой плечом к плечу. К тому же, кому-то надо будет чинить ваше оружие, когда вы снова умудритесь его сломать. А Х… –он обернулся на андроида, который застыл в углу гостиной, как механическая статуя, и его глаза-светофоры мягко светились. —Х защитит Равену. Она в надёжных руках. В прямом смысле. Он подошёл к жене. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и её лицо под красными очками, которые она снова опустила на глаза, было непроницаемым. Но Фьеро знал, что за этой маской скрывается тревога. Он крепко обнял её, прижал к себе, вдохнул знакомый запах её волос, пахнущих лекарственными травами и дымом очага, и поцеловал в лоб. —Я обязательно вернусь, –прошептал он, и его голос дрогнул. —Слышишь? Обязательно. У нас ещё много работы в мастерской. И я обещал тебе, что мы съездим к океану. Я сдержу это обещание. Равена молча обняла его в ответ, ещё крепче, словно пытаясь запомнить каждое прикосновение. А потом, отстранившись, посмотрела ему прямо в глаза сквозь красные линзы очков. —Будь осторожен, Фьеро, –сказала она, и её голос был твёрдым, но в нём слышалась едва уловимая дрожь. —Я буду ждать. И если ты не вернёшься, я сама пойду за тобой, и тебе это не понравится. Фьеро улыбнулся, погладил её по щеке и, резко развернувшись, вышел за порог, где его уже ждали остальные. И вот, отряд, пополнившийся старыми друзьями и новыми союзниками, двинулся в путь. Одиннадцать воинов, чьи судьбы сплелись воедино перед лицом древнего зла. Они шли по пыльной дороге, ведущей прочь из деревни, и Вуджа, идущая впереди, время от времени закрывала глаза, сосредотачиваясь, чтобы почувствовать нужное направление. Духовный след Люциана, слабый, но всё ещё ощутимый, вёл их на северо-запад, на самый край Техаса, в дикие, незаселённые земли, где, по слухам, обитал изгнанный всеми Пиросудья. Пока они шли, между ними завязались разговоры. Сначала неловкие, настороженные, но постепенно становившиеся всё более живыми и откровенными. Они понимали, что идут навстречу неизвестности, и это сближало их. Грейсон, шагавший рядом с Крейтоном, вдруг нарушил молчание: —Знаешь, Крейтон, я всё думаю об Андреасе. О том, как он бросился на ту стаю грифонов с одной лишь булавой и ржавым кандалом. Он ведь мог просто убежать. Мог спастись. Но он остался. Почему? Он ведь никому из нас ничего не был должен. Крейтон долго молчал, глядя под ноги, на пыльную дорогу. Его пальцы бессознательно гладили рукоять Солнца. —Я много думал об этом, –наконец, ответил он. —И знаешь, что я понял? Он не был нам должен. Но он, наверное, впервые за долгие годы почувствовал, что он не просто "Морской Пленник", не просто опасный зверь в клетке. Мы относились к нему с презрением. Не считали его за товарища. Мы побаивались его. Но он всё равно помогал нам, даже мне, Демонобою. Он... захотел быть частью чего-то большего, чем он сам. И он доказал это своей смертью. Грейсон кивнул, и его алая маска скрыла гримасу боли. —Мы должны почтить и отомстить за него, –твёрдо сказал он. —За Андреаса. Чтобы его смерть не была напрасной. Чуть позади шли Фауст, Вран и Лорна. Фауст, всё ещё бледный после ранения, но уже державшийся уверенно, рассказывал им о своём дворце, о бале, который должен был стать праздником, а обернулся кровавой бойней. —Это было прекрасное место, –говорил он, и в его голосе слышалась тоска. —Залы, полные света, музыка, смех… Я потратил годы, чтобы создать этот уголок красоты и покоя в мире, полном жестокости. И Грегор уничтожил всё за одну ночь. Он отнял у меня не просто дом, он отнял у меня мою мечту. —Мы восстановим его, –сказала Лорна, и её голос был полон сочувствия. —Когда покончим с Грегором. Я помогу тебе. У меня есть опыт в… поджогах и восстановлении после них. Вран, шедший рядом, усмехнулся. —Если мы переживём эту битву, Фауст, я лично помогу тебе наложить на новый дворец такие защитные чары, что ни одна тварь даже близко не подойдёт. Обещаю. В арьергарде, замыкая процессию, шли Август и Фьеро. Они говорили о своём, о кузнечном деле, о механизмах. —Ты знаешь, Фьеро, –задумчиво произнёс Август, глядя на свою механическую руку, которая мерно покачивалась в такт шагам. —Когда я потерял свою настоящую руку, я думал, что никогда больше не смогу держать молот. Не смогу ковать. Это было хуже смерти. Но ты… ты вернул мне возможность заниматься любимым делом. Ты дал мне не просто протез, ты дал мне часть меня самого. Фьеро смущённо хмыкнул, поправляя шарф. —Брось, Август. Ты бы и без меня справился. Ты слишком упрям, чтобы сдаться из-за такой мелочи, как потеря руки. А этот протез… это была просто удачная конструкция. Я рад, что он служит тебе верой и правдой. —Это не просто конструкция, Фьеро, –возразил Август, останавливаясь и глядя другу прямо в глаза. — Это символ нашей дружбы. И я никогда этого не забуду. А впереди всех, рядом с Вуджей, шла Пирелия. Она молчала, погружённая в свои мысли. Вуджа, чувствуя её состояние, не нарушала тишины. Но в какой-то момент шаманка тихо заговорила: —Твоя боль очень сильна, дитя. Я чувствую её даже без помощи духов. Она, как открытая рана, кровоточит и мешает тебе видеть ясно. Пирелия вздрогнула и посмотрела на Вуджу. Её красные глаза были полны слёз. —Я люблю его, –прошептала она. —И я причина того, что он сломался. Моя любовь сделала его слабым, уязвимым перед тьмой внутри него. Если бы не я, Сагиттар никогда бы не вырвался. Вуджа покачала головой. —Любовь не делает слабым. Она делает сильным. Она даёт надежду и цель. Тьма внутри Люциана была всегда, она ждала своего часа. И если бы не твоя любовь, у него, возможно, уже не осталось бы сил бороться. Ты–его якорь в этом мире. Не вини себя. Твоя любовь–это не проклятие, а дар. Пирелия ничего не ответила, лишь сжала губы, пытаясь сдержать слёзы. Но слова Вуджи заронили в её сердце крохотное семя надежды. Тем временем, в нескольких часах пути от них, там, где иссушенная солнцем пустошь сменялась редкими, чахлыми рощицами кривых мескитовых деревьев, а дорога становилась всё более каменистой и трудной, Люциан шёл к своей цели. Солнце уже перевалило за полдень и нещадно палило, нагревая воздух до звенящего марева, но он почти не замечал этого. Его чёрный костюм, сшитый Равеной, был пропитан потом, пыль скрипела на зубах, но вся его воля была сосредоточена на том, чтобы сдерживать рвущийся наружу голос Сагиттара. Демон не умолкал ни на секунду, нашёптывая ему в уши всякие мерзости, пытаясь найти брешь в его защите. —Ты думаешь, что сможешь убежать от себя, Отступник? –шипел он в его сознании. —Ты думаешь, что, если найдёшь Геральта, он тебе поможет? Он такой же монстр, как и ты. Он презирает тебя. Все тебя презирают. Ты один. Ты всегда был один. Люциан стискивал зубы и шёл дальше, ориентируясь по Всестороннему проводнику, который лежал в его кармане и, казалось, излучал едва уловимое тепло, указывая путь. И вот, наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, он увидел его. Странный дом, стоящий на самом краю глубокого, заросшего колючим кустарником оврага, вдали от всех дорог и поселений. Это было мрачное, приземистое строение, сложенное из потемневших от времени и непогоды брёвен, с единственным окном, похожим на слепой, бельмастый глаз, и покосившимся крыльцом, ступени которого жалобно скрипели под порывами ветра. Вокруг не было ни души, ни признака жизни, лишь сухой, колючий кустарник царапал стены своими цепкими ветвями, да где-то вдалеке ухала одинокая сова. Проводник в его кармане запульсировал сильнее, подтверждая: Геральт здесь. Люциан остановился в нескольких шагах от двери, переводя дыхание. Сердце бешено колотилось в груди, а ладони вспотели. Он не знал, как встретит его старый товарищ. Они не виделись много лет, и их расставание не было тёплым. Геральт всегда был одиночкой, даже в банде, и после распада Пламени Пустоши он просто исчез, не сказав никому ни слова. Собравшись с духом, Люциан подошёл к двери и трижды постучал. Глухой стук разнёсся по окрестностям и затих, поглощённый зловещей тишиной. Ответа не было. Он постоял минуту, прислушиваясь, и постучал ещё раз, громче, костяшками пальцев. И тут дверь резко, с оглушительным треском, слетев с петель, распахнулась. Из тёмного, пахнущего серой и гарью проёма на него прыгнула фигура, окутанная жаром. Люциан не успел среагировать–всё произошло слишком быстро. Мощный удар в грудь, от которого затрещали рёбра, опрокинул его на спину, и он рухнул на пыльную, каменистую землю, больно ударившись затылком. В следующую секунду сверху на него навалилась тяжёлая, невероятно горячая туша, и стальные пальцы, раскалённые, словно кузнечные клещи, сомкнулись на его горле, перекрывая доступ воздуха. Перед ним, в нескольких дюймах, было лицо Геральта. Вернее, его металлическая маска, цвета стали, с острыми угловатыми формами, из глазниц которой вырывались языки ярко-красного пламени. Длинные, огненно-коричневые волосы Пиросудьи развевались, словно грива дикого зверя, и от них исходил настоящий, обжигающий жар. Его тело, покрытое тёмным доспехом, в трещинах которого пульсировала раскалённая магма, придавливало Люциана к земле, не давая пошевелиться. —Люциан! –прорычал Геральт, и его голос был похож на скрежет металла о камень, на грохот обвала в горах. —Зачем ты явился сюда спустя столько лет?! Чего тебе надо, Отступник?! Решил навестить старого друга, пока я не сдох в этой забытой богами дыре?! Явился посмеяться надо мной?! Он сжимал горло Люциана всё сильнее, и его пальцы, казалось, прожигали кожу. Перед глазами у Люциана поплыли тёмные круги, в ушах зашумело. Он пытался разжать хватку Геральта, но его руки были слишком слабы по сравнению с силой полупиронита. Он понимал, что Геральт в слепой ярости и может убить его, даже не выслушав. Собрав все оставшиеся силы, всю свою волю, он упёрся ногами в землю, резко дёрнулся всем телом и, используя инерцию и эффект неожиданности, оттолкнул Пиросудью от себя. Геральт, не ожидавший такого отчаянного сопротивления, отлетел в сторону, прокатившись по земле, а Люциан, хватая ртом воздух и кашляя, вскочил на ноги, пошатываясь. —Выслушай меня, Геральт! –прохрипел он, потирая обожжённую шею. —Я здесь не для того, чтобы ворошить прошлое! Грядёт война! Грегор вернулся! Он пробудился и собирает армию! Но Геральт, казалось, не слышал его. Его ярость, копившаяся годами, нашла выход. Он снова бросился в атаку, быстрый и неумолимый, как лесной пожар. На этот раз он не пытался душить. Он нанёс мощнейший удар кулаком, усиленным его каменной бронёй, прямо в солнечное сплетение Люциана. Удар был такой чудовищной силы, что Люциана сложило пополам, из его лёгких вышибло весь воздух, и он рухнул на колени, а затем его вырвало на землю сгустком тёмной, почти чёрной крови. Боль была адская, перед глазами всё плыло и двоилось, но он заставил себя подняться. Спустя несколько мучительных, бесконечно долгих секунд, он встал, шатаясь, вытер рот рукавом и посмотрел на Геральта мутным, но полным решимости взглядом. —Я… не лгу, –с трудом выдавил он, каждое слово давалось с болью. —Я говорю правду. Грегор пробудился. Он уничтожил дворец Фауста, сравнял его с землёй. Он собирает армию из магмовых тварей. Нам нужна твоя помощь, Геральт. Ты единственный, кто знает его силу изнутри. Ты–наша единственная надежда, так гласит пророчество. Геральт замер. Его пылающие глаза, полные ярости, впились в лицо Люциана, изучая, сканируя, пытаясь найти хоть каплю лжи, хоть тень насмешки. Он тяжело дышал, и из трещин в его доспехе вырывались струйки пара. Он не хотел верить. Он слишком долго прожил в изгнании, в одиночестве, лелея свою ненависть и боль, чтобы вот так просто довериться человеку, который когда-то был его лидером, но не смог удержать банду от распада. Но в голосе Люциана, в его измученных, покрасневших глазах, в его готовности терпеть боль и унижение, было что-то, что заставило Геральта усомниться в своей правоте. Что-то настоящее. Он опустил руки, и напряжение в его теле немного спало. —Ладно, –наконец, буркнул он, отворачиваясь и направляясь к дому. —Заходи. Но если ты мне соврёшь хоть в чём-то, Отступник, я прострелю тебе башку. И клянусь, мне будет всё равно, что ты там когда-то для меня сделал. Они зашли в дом. Внутри было мрачно, пусто и пахло запустением, пылью и старой золой. Единственная комната служила и кухней, и спальней, и гостиной. Вся обстановка состояла из грубо сколоченного деревянного стола, двух колченогих табуреток и старого, продавленного матраса в углу. В очаге, сложенном из речных камней, едва тлели угли, отбрасывая на закопчённые стены пляшущие, причудливые тени. Они сели друг напротив друга за стол. Геральт, не сводя с Люциана пристального взгляда, положил перед собой свой верный револьвер "Опалённая Душа". Ствол его был направлен точно в лоб Люциану. Револьвер был покрыт красными пламенными узорами, и из его дула, казалось, даже сейчас исходил слабый жар. —Рассказывай, –приказал Геральт, и его голос был холоден, как могильный камень. —Всё. С самого начала. Каждую деталь. И если я услышу хоть одну неточность, хоть одну фальшивую ноту в твоём рассказе, пуля будет твоей. И Люциан начал рассказывать. Он говорил долго, несколько часов подряд, пока за окном солнце медленно ползло к горизонту, а тени в комнате становились всё длиннее и гуще. Он не упускал ни одной детали, выкладывая всё как на духу. Он рассказал о том, как они с Августом, устав от бесцельного существования и чувствуя приближение древнего зла, решили, что пора покончить с Грегором, который навис над миром новой угрозой. О том, как в первой же схватке с чудовищами встретили Лиона, Кровавого Деспота, который помог одолеть их,а после, выслушав их безумный план, лишь усмехнулся и согласился присоединиться. О том, как они втроём пошли к Врану Вуду, в его лесную хижину, просить его о помощи, но тот, ослеплённый старой обидой и гордыней, поначалу отказал, захлопнув дверь перед их носом. О том, как позже, когда они, уже отчаявшись, решили сами действовать и взяли карту у одного старика с местоположением Всестороннего проводника, а когда они шли по следу на карте, встретили Акона, сражающегося с таким же чудовищем, но больше и сильнее. О том,как следом за ними и сам Вран, который, увидев их в смертельной опасности, одумался и решил искупить свою вину. Он описал их путешествие в Обитель Тайн, это заброшенное, пыльное место, полное забытых знаний и призраков прошлого, где они встретили древнего наставника Врана, Вестника Морта, с его оленьим черепом и горящими свечами на рогах. Рассказал, как Морт, преодолевая свою вековую апатию, отказался помочь им расшифровать древние руны в пещере, чтобы получить координаты артефакта, который сейчас лежал у него в кармане. Но Морт раскрыл Врану наедине о том, что тот итак был способен их расшифровать, просто он тогда не верил в себя. Он поведал о том, как после Обители к их отряду присоединились Крейтон, Грейсон и Морской Пленник, которого на самом деле звали Андреас. Как они все вместе, уже восьмером, направились к дому сестры Лиона, демонице Лорне, которая жила отшельницей в небольшом домике и которая приютила их на день, дав возможность передохнуть и зализать раны. Как перед самым уходом, на рассвете, у дома Лорны состоялась жестокая дуэль между ней и её давней подругой Верой, которая продала душу Грегору за силу и теперь называла себя Углеокая. Он рассказал, как сразу после дуэли, они увидели полуживого Тенелорда Вейна, шедшего к ним, прося помощи и было видно,что он тоже стал жертвой козней Грегора. Как Лорна, Лион и Вейн были слишком ранены и истощены, чтобы идти дальше, и Вран остался с ними, чтобы вылечить их своими снадобьями и заклинаниями. А он, Люциан, вместе с Августом, Грейсоном, Крейтоном и Андреасом отправились на железнодорожную станцию, чтобы сесть на локомотив, идущий к дворцу Фауста. Он подробно, с дрожью в голосе, описал западню, которую им устроили Грифоны Пустоши на локомотиве. Как всех пассажиров усыпили с помощью дымовой шашки, и лишь Крейтон и Андреас не поддались этому. Как они сражались с целой стаей грифонов на крыше мчащегося на полной скорости поезда, и как Андреас, поняв, что иного выхода нет и что тварей слишком много, принял решение пожертвовать собой. Он направил локомотив под откос, в глубокий обрыв, взорвав его вместе с собой и всей стаей монстров, чтобы спасти остальных. Люциан замолчал, вспоминая тот момент, и его кулаки сжались. Голос его дрогнул ещё сильнее, когда он рассказывал о том, как они, чудом выжившие, добрались до дворца Фауста. Как тот, несмотря на их потрёпанный вид и дурные вести, был искренне рад их видеть, и как они помогали ему готовиться к грандиозному балу в честь двадцатипятилетия его правления. О том, как на этом балу, среди блеска огней и музыки, он встретил её–Пирелию. Девушку с гитарой и белыми, как лунный свет, волосами, которая пришла из самого Чистилища, ведомая пророчеством. Как они сидели в саду под звёздами, и она играла ему свою Испепеляющую Балладу, и как они почти поцеловались, но всё оборвала атака армии Грегора, которая за одну ночь смела прекрасный дворец с лица земли, превратив его в пылающие руины. Он рассказал об их бегстве в деревню, к старому другу Августа, гениальному механику Фьеро. О том, как Фьеро и Август целую ночь ковали им новое оружие взамен уничтоженного, а жена Фьеро, Равена, бывший хирург, шила им новую одежду. О том, как он, Люциан, признался Пирелии в своём проклятии, в том, что внутри него живёт демон Сагиттар, который рвётся наружу. И о том, как этой ночью Сагиттар впервые за долгие годы сумел взять над ним полный контроль, и если бы не Фьеро и Август, он бы убил всех, кого поклялся защищать. О том, как он, не в силах вынести позора и страха за их жизни, ушёл один, чтобы найти его, Геральта, потому что пророчество, которое показала ему Пирелия, указывало на то, что именно он, Пиросудья, является ключом к победе над Грегором. Когда Люциан закончил, в доме воцарилась мёртвая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в очаге, да как где-то за стенами дома завывает ветер. Геральт сидел неподвижно, словно изваяние из камня и магмы, и его горящие глаза были устремлены на Люциана. Он переваривал услышанное. Вся эта история, полная боли, потерь, предательств, самопожертвования и неожиданной любви, уложилась в его голове в единую, стройную картину. Он видел, что Люциан не лжёт. Слишком много деталей, слишком много боли в его голосе, слишком много правды в его глазах. Наконец, спустя несколько долгих минут, Геральт заговорил. Его голос был тих, но полон мрачной, древней решимости. —Грегор отнял у меня мой человеческий облик, –произнёс он, и в его словах была вековая, незаживающая боль. —Он отнял у меня всё, что у меня было при людском обличии. Мою жизнь, моё имя, мою семью, мою душу. Он превратил меня в это… в это чудовище из магмы и камня. Я поклялся отомстить ему ещё тогда, триста лет назад, когда это случилось. И я это сделаю. Но… ты должен понимать, Люциан. Он всё равно сильнее меня. Намного сильнее. Он–древний пиронит, порождение самой Архейской эры. Чтобы одолеть его, одной моей силы и ярости недостаточно. Тут нужен ещё один артефакт. Люциан, который уже начал терять надежду, услышав это, встрепенулся. Его глаза загорелись. —Что за артефакт? Где он? Геральт подался вперёд, и пламя в его глазах вспыхнуло ярче, осветив его металлическую маску. —Он называется "Осколок Предвечной Ночи", –прошептал он, и от этих слов по спине Люциана пробежал холодок, а волосы на затылке зашевелились. —Я нашёл его много лет назад, когда только начал охотиться на демонов после своего… превращения. Это чёрный кристалл, в котором заключена частица силы самого первого демона, ступившего на эту землю, того, кто принёс в мир Тьму. Он дарует владельцу такую силу, способную соперничать с мощью самого Грегора, а возможно, и превзойти её. Но есть одна проблема. Никто не знает, сохраняет ли владелец контроль над собой после его использования. Легенды гласят, что тот, кто возьмёт его в руки и активирует, либо станет богом, либо безумным, кровожадным чудовищем, сеющим лишь разрушение. Третьего не дано. Внутри сознания Люциана, в той тёмной бездне, куда он загнал Сагиттара, раздался торжествующий, леденящий душу смех. Демон, который до этого лишь тихо нашёптывал свои угрозы и насмешки, услышав о «безграничной силе», буквально взревел от восторга. —О да! –прошипел его голос в голове Люциана, полный древней злобы и предвкушения. —Это именно то, что мне нужно! Та сила, что поможет мне осуществить мою месть! С ней я не просто убью жалкого Грегора, я сотру с лица земли всё, что ты любишь, Отступник! Я уничтожу твоих драгоценных друзей, я сожгу твою ведьму, я превращу этот мир в выжженную пустошь, где не будет ничего, кроме пепла и моей воли! А затем я примусь за другие миры! И он начал атаку. На этот раз яростную, неистовую, направленную на то, чтобы сломить волю Люциана одним мощным, сокрушительным ударом. Люциан почувствовал, как его сознание заволакивает алая, пульсирующая пелена, как невыносимый жар разливается по всему телу, от кончиков пальцев до корней волос, а голова раскалывается от нестерпимой боли, словно в неё забили тысячи раскалённых гвоздей. Он схватился за виски и, застонав, рухнул со стула на пол, корчась в судорогах. Геральт в мгновение ока оказался рядом. Он придержал его за плечи, не давая биться головой о доски пола. —Что с тобой, Отступник?! –прорычал он, вглядываясь в искажённое болью лицо Люциана. —Что происходит?! —Сагиттар… –прохрипел Люциан, сжимая зубы так, что они готовы были раскрошиться. Его глаза то вспыхивали алым, демоническим огнём, то снова становились голубыми, человеческими. —Он… пытается взять контроль. Он услышал про артефакт. Он хочет его. Он жаждет этой силы. Но я… я его сдерживаю. Пока что. Нам нужно торопиться, Геральт. Если он вырвется сейчас, когда мы так близко к цели, всё будет кончено. Он убьёт тебя, он убьёт всех. Геральт всё понял без лишних слов. Он видел эту борьбу, чувствовал, как волны жара исходят от тела Люциана, как его мышцы сводит судорогой. Он кивнул и, отпустив его плечи, встал. —Жди здесь. Постарайся не сдохнуть за эти пару минут. Он скрылся в глубине дома, в тёмном углу, который служил ему кладовой, и вернулся через пару минут. В руках у него был потёртый, но ухоженный револьвер неизвестной Люциану модели и длинный, устрашающе острый кинжал с костяной, пожелтевшей от времени рукоятью, на которой были вырезаны какие-то древние руны. —Держи, –сказал он, протягивая оружие Люциану. —Алый Прицел ты, дурак, оставил своим друзьям, а голыми руками против тварей пустоши не выйдешь. Это всё, что у меня есть. Револьвер старый, но бьёт точно. Кинжал зачарован против демонов–будет жечь их посильнее обычной стали. Люциан, всё ещё тяжело дыша и вытирая холодный пот со лба, взял оружие. Он провёл большим пальцем по лезвию кинжала, и тонкая струйка тёмной крови тут же выступила на коже. Он улыбнулся. Странная, почти безумная улыбка. Эта боль, эта маленькая, пульсирующая рана, напомнила ему, что он ещё жив, что он ещё контролирует своё тело, что он ещё человек. Он прикрепил кинжал к поясу, а револьвер сунул в карман своего пиджака. —Спасибо, –коротко бросил он. —Идём, –сказал Геральт, направляясь к выходу. —Я знаю, где спрятал "Осколок Предвечной Ночи". Никогда не пытался его взять, боялся потерять контроль и натворить бед. Но, видно, пришло время рискнуть. Время платить по счетам. Они вышли из дома и двинулись в путь. Дорога их лежала через пустошь, в сторону густого, тёмного леса, который виднелся на горизонте, словно чёрная, зловещая полоса. Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багрово-золотые, тревожные тона. Шли они бок о бок, и их разговор, поначалу натянутый и состоящий из коротких, рубленых фраз, постепенно становился всё более живым и глубоким. Они говорили о старых временах, о былых битвах, о товарищах, которых потеряли, о том, как изменился мир за эти годы, о природе их проклятий. —Знаешь, Люциан, –задумчиво произнёс Геральт, глядя на закатное небо. —Иногда я думаю, что лучше бы я погиб тогда, в той пещере, когда Грегор меня… изменил. Чем жить вот так, веками, в этом теле, в этой маске, вечно горящим изнутри. Я не чувствую вкуса еды, мне даже не есть не надо, не чувствую запаха цветов, не чувствую тепла человеческого прикосновения. Только жар. Только ярость. Люциан молчал, переваривая его слова. Он понимал его. Он сам носил в себе адское пламя, которое жгло его изнутри. —Я тоже часто думаю о смерти, –признался он. —Но потом я вспоминаю их. Августа, Крейтона, Грейсона, Фауста… Пирелию. И я понимаю, что должен жить. Должен бороться. Ради них. Ради мира, который они заслуживают. Даже если они меня ненавидят. —Твоя ведьма… она любит тебя, –сказал Геральт, и в его голосе не было насмешки, только констатация факта. —Я слышал это в твоём рассказе. Она пошла за тобой из самого Чистилища. Это дорогого стоит. Не потеряй её, Люциан. —Я уже потерял, –глухо ответил Люциан, и его плечи поникли. —Когда ушёл этой ночью, я потерял их всех. И её тоже. Прошло несколько часов. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, и на землю опустилась ночь. Люциан, уставший и проголодавшийся сдела короткий привал в небольшой, грязной придорожной таверне, чтобы передохнуть и перекусить вместе с Геральтом, хоть он и никогда не ест и не пьет. В таверне было темно, прокурено и пахло кислым пивом и жареным мясом. За одним из столов сидели мрачные ковбои, которые проводили их подозрительными взглядами, но, увидев горящие глаза Геральта, быстро отвели глаза. Они сели в самый тёмный угол, и Геральт заказал две кружки эля и тарелку сомнительного жаркого. —Я слышал, в округе видели странную группу вооружённых людей, направлявшихся на северо-запад, –тихо сказал Люциан, прислушиваясь к разговорам за соседним столом. —Это они. Я знаю. Они ищут меня. Геральт лишь промолчал. А тем временем, та самая группа, о которой шли слухи, добралась до дома Геральта. Они стояли перед мрачным строением на краю оврага. Ночь уже полностью вступила в свои права, и лишь свет звёзд да тусклый свет масляного фонаря, который нёс Фьеро, освещали их путь. Дом выглядел ещё более зловещим в темноте. —Это здесь, — тихо сказала Вуджа, закрыв глаза. — Духовный след Люциана очень силён. Он пропитан болью и решимостью. Он был здесь несколько часов назад. И отсюда же уходит другой след. Огненный, яростный. Это след Геральта. Они встретились. Пирелия, не дожидаясь остальных, бросилась к двери и громко, отчаянно постучала. Её стук эхом разнёсся по пустоши. Ответа не последовало. Она постучала ещё раз, сильнее, так, что костяшки пальцев заболели. Тишина. —Да что там церемониться, –прорычал Лион, теряя терпение. Он отодвинул Пирелию в сторону и с размаху ударил ногой в дверь. Старая, рассохшаяся деревянная дверь с жалобным треском слетела с петель и рухнула внутрь, подняв облако пыли. Все осторожно, держа оружие наготове, вошли в дом. Фьеро поднял фонарь выше, освещая убогую обстановку. Внутри было пусто, темно и пахло запустением, старой гарью и чем-то металлическим. Лишь угли в очаге ещё слабо тлели, излучая слабое, умирающее тепло, свидетельствуя о том, что здесь кто-то был совсем недавно. —Никого, –констатировал Грейсон, осматривая углы и заглядывая под стол. Его когти тускло блеснули в свете фонаря. —Духовный след Люциана здесь обрывается, –сказала Вуджа, опускаясь на колени прямо на пыльный пол. Она закрыла глаза и положила ладони на землю. —Но я вижу другой след. Очень сильный, огненный, древний. Это след Геральта. И он уходит отсюда вместе со следом Люциана. Они ушли вместе. Вдвоём. Но вот куда… –она покачала головой, не открывая глаз. —Этого я пока не знаю. След уходит в ту сторону, –она махнула рукой в сторону леса. —Тогда найди, –твёрдо сказал Вран, подходя к ней и кладя руку ей на плечо. —У тебя получится. Я верю в тебя. Вуджа кивнула и погрузилась в глубокую медитацию. Её дыхание стало ровным и почти незаметным, лицо приобрело отрешённое выражение, а тело, казалось, окаменело. Все остальные стояли вокруг, затаив дыхание, боясь пошевелиться и помешать ей. Время тянулось мучительно медленно. Прошла минута, другая, третья. В тишине было слышно только потрескивание углей в очаге и дыхание одиннадцати человек. Наконец, Вуджа открыла глаза. В них горел яркий, зелёный, потусторонний огонь, который осветил её лицо. —Я нашла его, –сказала она, поднимаясь на ноги. Её голос был слабым, но полным уверенности. —След Геральта ведёт в Мёртвый Лес, что на северо-западе, в двух часах ходьбы отсюда. Они ушли туда. Идёмте. Они ушли не так давно. Мы можем успеть. Мы должны успеть. Примерно в это же самое время, но несколькими часами ранее, когда солнце ещё только начинало клониться к закату, окрашивая мир в золотисто-багровые тона, Люциан и Геральт стояли на опушке леса, которого Люциан никогда раньше не видел. Это был Мёртвый Лес. Деревья здесь стояли голые, чёрные, словно обугленные в каком-то древнем пожаре, их изломанные, скрюченные ветви тянулись к небу, как пальцы мертвецов, молящих о пощаде. Земля была усыпана не листвой и травой, а толстым слоем серого, хрустящего под ногами пепла, который вздымался при каждом шаге. Не пели птицы, не жужжали насекомые, не слышно было даже шороха мышей. Даже ветер, казалось, обходил это проклятое место стороной, боясь потревожить его мёртвый покой. Стояла зловещая, давящая на уши, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь их собственными шагами и дыханием. —Я спрятал его здесь, –глухо произнёс Геральт, входя под своды мёртвых деревьев. Его голос звучал приглушённо, словно сам воздух здесь поглощал звуки. —В самом сердце этого леса. Это место проклято. Здесь нет жизни, и магический фон настолько слаб, что никто не сможет почувствовать силу артефакта. Я думал, что так будет безопаснее для всех. Что он будет лежать здесь до скончания веков. Они шли долго, пробираясь через завалы из мёртвых, почерневших стволов, перелезая через глубокие овраги, на дне которых стояла чёрная, маслянистая вода, отражающая мёртвые деревья. Ветви цеплялись за одежду, царапали лица. Люциан следовал за Геральтом, и каждый шаг давался ему с трудом. Сагиттар внутри него не унимался, он чувствовал близость могущественного артефакта и бился о стены своей темницы с удвоенной, утроенной силой, причиняя Люциану невыносимую головную боль. Геральт шёл уверенно, словно помнил каждый камень, каждое дерево на своём пути, словно был здесь сотни раз. —Как ты ориентируешься в этом лабиринте? –спросил Люциан, перелезая через очередной поваленный ствол. —Всё выглядит одинаково. —Я чувствую его, –ответил Геральт, не оборачиваясь. —Осколок Предвечной Ночи. Он зовёт меня. Словно тихий шёпот в голове. Он чувствует мою тьму и хочет соединиться с ней. Это пугает. Наконец, они вышли к небольшой поляне, посреди которой возвышался огромный, расколотый ударом молнии дуб. Его чёрный, мёртвый ствол был испещрён глубокими трещинами, из которых сочилась какая-то тёмная, смолистая жидкость. Казалось, что он вот-вот рухнет, но он стоял, словно древний страж этого проклятого места. —Здесь, –сказал Геральт, подходя к дубу. Он опустился на колени у подножия дерева и начал разгребать руками толстый слой пепла и земли. Его каменные пальцы с лёгкостью вгрызались в почву. Вскоре его пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Он расчистил место, и взору Люциана предстал небольшой сундук. Он был сделан из тёмного, почти чёрного металла, который не поддавался ржавчине, и казался невероятно прочным и тяжёлым. На его крышке, тускло поблёскивая в сумеречном свете, просачивающемся сквозь мёртвые кроны, были расположены шесть небольших каменных плит с выгравированными на них древними, забытыми рунами. Геральт, не говоря ни слова, начал нажимать на плиты в определённом порядке. Его движения были быстрыми, точными и уверенными, словно он проделывал это сотни раз в своих мыслях, репетируя этот момент. Раздался тихий, мелодичный щелчок, потом другой, третий, четвёртый. Спустя несколько мгновений, когда была нажата последняя, шестая плита, изнутри сундука послышался низкий, утробный гул, от которого завибрировала земля под ногами, и тяжёлая крышка с шипением, выпустив облако ледяного пара, приоткрылась. Геральт поднял крышку и заглянул внутрь. Его горящие глаза отразили холодное, потустороннее, фиолетово-чёрное сияние, которое вырвалось из сундука, словно живое. Он осторожно, с благоговением и страхом, словно боясь обжечься, запустил руку в сундук и извлёк на свет артефакт. Это был кристалл, размером с человеческий кулак, идеально огранённый, с сотнями граней, каждая из которых, казалось, поглощала свет, а не отражала его. Внутри него клубилась, переливалась и пульсировала сама Тьма–древняя, первозданная, безгранично могущественная и совершенно чуждая этому миру. Это был Осколок Предвечной Ночи. Геральт держал его в своей каменной ладони, и его лицо под маской выражало благоговейный ужас и странное, болезненное влечение. Он уже хотел повернуться к Люциану, чтобы показать находку, как вдруг тишину мёртвого леса разорвал оглушительный, раскатистый звук выстрела. Геральт замер. Его тело пронзила острая, незнакомая, всепоглощающая боль. Он непонимающе застыл, его рука, державшая артефакт, дрогнула. Он медленно, словно во сне, поднял свободную руку и коснулся своего виска. Там, в металле маски, зияла аккуратная, дымящаяся дыра. Из неё, вместо крови, вытекала густая, светящаяся оранжевым светом лава. Пуля прошла навылет, разворотив его голову. Он простоял так, покачиваясь, несколько бесконечно долгих секунд, глядя на Люциана невидящим взглядом, пытаясь осознать случившееся. —Какого… –только и успел вымолвить он, прежде чем его ноги подкосились, и он рухнул лицом в пепел, выронив осколок. Кристалл покатился по земле и замер у корней мёртвого дуба, продолжая пульсировать своим жутким светом. Люциан, вернее тот, кто был в теле Люциана, стоял позади него с дымящимся револьвером в вытянутой руке. Его лицо исказила жестокая, торжествующая ухмыбка, совершенно чуждая Люциану. Он медленно, с наслаждением опустил револьвер и подошёл к упавшему Геральту. Присел рядом с ним на корточки, глядя на дымящуюся дыру в его голове. —Ах, как же легко было тебя обмануть, старый дурак, –прошипел он голосом Сагиттара, полным яда и презрения. —Даже мой зрачок не выдал меня. Он такого же светло-голубого цвета, как у твоего драгоценного лидера. Пришлось сильно напрячься, чтобы провернуть этот трюк. Ты даже не заметил подмены. Ваша трогательная беседа о старых временах, о потерях и проклятиях так меня умилила, что я едва сдержался, чтобы не расхохотаться тебе в лицо. А теперь ты–отработанный материал. Но Геральт, лежащий на земле с простреленной головой, в луже собственной светящейся лавы, вдруг зашевелился. Его тело содрогнулось в конвульсии. Он с трудом, еле ворочая языком, проговорил, и его голос был похож на бульканье магмы: —Ты идиот… раз считаешь, что выстрел в голову убьёт меня, Саггитар. Я полупиронит… забыл? Его левая рука, которой он пытался дотянуться до своего револьвера, висевшего на поясе, судорожно заскребла по пеплу, пальцы сжимались и разжимались. Но Сагиттар был быстрее и безжалостнее. Он с размаху ударил ногой по его руке, выбив оружие далеко в кусты. А затем, не раздумывая ни секунды, выстрелил ещё дважды–в колено и в плечо Геральта. Дикий, полный нечеловеческой боли и ярости крик Пиросудьи разнёсся по мёртвому лесу, спугнув стаю чёрных воронов, что сидели на верхушках деревьев, и эхом отразился от голых стволов. —Может, стоит попробовать пронзить кинжалом твоё сердце, или где там у тебя находится твоё драгоценное ядро? –злобно прошипел Сагиттар, выхватывая из-за пояса острый клинок, подаренный Геральтом. Он занёс его над грудью поверженного врага, готовясь нанести смертельный удар, целясь в тускло светящуюся трещину в центре доспеха. Но в этот момент прогремел ещё один выстрел. На этот раз со стороны леса. Пуля со свистом рассекла воздух и вонзилась Сагиттару в правое плечо, разрывая ткань нового костюма и плоть. От неожиданной, острой боли он вскрикнул, пошатнулся и выронил кинжал, который воткнулся в пепел рядом с ним. —Я так и подозревал, что ты делаешь всё это только ради собственной выгоды, Люциан, паршивец! –раздался полный злобы и презрения голос Лиона, который выходил из-за деревьев, сжимая в руке свой дымящийся Кровожадный Револьвер. Его лицо, скрытое бордовым шарфом, выражало крайнюю степень ярости. За его спиной, рассредоточившись широким полукругом, появлялись и все остальные, выходя из теней мёртвого леса. Одиннадцать вооружённых фигур, освещённых светом звёзд и тусклым сиянием артефакта. Сагиттар, зажимая раненое плечо, из которого текла тёмная, почти чёрная кровь, лишь сморщил лицо в гримасе боли и лютой злобы. Он быстро оценил обстановку и понял, что его план рушится, что его загнали в угол. Но сдаваться он не собирался. С нечеловеческой скоростью он схватил левой рукой револьвер, который выронил, и приставил его дуло прямо к груди, где находится сердце Геральта. —Ещё один шаг, и можете попрощаться с вашей единственной надеждой на победу над Грегором! –рявкнул он, и его голос, полный угрозы, заставил всех замереть. —Я снесу ему то, что осталось от его головы, и тогда никакая регенерация ему не поможет! Все застыли, как вкопанные, боясь сделать лишнее движение. Вперёд, из-за спин товарищей, вышла Пирелия. Её лицо было бледным, как полотно, в свете звёзд и артефакта оно казалось высеченным из мрамора. Её раненая рука, которую она наспех перевязала, висела на перевязи, но она не обращала на боль внимания. Она медленно, шаг за шагом, начала приближаться к Сагиттару, не сводя с него своих красных, полных боли, мольбы и любви глаз. —Люциан… –заговорила она тихо, но её голос, полный эмоций, разносился в мёртвой тишине леса, словно звон хрустального колокольчика. —Я знаю, что ты где-то там, глубоко внутри своего сознания. Ты слышишь меня. Я знаю, что ты слышишь. Ты не хочешь этого. Ты не хочешь навредить нам. Ни мне, ни кому-либо ещё. Ты сильнее его, Люциан. Ты всегда был сильнее. Ты можешь одолеть Сагиттара. Ведь он жаждет лишь мести, разрушения и хаоса, а ты… ты всегда действовал во благо. Ты защищал слабых, ты собирал нас вместе, ты давал нам надежду. Ты–свет в этой тьме. Вспомни, кто ты. Вспомни, зачем мы здесь. Бах! Выстрел оборвал её речь. Пуля ударила Пирелию в плечо, чуть выше перевязи, и она, вскрикнув от боли, пошатнулась и схватилась за рану, из которой потекла алая, горячая кровь. Но она не упала, не отступила. Она лишь закусила губу до крови и продолжила стоять, глядя на Люциана с немым укором и бесконечной любовью. —Закрой пасть, женщина! –прорычал Сагиттар, переводя дуло револьвера обратно к голове Геральта. Его рука дрожала от напряжения и боли. —Твой любимчик уже не может меня сдерживать. Он ослаб, его воля треснула, и я благодарен тебе за это. Ведь именно ты и есть причина его слабости. Твоя любовь, твоя нежность, твоя вера–они сделали его мягким, уязвимым, открытым для меня. Мне, признаться, даже жаль будет тебя убивать, ведь это ты, сама того не желая, подарила мне свободу. Но, увы, тебе и вам всем пора умереть. Он уже начал нажимать на спусковой крючок, готовясь разнести остатки головы Геральта, как вдруг в его ладонь, сжимавшую револьвер, с противным хрустом костей и звоном металла вонзился длинный золотой коготь. Это был коготь Грейсона, который всё это время искал идеальный момент для броска, прячась за стволом мёртвого дерева и затаив дыхание. —А-а-а! –взвыл Сагиттар от дикой, пронзительной боли. Револьвер выпал из его пробитой руки и отлетел в сторону. Пирелия не теряла ни секунды. Превозмогая адскую боль в обоих плечах, она сорвала с плеча свою гитару и ударила по струнам. Но это была не та мелодия, что успокаивала и дарила надежду. Это была какофония резких, диссонирующих, режущих слух аккордов, наполненных всей силой Чистилища, всей её тёмной магией. Тёмные ноты, острые, словно бритвы, сорвались с грифа и, пронзив воздух, впились в сознание Сагиттара, минуя физическое тело Люциана. Они были нацелены только на него, на демона, что прятался внутри, причиняя ему невыносимую, сводящую с ума боль. Сагиттар закричал. Это был крик не человека, а загнанного в угол, умирающего зверя. Он схватился за голову, упал на колени и забился в конвульсиях, катаясь по пеплу. Музыка Пирелии, её тёмная симфония, жгла его изнутри, разрывала его сущность на части, не давая ему ни единого шанса на сопротивление. В это время Крейтон и Август подбежали к раненому Геральту. Они помогли ему подняться, подхватив под руки. К их удивлению и облегчению, его страшные раны, из которых всё ещё сочилась лава, уже начали медленно затягиваться, зарастать новой каменной коркой. Регенерация полупиронита была поразительной, хотя и не мгновенной. Пирелия продолжала играть, выжимая из своей Испепеляющей Баллады всё новые и новые волны разрушительной для демона магии. Её пальцы, скользящие по струнам, были в крови, но она не останавливалась. Сагиттар, не выдержав этой пытки, наконец, отступил. Его красное марево в глазах Люциана погасло, словно задутая свеча, и он, обессиленный, потерял сознание и рухнул лицом в пепел. Музыка стихла. Пирелия, тяжело дыша, опустила гитару. Её лицо было мокрым от слёз и пота. Люциан с трудом, опираясь на дрожащие, израненные руки, поднялся на колени. Он поднял голову и посмотрел вокруг мутным, ничего не понимающим взглядом. Его глаза снова были голубыми. Он увидел Пирелию, стоящую перед ним, её окровавленные плечи, её лицо, полное боли и любви. Она протянула ему свою дрожащую руку. Он машинально ухватился за неё и, пошатываясь, встал. А затем он обвёл взглядом остальных. И увидел в их глазах не радость от его спасения, не облегчение от того, что он снова с ними. Он увидел страх. Недоверие. И… глубокое, всепоглощающее, горькое разочарование. Они смотрели на него не как на лидера, не как на друга, а как на бомбу с часовым механизмом, которая может взорваться в любую секунду и уничтожить их всех. —Я… я не хотел, чтобы вы узнали об этом... –прошептал Люциан, чувствуя, как его голос срывается. —Я не хотел, чтобы вы видели меня таким. Я думал, что справлюсь сам. Но его слова повисли в воздухе, никого не тронув. Они были слишком слабы, слишком запоздалы. Лион, который стоял ближе всех, сжимая в руке Кровожадный Револьвер, смерил его взглядом, полным ледяной ненависти и презрения. Его хищные глаза сверкали в темноте. —Катись к чёрту, Люциан, –процедил он сквозь зубы, и каждое слово было как удар хлыста. —Ты–позор для всего Пламени Пустоши. Ты–слабак, который не может совладать с собственными демонами. Ты чуть не убил нас всех. Ты чуть не убил Геральта–нашу единственную надежду. Ты чуть не убил свою женщину. Какой из тебя лидер? Он показал ему средний палец, развернулся и медленно, не оглядываясь, побрёл прочь, в темноту леса. Крейтон, в чьих красноватых глазах стояли слёзы злости, обиды и глубокого разочарования, покачал головой. Его рука гладила рукоять Солнца, словно ища утешения. —Лучше уж сдохну в бою с Грегором, чем буду жить на одной Техасской земле с таким мудаком, как ты, Люциан, —сказал он, и его голос дрожал. —Игнасио... умер напрасно. Андреас… умер напрасно. Он отдал свою жизнь, спасая тебя на том локомотиве, а ты… ты чуть не убил нас всех этой ночью, позволив ему взять тебя. Ты предал его жертву. Ты предал нас всех. С этими словами он последовал за Лионом. Лорна, бросив на Люциана полный боли и горького разочарования взгляд, молча пошла за братом, даже не обернувшись. Грейсон, поправив свой алый шарф, который сбился во время схватки, подошёл ближе. Его глаза, единственное, что было видно над маской, смотрели на Люциана с холодным сожалением. —Мне жаль, Люциан. Правда, жаль, —сказал он тихо, но его голос был твёрдым, как сталь его когтей. —Ты был хорошим лидером. Когда-то. Но я не собираюсь идти за тем, кто в любой момент может потерять контроль и переубивать нас всех, словно скот на бойне. Я слишком долго выживал в этом проклятом мире, чтобы умереть от руки того, кому доверял. Я ухожу. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, растворился в тенях леса. Вран, опираясь на посох, подошёл следом. Его лицо под ритуальной раскраской было печальным и усталым. Он посмотрел на Люциана долгим, изучающим взглядом. —Зря я послушал тебя тогда и решил помочь тебе, Отступник, –сказал он, и его голос был полон сожаления. —Лучше бы я дальше жил в своём лесу, вдали от всего этого безумия. Я не собираюсь умирать за человека, который не может совладать с собственными демонами и ставит под удар всех своих товарищей. Ты не лидер, Люциан. Ты–ходячая катастрофа. Прощай. Он ушёл, и его фигура скрылась за деревьями. Фауст, чьё лицо всё ещё носило следы недавних ранений и было бледным от пережитого, подошёл и остановился напротив Люциана. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, сейчас были полны грусти и боли. Он вспомнил свой разрушенный дворец, свои рухнувшие мечты. —Я был рад видеть тебя в своём дворце, Люциан, –сказал он, и его голос звучал устало. —Я думал, что старые времена возвращаются, что мы снова вместе, как раньше, единым фронтом. Но сейчас… я вижу, что ошибался. Ты приносишь с собой лишь разрушение и хаос. Сначала мой дворец, теперь это. Я не могу больше тебе доверять. Прощай. Он развернулся и медленно пошёл прочь, не оглядываясь. Акон, который всё это время молча стоял с каменным лицом, скрестив могучие руки на груди, наконец, заговорил. Его низкий, раскатистый голос прозвучал как приговор, как звук падающего надгробного камня. —У тебя был шанс, Люциан. Шанс исправить свою прошлую ошибку, из-за которой мы все когда-то распались, разлетелись по миру, словно пепел. Ты мог снова объединить нас, повести за собой, дать нам цель и надежду. Но ты снова выбрал путь одиночки. Ты решил, что твоя собственная сила, твоя тайна и твоя борьба важнее, чем сила твоих товарищей и их доверие. Ты обрёк себя на это. Ты сам выбрал этот путь. Акон повернулся и, не проронив больше ни слова, пошёл в темноту леса. Вуджа, бросив на Люциана короткий, сочувственный, но твёрдый взгляд, молча последовала за ним, словно верная тень. И тогда вперёд, из темноты, вышел Вейн. Тенелорд, который всё это время молча стоял в стороне, опираясь на свой меч, словно на посох. Его красный плащ, украшенный цепями и металлическими элементами, тяжело намок под дождём и обвис, делая его фигуру ещё более мрачной и монументальной. Его светящиеся красные глаза, холодные и безжизненные, как у акулы, впились в Люциана. Он остановился в нескольких шагах, и от его фигуры, казалось, исходила волна древней, удушающей силы. —Я прожил почти триста лет, Отступник, –заговорил Вейн, и его голос был похож на скрежет ржавого железа о камень. В нём не было ни гнева, ни ярости, только бесконечная, ледяная усталость. —Я видел, как рождаются и умирают империи, как герои становятся тиранами, как любовь оборачивается ненавистью. Я сам когда-то был правителем, гордым и уважаемым. У меня была жена, которую я любил больше жизни, чей смех наполнял мой замок . Я отдал всё–свою душу, свою человечность, свою жену–ради силы, ради власти, ради того, чтобы защитить то, что мне было дорого. И что в итоге? Я потерял всё. Я стал тенью самого себя, чудовищем, которым пугают детей. Он сделал паузу, и его красные глаза, казалось, прожигали Люциана насквозь. —Я смотрю на тебя, Люциан, и вижу своё отражение. Ты так же одержим своей внутренней тьмой, своим проклятием. Ты думаешь, что справишься с ним в одиночку, что твоя жертва, уйти от всех–это благородно. Но это не благородство. Это трусость. Ты бежишь от тех, кто готов был отдать за тебя жизнь, потому что боишься посмотреть им в глаза. Ты прячешься за своей болью, как за щитом, и не видишь, что твоя гордыня и твоё недоверие к товарищам ранят их сильнее, чем любой демон. Он подошёл ближе, и его фигура нависла над Люцианом, словно скала. —Ты мог бы стать для них тем, кем я не смог стать для своего народа. Ты мог бы объединить их не страхом, а верой. Но ты предпочёл одиночество. Ты предпочёл страдать в одиночку, вместо того чтобы позволить им разделить твою ношу. И за это я презираю тебя, Люциан. Не за Сагиттара. Не за то, что ты чуть не убил нас. А за то, что ты сдался. За то, что ты решил, что твоя тьма сильнее их света. Он развернулся, и его плащ взметнулся, разбрызгивая капли дождя. —Я ухожу с ними. Возможно, мы погибнем без тебя. Но лучше умереть в бою, зная, что рядом те, кому ты доверяешь, чем жить вечно с грузом собственного эгоизма. Прощай, Отступник. И пусть твоё пламя сожрёт тебя изнутри, раз ты так этого хочешь. Он ушёл, и его фигура растворилась в пелене дождя, оставив Люциана одного, с ещё одной кровоточащей раной в душе. Люциан остался почти один. Он с мольбой, с отчаянием посмотрел на Августа, на своего самого старого и верного друга, который стоял, низко опустив голову, и сжимал в руках свой молот. —Август… –прошептал Люциан, и его голос был полон такой мольбы и отчаяния, что, казалось, даже мёртвые деревья должны были дрогнуть. —Ты-то хоть не уйдёшь? Ты же видел всё той ночью. Ты всё прекрасно осознаёшь. Ты знаешь, что я борюсь. Ты знаешь, что я не хотел этого. Август поднял голову и посмотрел на Люциана. В его глазах, полных боли, стояли слёзы. Он долго молчал, его губы дрожали, словно он пытался что-то сказать. А потом, так и не сказав ни слова, он покачал головой. Медленно, с болью. Он развернулся и, понурив плечи, побрёл вслед за остальными. Фьеро, бросив на Люциана сочувственный, но твёрдый взгляд, вздохнул и пошёл за другом, поправив свой механический ранец. И тогда Люциана прорвало. Вся боль, весь страх, всё отчаяние, что копились в нём долгие годы, вырвались наружу в одном яростном, полном горечи крике. —И ты бросаешь меня?! –заорал он им вслед, и его голос, сорванный и хриплый, разнёсся по всему мёртвому лесу, эхом отражаясь от голых стволов. —Ну и ладно! Катитесь вы все к чёрту, неблагодарные ублюдки! Вы мне не нужны! Я и сам справлюсь! Я и сам с Геральтом одолею Грегора, так ведь, Геральт?.. Он с надеждой обернулся к Пиросудье, ища поддержки, ища хоть какого-то оправдания. Но Геральт, который уже почти полностью исцелился и стоял, скрестив руки на своей каменной груди, смотрел на него с холодным презрением. В его пылающих глазах не было ни капли сочувствия. Он молча поднял руку и показал Люциану средний палец. —Артефакт у тебя, –прохрипел Геральт, и его голос был полон горечи и разочарования. —Ты его добыл, ты его чуть не использовал, чтобы убить меня. Решай свои проблемы сам, Отступник. А я лучше пойду с ними. Может, пророчество ошибается, и мы справимся с Грегором без тебя. Может, ты и есть то самое "зло", которое мы должны одолеть. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал в темноту, туда, где уже скрылись остальные. Люциан остался на поляне один. Вернее, почти один. Он повернул голову и увидел её. Пирелия стояла в нескольких шагах от него, прижимая к груди раненые, окровавленные руки. Слёзы, крупные и горячие, текли по её бледным щекам, оставляя влажные дорожки. Они смотрели друг другу в глаза, и между ними, казалось, разверзлась пропасть размером с весь Техас, наполненная болью, непониманием и потерянной любовью. —Пирелия… –прошептал Люциан, делая неуверенный шаг к ней. В его голосе была такая мольба, такая отчаянная надежда, что она, только она, не отвернётся от него. Что она поймёт. Что она простит. Но она лишь покачала головой, и по её взгляду, полному бесконечной боли и любви, он всё понял. Она не могла остаться. Она должна была уйти, чтобы защитить его от самой себя. —Это всё из-за меня, Люциан, –сказала она, и её голос дрожал от слёз, срываясь на шёпот. —На балу, когда я впервые тебя увидела, я не испытывала к тебе никаких чувств. Ты был для меня лишь целью, строчкой из древнего пророчества. Но когда ты позвал меня на танец, когда я оказалась в твоих объятиях, когда я почувствовала твоё тепло, я… я ощутила любовь. Настоящую, живую, всепоглощающую, которую прежде никогда не испытывала в холодных стенах Чистилища. И из-за этой любви я позволила тебе ослабеть. Твоя любовь ко мне дала трещину в твоей броне, и Сагиттар вырвался. Это всё моя вина. Моя любовь тебя губит. —Пирелия, нет… я… Он хотел подойти к ней, сократить это мучительное расстояние, вытереть слёзы с её лица, обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Но она отстранилась, выставив вперёд здоровую руку, словно защищаясь от него. —Не надо, Люциан, –прошептала она, и её голос сорвался. —Не подходи. Я лучше попробую вместе с остальными одолеть Грегора. Без тебя. Так будет лучше для всех. А если у нас не получится… –она всхлипнула и не договорила. А затем резко развернулась и побежала в темноту, туда, куда ушли все, и её силуэт быстро растворился среди мёртвых деревьев. Люциан остался стоять на поляне один. Он смотрел в темноту, туда, где она исчезла, и его сердце, казалось, разорвалось на части. Внезапно, словно сама природа решила посмеяться над его горем, с неба, затянутого тяжёлыми, чёрными тучами, упали первые, тяжёлые, холодные капли дождя. Дождь в Техасе был редкостью, он шёл от силы раз в полгода. А сейчас он ливанул как из ведра, холодный, пронизывающий до костей, превращая пепел под ногами в грязное месиво. Люциан опустил взгляд на свои дрожащие руки. В одной, в которой осталась дыра от когтя Грейсона, он всё ещё сжимал револьвер, подаренный Геральтом, в другой–Осколок Предвечной Ночи, который он подобрал с земли. Чёрный кристалл пульсировал в его ладони, словно живое, злобное сердце, обещая безграничную силу и окончательное забвение. Он поднял голову к чёрному, залитому дождём небу и закричал. Это был не крик ярости или боли. Это был крик человека, потерявшего всё, что он любил. Крик человека, у которого больше ничего не осталось. Крик, полный такой невыносимой, вселенской муки, что он, казалось, расколол само небо над Мёртвым Лесом. Он стоял под проливным дождём, промокший до нитки, один в целом мире, посреди мёртвого леса, сжимая в руках символ своей погибели. И тут в его голове раздался тихий, вкрадчивый, полный ядовитого торжества смех Сагиттара. —Что ж, Отступник, –промурлыкал демон, наслаждаясь его болью, словно изысканным блюдом. —Ты потерял их всех. Ты потерял их доверие уже навсегда. Ты потерял свою любимую девушку, свою ведьму, которая была твоим светом. А ведь вы так и не поцеловались. О, как же это душераздирающе, не правда ли? Люциан не ответил. Он просто стоял и смотрел на капли дождя, разбивающиеся о его ладонь, о чёрную гладь кристалла. Его взгляд был полностью пустым, лишённым каких-либо эмоций. В нём не осталось ничего–ни надежды, ни страха, ни любви, ни ненависти. Только холодная, безжизненная пустота и смирение. —Как я и сказал, –произнёс он вслух, и его голос был лишён каких-либо эмоций, словно голос автомата. —Пусть меня все ненавидят. Пусть презирают. Пусть боятся. Но дело я должен довести до конца. Сейчас уже поздно идти назад. Поздно просить прощения. Есть только один путь. И этот путь–смерть Грегора. Чего бы мне это ни стоило. Он крепче сжал в руке осколок, чувствуя, как его холод проникает в самое сердце, и, не оглядываясь, медленно, словно сомнамбула, побрёл вглубь мёртвого леса, навстречу своей судьбе, оставляя позади всех, кого любил, и всё, во что верил. Дождь смывал его следы, словно самой природе было угодно, чтобы он исчез навсегда.