Глава 11:А затем...Он явился вновь

Что же я делаю... Мысль эта была острой, как лезвие, и Пирелия не могла от неё избавиться, даже когда они уже давно покинули пылающие руины дворца и шли по пыльной дороге, ведущей неизвестно куда. Она шла позади всех, рядом с Люцианом, и старалась не смотреть на него, но её взгляд то и дело возвращался к его фигуре, к его широким плечам, к тому, как уверенно он ступал по выжженной солнцем земле, несмотря на всю тяжесть, что давила на него. Она замечала каждую деталь: то, как его пальцы сжимались в кулаки, когда он думал о чём-то тяжёлом, то, как его правая рука время от времени касалась пояса там, где когда-то висел "Алый Прицел", то, как он смотрел вперёд, в пустоту, словно видел там то, что было скрыто от всех остальных. Я совсем забыла о своей миссии и позволила любви затуманить мой разум... Она сжала губы, чувствуя, как щёки начинают предательски розоветь. Она ведь пришла к ним не для того, чтобы кружиться в вальсе под разноцветными огнями и слушать, как бьётся сердце этого сурового охотника в унисон с её собственным. У неё была цель. Пророчество. То, ради чего она покинула Чистилище, рисковала всем, пробиралась через пустоши, полные опасностей, чтобы найти его. Отступника Люциана. Человека, который должен указать путь к спасению мира от древнего зла. Но он и правда очень красив и умен... Пирелия мысленно одёрнула себя, одёрнула так сильно, что чуть не споткнулась на ровном месте. Люциан, шедший рядом, бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал, погружённый в свои мысли. Она видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как его правый глаз, тот самый, пылающий огнём, время от времени вспыхивал ярче обычного. Что-то происходило внутри него, что-то, чего она не могла понять, но отчего её сердце сжималось от тревоги. Каждый раз, когда пламя в его глазу разгоралось сильнее, она чувствовала, как её собственное дыхание перехватывает, словно она видела не просто огонь, а что-то древнее и опасное, таящееся в глубине его души. Пока мы не одолеем его, я не должна поддаваться любви. Не должна. Это слабость. А слабость в Чистилище стоила жизни. Она заставила себя отвести взгляд и принялась разглядывать дорогу, по которой они шли. Солнце клонилось к закату, и длинные тени тянулись от редких кустов юкки и иссохших деревьев, простираясь по земле, словно чьи-то костлявые пальцы. Небо на западе начинало окрашиваться в оранжево-розовые тона, переливаясь всеми оттенками умирающего дня, но вокруг всё ещё было достаточно светло, чтобы различать детали. Четыре часа пополудни, прикинула Пирелия, может, чуть больше. В пустошах темнеет быстро, особенно в это время года, но у них ещё есть время добраться до места до того, как тьма окончательно опустится на землю. Август шёл впереди всех. Он двигался уверенно, с той особенной уверенностью человека, который знает эти места как свои пять пальцев. Время от времени он поглядывал на едва заметную тропу, которую, казалось, знал наизусть, и его механическая рука, сжимавшая тяжёлый канделябр, которым он отбивался от магмовых тварей, теперь безвольно болталась вдоль тела. Лишь изредка её пальцы подёргивались, словно вспоминая недавнюю битву, словно металл и плоть всё ещё чувствовали напряжение того боя. Оружейник был хмур и молчалив, но в его глазах теплилась надежда, слабый, но устойчивый огонёк, который не могли погасить ни усталость, ни горечь утраты. Он вёл их к Фьеро. К единственному человеку, который мог помочь им восстановить то, что было разрушено. К единственному, кто понимал язык металла и шестерней так же хорошо, как он сам. Рядом с Августом, широко шагая, шёл Акон. Могучий воин нёс на своей спине Фауста, и эта картина–огромный, мускулистый мужчина с разрисованным боевыми красками лицом и хрупкий, почти невесомый Повелитель магии у него на плечах, была одновременно трогательной и величественной. Повелитель магии, ещё недавно блиставший в своём огненном плаще, сейчас выглядел маленьким и беззащитным, как ребёнок. Он обвил руками шею Акона, его голова покоилась на широком плече воина, и он спал. Крепко, тяжело, как спят после долгой болезни или страшного удара. Акон нёс его бережно, словно драгоценную ношу, и его лицо, разрисованное боевыми полосами, было сосредоточенно и сурово. Он не произносил ни слова, лишь изредка поправлял сползающий плащ Фауста, чтобы тому было удобнее, да иногда придерживал его рукой, когда дорога становилась особенно неровной. Грейсон и Крейтон шли следом, плечом к плечу, и их молчание было тяжёлым, почти осязаемым, словно между ними и всем миром выросла невидимая стена. Грейсон, чьё лицо всегда скрывал алый шарф, сейчас, казалось, стал ещё более мрачным. Его золотые когти, обычно поблескивавшие на руках, были спрятаны в карманы, и лишь изредка он сжимал кулаки, и тогда слышался тихий металлический скрежет, звук, который всегда действовал на врагов устрашающе, а сейчас звучал почти жалобно, словно оружие оплакивало свою гибель. Крейтон, напротив, выглядел не мрачным, а опустошённым. Его красноватые глаза, обычно полные боли и ярости, сейчас смотрели в одну точку, невидяще, и он несколько раз споткнулся на ровной дороге, словно не замечал, куда идёт. Он то и дело касался своего пояса, где когда-то висели верные "Солнце и Тень", и каждый раз его пальцы натыкались на пустоту, и тогда его лицо искажала такая мука, что Грейсон, заметив это, однажды положил руку ему на плечо и сжал его, молча, без слов. —Не могу поверить, –наконец нарушил молчание Грейсон, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. —Наше оружие... Мы носили его годами. Оно было частью нас. Частью нашей души. А теперь... —Теперь это просто груда металлолома, –закончил за него Крейтон, и в его голосе послышалась такая горечь, что Пирелия невольно поёжилась, хотя ветер был тёплым. —Я помню, как впервые взял в руки Солнце. Оно словно заговорило со мной. Словно выбрало меня. Я чувствовал его тепло, его силу. Я знал, что мы будем вместе до конца. А теперь... –он сжал кулаки, и его голос дрогнул. —Теперь его нет. —Мы всё восстановим, –резко бросил Август, не оборачиваясь, но в его голосе не было уверенности. Скорее, это была попытка убедить самого себя. —Фьеро поможет. Он лучший механик в этих краях. Если кто и сможет воссоздать ваши револьверы и когти, так это он. Он делал вещи и посложнее. —Воссоздать–это не вернуть, –тихо сказал Грейсон, и его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как надгробный камень. —Можно выковать новый клинок, но он никогда не будет тем, которым ты владел годами. Он не будет помнить твою руку. Не будет знать твою душу. Они замолчали. Каждый думал о своём. Август–о Молоте Правосудия, который он держал в руках, когда ковал его для себя, вкладывая в каждый удар частицу своей боли и гнева. Акон о своей Жгучей Хватке, которая была не оружием, а продолжением его тела, его духа. Люциан–о своём Алом Прицеле, который молчаливо лежал на его плече в самые тяжёлые дни и который теперь превратился в бесформенный кусок металла под ногой магмовой твари. Люциан и Пирелия шли в самом конце. Между ними повисло молчание, но оно было иным, не таким, как у тех, кто шёл впереди. Оно было наполнено невысказанными словами, взглядами, которые они то и дело украдкой бросали друг на друга, и тем странным, тревожным предчувствием, которое оба старались не замечать. Пирелия чувствовала, что Люциан скрывает от неё что-то важное, что-то, что жжёт его изнутри сильнее, чем его собственное пламя. Она видела это по тому, как он сжимал зубы, как его пальцы время от времени касались правого глаза, как он вздрагивал, когда ветер приносил запах гари. Ты не возьмёшь надо мной контроль, ублюдок! Мысль эта была такой яростной, такой отчаянной, что Люциан на мгновение зажмурился, пытаясь справиться с внезапной волной жара, прокатившейся по его телу. Правый глаз запылал, и он почувствовал, как что-то шевельнулось в глубине его сознания. Что-то, что он сдерживал годами. Что-то, что он считал почти побеждённым, запертым в самой глубокой темнице своей души. Что-то, что теперь, после всего, что случилось во дворце, начало выбираться наружу, как зверь, почуявший слабину в клетке. Я сдерживал тебя много лет и продолжу сдерживать тебя до самой смерти! Он стиснул зубы, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Не здесь. Не сейчас. Не перед ней. Не перед всеми ними. Он не может позволить им увидеть слабость. Он лидер Пламени Пустоши. Он должен быть сильным. Но голос в его голове, голос, который он знал так же хорошо, как свой собственный, и ненавидел всей душой, уже зашевелился, выбираясь из темноты, куда Люциан заточил его долгие годы назад. Он был тихим сначала, едва слышным шёпотом, но с каждым мгновением становился всё громче, всё настойчивее. Ха-ха-ха-ха... Смех этот был тихим, едва слышным, но он разносился по всему сознанию, заставляя каждый нерв напрягаться, каждую клетку тела трепетать. В этом смехе было всё: презрение, торжество, древняя, нечеловеческая злоба. Ты так жалок, Отступник. Много лет ты подавлял меня, но теперь я готов вновь вернуться. Это лишь вопрос времени. Твоя воля треснула, Люциан. Я чувствую это. Я чувствую твою слабость. —Нет, –прошептал Люциан одними губами, чувствуя, как по спине течёт холодный пот, а внутри, в груди, разгорается пожар. —Ты не вернёшься. Я не позволю. —Не позволишь? –голос Сагиттара стал громче, в нём зазвучало торжество, смешанное с насмешкой. —А что ты можешь сделать, Отступник? Ты сломлен. Ты видел, что случилось с дворцом Фауста. Ты позволил этому случиться. Ты думал, что сможешь дать ему один счастливый вечер, но вместо этого принёс гибель. Ты приносишь только гибель, Люциан. Всегда приносил. Вспомни ту ночь. Вспомни, что ты сделал. Ты позволил мне выйти тогда. И ты позволишь снова. —Заткнись! –вырвалось у Люциана громче, чем он хотел. Пирелия, шедшая рядом, вздрогнула и посмотрела на него с тревогой. Грейсон и Крейтон обернулись. Август бросил быстрый взгляд через плечо, но, увидев, что всё вроде бы спокойно, снова уставился на дорогу. Только Акон, нёсший Фауста, замедлил шаг и внимательно посмотрел на Люциана своими тёмными, глубокими глазами, в которых читалось понимание. Старый воин знал, что такое бороться с тьмой внутри себя. Он знал, как тяжело это бывает. И он просто кивнул, коротко, едва заметно, и снова повернулся к дороге. —Люциан? –тихо спросила Пирелия, касаясь его руки. —С тобой всё в порядке? Он хотел ответить, хотел сказать, что да, всё хорошо, что он просто устал, что это всё последствия битвы... Но в этот момент боль, острая, как удар кинжала, пронзила его голову. Он схватился за виски, чувствуя, как мир вокруг начинает двоиться, расплываться, как краски на мокром холсте. Голос Сагиттара звенел в ушах, заглушая всё остальное, заставляя кровь пульсировать в висках с такой силой, что, казалось, череп вот-вот треснет. Ты не сможешь удержать меня, Люциан. Твоя воля треснула. Я чувствую это. Я чувствую твою слабость. Твою вину. Твою любовь к этой ведьме. Ты стал мягким, Отступник. А мягкость–это смерть. Она сломит тебя. Она уже сломила. —Нет... –прохрипел Люциан, чувствуя, как левый глаз, его голубой, человеческий глаз, начинает жечь. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться, пытаясь восстановить контроль, но вместо этого почувствовал, как что-то внутри с треском ломается, как плотина, дающая трещину. Как стена, которую он строил годами, рушится под напором воды. Он открыл глаза. Пирелия, смотревшая на него, вдруг замерла. Её лицо побледнело, а губы приоткрылись в беззвучном крике. В её красных глазах отразился ужас–не тот, который бывает перед лицом врага, а тот, который появляется, когда видишь, как кто-то близкий превращается в нечто чужое. —Люциан... –прошептала она, и в её голосе был страх. —Твой глаз... Он не понимал, о чём она. Но когда он поднял руку, чтобы коснуться лица, то почувствовал, как левое веко дрожит, и что-то там, где раньше был холодный голубой цвет, теперь горит. Горит алым. Как и правый. Два красных глаза смотрели на мир из его лица, и в них не было ничего человеческого. Сагиттар смеялся. Смеялся громко, торжествующе, и этот смех отдавался в каждой клетке тела Люциана, заставляя его пальцы дрожать, а колени подгибаться. Видишь? Я здесь. Я всегда был здесь. И я никуда не уйду. Ты думал, что сможешь запереть меня? Думал, что я исчез? Нет, Отступник. Я ждал. Я всегда ждал. И теперь моё время пришло. —Люциан! –Пирелия схватила его за плечо и сильно встряхнула, так, что он качнулся и едва не упал. —Люциан, с тобой всё в порядке? Посмотри на меня! Она заглянула в его глаза, и в её красных, таких же алых, но таких живых, таких наполненных теплом и тревогой, он вдруг увидел отражение себя. Своё лицо, искажённое болью, и два красных глаза, горящих в сумерках. Увидел страх в её глазах, но не тот, который отталкивает, а тот, который заставляет бороться. Это отрезвило его. Он сделал глубокий, судорожный вдох, заставляя себя сосредоточиться. Заставляя себя вспомнить, кто он. Кто он такой. Отступник Люциан. Лидер Пламени Пустоши. Тот, кто прошёл через ад и не сломался. Тот, кто не позволит какому-то демоническому отродью внутри него управлять его жизнью. Он сжал кулаки, сосредоточив всю свою волю, всю свою ненависть к этой твари, которая пыталась его поглотить. —Всё в порядке, –выдохнул он, чувствуя, как левый глаз медленно, очень медленно возвращает свой привычный голубой цвет. —Всё... в порядке. Просто после того, что случилось во дворце... кое-что не отпускает. Пирелия не убрала руку с его плеча. Она смотрела на него пристально, внимательно, и он видел, что она не верит ему. Не до конца. В её глазах всё ещё теплилось сомнение, смешанное с тревогой. Но она не стала допрашивать. Она просто ждала, давая ему время, и это ожидание было тяжелее любых вопросов. Они пошли дальше. Август, Грейсон и Крейтон, убедившись, что всё нормально, отвернулись, но напряжение в их спинах осталось. Акон обернулся, встретился взглядом с Люцианом, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Старый воин знал, что такое бороться с тьмой внутри себя. Он знал, как тяжело это бывает. И он просто кивнул, коротко, едва заметно, и снова повернулся к дороге. Этот кивок был дороже любых слов. Люциан шёл, стараясь дышать ровно, стараясь не думать о голосе, который затих, но не исчез. Он чувствовал его там, в глубине, словно зверя, затаившегося в норе. Ждущего. Наблюдающего. Сжимающего когти в предвкушении момента, когда сможет вырваться снова. —Что ты имеешь в виду? –вдруг спросила Пирелия, и он понял, что она всё это время ждала, когда он заговорит. —Когда сказал, что кое-что не отпускает. Ты говорил не о битве, правда? Люциан помолчал, собираясь с мыслями. Он не хотел говорить об этом. Не сейчас. Не с ней. Но что-то в её голосе, в её взгляде, заставило его искать другие слова. Другие ответы. Он не мог рассказать ей о Сагиттаре. Не мог признаться, что внутри него живёт демон, который рвётся наружу, чтобы уничтожить всех, кто ему дорог. Но и промолчать он не мог. —Почему ты решила выбрать именно меня? –спросил он, не глядя на неё. —И даже присоединилась к нам в этой войне, хоть она и не является твоей? Он почувствовал, как она замедлила шаг, и тоже сбавил ход, чтобы они оказались чуть позади остальных. Август был слишком занят, ведя их по тропе, Грейсон и Крейтон брели, погружённые в свою утрату, Акон нёс спящего Фауста. Никто не смотрел на них. Это был их момент, их разговор, который никто не должен был слышать. Пирелия не ответила сразу. Она шла молча, и он слышал, как она дышит, ровно и спокойно, но чувствовал, что внутри неё всё кипит. Она обдумывала его вопрос, взвешивала каждое слово. Наконец, она подняла руку и медленно, почти торжественно, сняла с головы свою чёрную ведьмовскую шляпу. Светящийся красный амулет и алый язык пламени из шёлка качнулись в воздухе, поймав последние лучи заходящего солнца. Она провела рукой по своим белоснежным волосам, разглаживая их, словно собираясь с мыслями, словно готовясь к чему-то важному. А потом, достав откуда-то из-за пазухи небольшой свёрток, аккуратно развернула его. Это был свиток. Старый, пожелтевший, с обтрепавшимися краями, перевязанный тонкой красной лентой. На нём виднелись следы времени: потёртости, пятна, словно его много раз доставали и прятали, читали и перечитывали. Пирелия бережно развязала ленту, и та, словно живая, скользнула вниз, упав на пыльную землю. Она развернула пергамент, и Люциан увидел строки, выведенные изящным, но твёрдым почерком. Строки, которые горели, словно написанные огнём, словно сама магия впиталась в эти буквы, делая их живыми. —Это пророчество, –тихо сказала Пирелия, и голос её звучал торжественно, как в храме. —Оно было дано мне в Чистилище, в ту ночь, когда я поняла, что должна уйти. Я сидела в своей келье, и вдруг стены стали прозрачными, и я увидела звёзды. И они заговорили со мной. Их голоса слились в эти строки. Оно гласит:

Когда солнце упадёт в объятья тьмы,

И кровь прольётся на пески веков,

Из пепла встанет тот, кто носит пламя в крови,

Чей глаз горит огнём без слов.

Он встретит тех, кто потерял свой свет,

И поведёт их сквозь пылающий предел.

И там, где рухнет древний злой завет,

Найдётся тот, кто смертью смерть одолел.

Не силой кулака, не сталью меча,

Но искрой, что теплится в груди,

Он укажет путь, где тьма горька,

И свет родится из глубин земли.

Пирелия замолчала, и тишина, наступившая после её слов, казалась почти осязаемой. Люциан смотрел на свиток, на эти строки, которые, казалось, пульсировали в сгущающихся сумерках, и чувствовал, как внутри него всё замирает. Каждое слово отзывалось в нём, словно удар колокола. Тот, кто носит пламя в крови–это он. Чей глаз горит огнём–это он. Пророчество было о нём. Он знал это, чувствовал каждой клеткой. —Поэтому, –продолжила она, сворачивая свиток и пряча его обратно, —я и пришла к вам, Люциан Отступник, и стала вашей союзницей. Пророчество привело меня к вам. К тому, кто носит пламя в крови. К тому, чей правый глаз горит огнём. Я искала тебя несколько месяцев, Люциан. Я пересекла пустоши, рисковала жизнью, шла по слухам и легендам. И когда я увидела тебя на балу... когда я увидела этот огонь в твоём глазу... я поняла, что нашла. Она говорила скромно, почти робко, но в её голосе была твёрдость. Твёрдость человека, который знает, зачем он здесь, и не сомневается в своём выборе. И в этом голосе, в этих словах было что-то большее, чем просто вера в пророчество. Была вера в него. Люциан молчал, переваривая услышанное. Пророчество. Оно было о нём. Он знал это, чувствовал каждой клеткой. Пламя в крови, правый глаз, пылающий огнём... Всё сходилось. Но последние строки... Найдётся тот, кто смертью смерть одолел. Кто этот "тот"? И что значит "смертью смерть"? Смерть, побеждённая смертью? Жертва? Он не знал. И это незнание пугало его больше, чем сам Грегор. —Я помогу найти того, кто одолеет Грегора? –переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение. —Кажется, я знаю такого человека. Или лучше сказать получеловека, полупиронита. Пирелия подняла на него удивлённые глаза. В её взгляде читалось любопытство и надежда. —Кого вы имеете в виду? —Геральт, –ответил Люциан, и имя это, произнесённое вслух, показалось ему тяжёлым, как камень. —Пиросудья. Тот, кто двести лет назад был обычным судьёй, вершившим правосудие по законам смертных. А потом заключил сделку с Грегором. Он был первым, кому Грегор отдал долю своей силы. Но забрать её он не может, и я не знаю по какой причине. Но возможно, именно он и есть тот, кто одолеет Грегора, о чём гласит это пророчество. Пирелия задумалась, её красные глаза сузились, словно она пыталась вспомнить что-то, что слышала когда-то давно, в стенах Чистилища. —Значит, мы движемся к этому Геральту? –спросила она. Люциан покачал головой. —Нет. Сначала нам нужно сковать обратно наше оружие, которое было уничтожено во дворце. И как сказал Август, его бывший товарищ поможет нам в этом. Он механик, а Август оружейник. Они хорошо работали вместе когда-то. Без оружия мы не выстоим против Грегора, даже если Геральт окажется тем, кто способен его одолеть. Мы должны быть готовы. Мы должны быть сильны. —Мы пришли, –раздался впереди голос Августа, и Люциан поднял голову. Перед ними открылась небольшая деревня. Она стояла в низине, окружённая невысокими холмами, поросшими редкими кустарниками, и была непохожа на те поселения, что встречались им раньше в пустошах. Дома здесь были не просто из грубо обтёсанных досок, а более основательные, с укреплёнными стенами, с металлическими вставками и странными конструкциями на крышах, напоминавшими антенны или ветряки, которые медленно вращались на вечернем ветру, издавая тихий, мерный скрип. В центре деревни виднелась высокая башня с вращающимся механизмом на вершине, и от неё тянулись провода к ближайшим домам, словно паутина, опутавшая поселение. В воздухе пахло маслом, горячим металлом и ещё чем-то неуловимо знакомым, отчего Август глубоко вздохнул, и его лицо, наконец, расслабилось, словно он вернулся домой после долгих лет скитаний. —Фьеро, –сказал он, и в его голосе послышалась теплота. —Ты не представляешь, как я рад тебя снова увидеть. Они прошли по главной улице деревни, мимо домов, из окон которых на них смотрели любопытные лица. Жители здесь, судя по всему, привыкли к чужакам, но не к таким. Не к воинам в разорванных костюмах, с горящими глазами и механическими руками. Не к женщине с гитарой, излучающей тёмную магию. Не к огромному воину с разрисованным лицом, несущему на спине спящего мага. Но никто не вышел, не задал вопросов. Только дети, игравшие у дороги, замерли, глядя на Акона с его разрисованным лицом и огромным телом, и на спящего Фауста у него на спине. Один мальчик, лет десяти, смотрел на механическую руку Августа широко раскрытыми глазами, полными восхищения и страха одновременно. Август уверенно свернул к одному из домов, стоявшему на отшибе. Он был больше остальных, с высокой трубой, из которой валил густой дым, и с пристроенной сбоку мастерской, стены которой были обиты листами металла, на которых виднелись следы от ударов молота и пятна ржавчины. На двери висела тяжёлая железная ручка в виде шестерни, искусно выкованной и отполированной до блеска. Август не стал стучать, он просто подошёл и трижды ударил кулаком по двери, выбивая какой-то особый ритм, три коротких, два длинных, снова три коротких. Прошло несколько секунд. Потом из-за двери послышались тяжёлые шаги, лязг металла, и дверь открылась. На пороге стоял человек. Он был высок, почти как Акон, но гораздо уже в плечах, с той особенной худобой, которая бывает у людей, проводящих дни и ночи за работой, забывая о еде. Его лицо полностью скрывал тёмный шарф, лишь над ним, из-под широкополой чёрной шляпы, смотрели глаза. Красные, светящиеся, холодные, как у механизма, но в них, когда они увидели Августа, вдруг вспыхнуло тепло. Длинные светло-жёлтые волосы спадали на плечи, неопрятные, словно он давно не знал покоя. На нём был длинный светлый плащ, изношенный и потрёпанный, а под ним тёмный костюм, весь в ремнях, пряжках и креплениях, функциональный, а не декоративный. Белые перчатки на руках подчёркивали его аккуратность, почти хирургическую точность движений. Но самое удивительное было у него за спиной. Там крепился массивный механический ранец, весь в шестернях, цилиндрах и вращающихся деталях, которые тихо гудели, словно живое сердце. Из этого ранца выходила левая рука, полностью механическая, сегментированная, с видимыми соединениями и приводами, с едва заметными следами масла на суставах. В её ладони был встроен энергетический излучатель, светящийся жёлтым, словно готовый в любой момент выпустить заряд. Правая рука выглядела более естественной, но тоже казалась усиленной, модифицированной, на ней виднелись тонкие металлические пластины, вшитые под кожу. —Август! –воскликнул человек, и его голос, несмотря на устрашающий вид, прозвучал тепло и радостно. Глаза его, до того холодные и безжизненные, вдруг засияли, словно внутри них зажгли свечи. —Не может быть, дружище! Сколько лет, сколько зим! —Я тоже рад тебя видеть, Фьеро, –коротко сказал Август, и на его лице, впервые за долгое время, появилась настоящая, искренняя улыбка. Они обменялись крепким рукопожатием, и Фьеро, не удержавшись, хлопнул друга по плечу своей механической рукой, отчего Август слегка качнулся, но улыбка его стала только шире. —Дорогой, кто это? –раздался из глубины дома незнакомый женский голос. Август удивлённо вскинул бровь, и Фьеро, заметив его изумление, довольно усмехнулся. —Ты многое пропустил, оружейник, –сказал он, отступая в сторону и жестом приглашая всех в дом. —Познакомьтесь, это моя жена, Равена. Из комнаты вышла женщина. Она была невысокой, но держалась с уверенностью, которая сразу бросалась в глаза. Длинные чёрные волосы были аккуратно уложены, лицо с резкими, почти хищными чертами обрамляли красные защитные очки, скрывавшие глаза, но не скрывавшие их холодного, оценивающего взгляда. На ней был белый медицинский халат, испачканный чем-то тёмным, то ли кровью, то ли маслом, под ним чёрная рубашка и красный галстук. На поясе висели подсумки и инструменты, а в одной руке она держала чемодан, похожий на медицинский или экспериментальный кейс, с металлическими углами и кожаными ремнями. Особенно выделялась её правая рука: она была в красной перчатке с заметными швами, словно искусственная или подвергавшаяся серьёзным вмешательствам, и пальцы её слегка подрагивали, словно привыкли к более тонкой работе. —Она хирург? –спросил Крейтон, разглядывая странную женщину. Равена повернулась к нему, и, хотя очки скрывали её глаза, было ясно, что она усмехается. Она сняла очки, и под ними оказались такие же красные, светящиеся глаза, как у Фьеро, только более живые, более человеческие. —Когда-то была им, –ответила она, и голос её звучал ровно, без лишних эмоций, но с лёгкой насмешкой. —А теперь я ткачиха. Шью одежду. Хотя навыки хирурга, как видите, никуда не делись. —Одежду? –переспросил Грейсон, и в его голосе впервые за весь день послышался интерес. —Да, –кивнула Равена, переводя взгляд с одного измождённого лица на другое. —Вижу, вам это пригодится. Вы выглядите так, словно только что выбрались из самого пекла. Или из пасти дракона. —Так и есть, –мрачно буркнул Крейтон, поправляя на себе опалённый фрак, от которого остались одни лохмотья. —Так, какими ты судьбами, Август? –спросил Фьеро, возвращаясь к старому другу. Он с явным удовольствием оглядел его с ног до головы и кивнул на механическую руку. —Кстати, я погляжу, мой протез всё ещё славно сидит на тебе. Служит верой и правдой? Август поднял свою механическую руку, сжал и разжал пальцы, и они послушно, без единого скрипа, выполнили команду. —Служит верой и правдой, Фьеро. Ты сделал её на совесть. Но нам нужно кое-что поважнее. Нам бы сковать наше оружие обратно. Оно было уничтожено в битве. –он помолчал, потом добавил, чуть тише: —А насчёт протеза... его стоит немного доработать и смазать. Он уже начинает потихоньку ржаветь и быть менее функциональным. Понимаешь, после той битвы... Фьеро кивнул, и в его глазах мелькнула деловая сосредоточенность. —Это мы поправим. Но сначала... –он обвёл взглядом остальных, задержавшись на спящем Фаусте, которого Акон всё ещё держал на спине, на опалённых костюмах, на усталых, измождённых лицах. —Вы, я смотрю, прошли через ад. Заходите, располагайтесь. Равена, поможешь гостям? —Конечно, –ответила она, жестом приглашая всех в гостиную. Они вошли. Дом внутри оказался просторным, но уютным, с той особенной атмосферой, которая бывает в жилище человека, для которого работа и жизнь слиты воедино. В большой комнате стояли деревянные стол и стулья, на стенах висели чертежи и схемы каких-то механизмов, разложенные в идеальном порядке. В углу тихо гудел небольшой агрегат, подававший, судя по всему, энергию в дом, и его мерное жужжание создавало ощущение покоя и стабильности. На полках стояли книги в кожаных переплётах, стеклянные колбы с разноцветными жидкостями, аккуратно разложенные инструменты. Было тепло, и этот простой, человеческий уют после всего, что они пережили, подействовал на всех почти гипнотически. Грейсон, который всё это время шёл молча, вдруг обратился к Равене: —Раз она ткачиха, –сказал он, кивая в сторону женщины, —то может ли она сшить нам нашу старую одежду? Я, конечно, понимаю, что это звучит странно, но... –он запнулся, не зная, как объяснить. Равена, услышав его, повернулась и, сняв очки, внимательно посмотрела на него. Её красные глаза изучали его лицо, его фигуру, его изорванную одежду. —С радостью, –ответила она. —Мне нужен эскиз вашей одежды, мерки, необходимые ткани и... многое, многое, многое. Но если вы дадите мне хотя бы примерное описание, я смогу воссоздать почти всё. Это моя работа. Я шила для многих в этих краях. И поверьте, я видела вещи и пострашнее. Грейсон облегчённо выдохнул. —Желательно побыстрее сделать оружие, –сказал Август, поворачиваясь к Фьеро. В его голосе прозвучала сталь, та самая, которую он вкладывал в каждый удар молота. —Ибо надвигается зло, и без оружия мы не выстоим. Я помогу тебе в этом, Фьеро. Фьеро усмехнулся, и его красные глаза сверкнули. —Вот это я понимаю. Соскучился по настоящей работе, да? –он хлопнул Августа по плечу. —Идём. Покажешь мне, что там с твоей рукой, и расскажешь, что нужно ковать. А вы, –он обратился к остальным, —располагайтесь. Равена о вас позаботится. Только не трогайте ничего в мастерской. Там всё разложено в определённом порядке. Они ушли в мастерскую, и дверь за ними закрылась с тяжёлым металлическим стуком. Равена оглядела оставшихся. Акон, бережно опустив Фауста на широкий диван, стоял рядом, не зная, что делать, и его большие руки беспомощно висели вдоль тела. Грейсон и Крейтон, скинув пиджаки, сидели на стульях, вытянув ноги, и их лица выражали полное изнеможение. Пирелия пристроилась у окна, положив гитару на колени, и её пальцы уже начали тихо перебирать струны, извлекая едва слышную, успокаивающую мелодию. Люциан стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку, словно видел там что-то, невидимое для остальных. —Итак, –сказала Равена, хлопнув в ладоши, и этот звук заставил всех вздрогнуть. —Кто первый на примерку? Мне нужны эскизы. Люциан, словно очнувшись, подошёл к ней первым. Он вытащил из внутреннего кармана своего изорванного фрака сложенный лист бумаги и протянул его. Лист был помят, но рисунок на нём был выполнен с такой тщательностью, с такой любовью к деталям, что Равена, взяв его, невольно присвистнула. —Вот эскиз моего костюма. И Августа тоже, –сказал он коротко. Равена развернула лист, внимательно изучила его, кивнула. —Через семь часов будет готово, –сказала она чётко, без лишних слов. —А вы пока можете отдохнуть. Вы наверняка проделали долгий путь и выглядите уставшими. Вам нужно набраться сил. Она перевела взгляд на диван, где лежал Фауст. Его лицо было бледным, на лбу запеклась кровь, дыхание было тяжёлым, но ровным. Он спал, и во сне его губы шевелились, словно он продолжал говорить с кем-то. —А этого молодого человека, –Равена кивнула в сторону Фауста, —потом приведите ко мне в комнату. Я вылечу его. Навыки врача никуда не делись. Такие раны нельзя оставлять без внимания. —Он просто уснул, –сказал Акон, поправляя подушку под головой Фауста. —После всего, что случилось... ему нужно отдохнуть. —Отдых–это хорошо, –согласилась Равена. —Но раны нужно обработать, иначе начнётся заражение. Я позову, когда буду готова. Грейсон и Крейтон, услышав, что у них есть несколько часов, переглянулись и, не сговариваясь, направились к дивану. Грейсон лёг, вытянувшись во весь рост, и закрыл глаза. Крейтон сел рядом, прислонившись спиной к стене, и тоже прикрыл веки. Они были измотаны не меньше, чем Фауст, просто держались на чистой воле, на той силе духа, которая не позволяла им сдаться. —Я выйду проветрюсь, –сказал Люциан, направляясь к двери. Пирелия, не говоря ни слова, поднялась и последовала за ним. Она нагнала его уже на улице, когда он отошёл от дома на несколько шагов и остановился, глядя на темнеющее небо, на котором уже загорались первые звёзды. —Люциан, постой, –окликнула она. —Ты что-то скрываешь от меня. Скажи мне. Он обернулся. В её голосе не было требования, не было давления. Только беспокойство и желание помочь. Это было так непривычно, так... тепло, что он на секунду растерялся. В Чистилище никто не спрашивал с такой заботой. Там каждый был сам за себя. —Пройдём в таверну, –сказал он, кивая на небольшое здание в конце улицы, из окон которого лился тусклый, приветливый свет. —Там обсудим. Они вошли внутрь. Таверна оказалась маленькой, но чистой, с несколькими столами, длинной стойкой и очагом, в котором потрескивал огонь, отбрасывая танцующие тени на стены. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и ещё чем-то пряным. Хозяин, седой мужчина с усталыми глазами и морщинистым лицом, молча поставил перед ними две кружки с элем и отошёл в сторону. Было почти пусто: за одним из столов сидел пожилой ковбой, дремавший над своей кружкой, больше никого. Они сели в углу, подальше от света, в тени, где их никто не мог видеть и слышать. Люциан долго молчал, глядя в кружку, словно надеялся найти в ней ответы на все свои вопросы. Пирелия ждала, терпеливо, не торопя, только изредка пригубливая эль. —Помнишь, по дороге сюда у меня началась эта... боль? –наконец сказал он, не поднимая глаз. —Помню. Твой глаз стал красным, –тихо ответила она. —Это не просто боль, –Люциан сжал кружку так, что побелели костяшки. —Это проклятие. Оно живёт во мне с того самого дня, когда я потерял всё. С той ночи, когда демон отнял у меня жизнь. Он не просто оставил меня в живых. Он оставил во мне частицу себя. Он поднял голову, и Пирелия увидела в его глазах, в обоих, такую муку, что у неё перехватило дыхание. Такую боль, которую невозможно описать словами, которую можно только чувствовать. —Его зовут Сагиттар. Он... это моя тьма. Моё пламя. Всё, что сжигает меня изнутри. Годами я сдерживал его. Я думал, что победил. Думал, что он больше никогда не вернётся. Но после того, что случилось во дворце... после того, как я увидел, как рушится всё, что было дорого Фаусту, как гибнут люди, как я не смог защитить их... я сломался. Не полностью, но трещина появилась. И он воспользовался этим. Пирелия слушала, не перебивая. Её лицо было спокойно, но внутри всё сжималось от боли за него. —Он хочет взять надо мной контроль, –продолжал Люциан, и голос его стал глуше. —Он хочет вырваться наружу. И если это случится... я не знаю, что он сделает. Но я знаю одно: его намерения не благие. Он ненавидит всех. Ненавидит меня. Ненавидит вас. Он хочет только разрушать. —Ты сможешь справиться с ним, –твёрдо сказала Пирелия, и её голос прозвучал так уверенно, что Люциан невольно поднял на неё глаза. —Я знаю, что сможешь. Ты сильнее, чем думаешь, Люциан. Ты прошёл через такое, что сломало бы любого. Но ты выстоял. Ты собрал свою банду, ты защищал тех, кто слабее, ты никогда не сдавался. И ты не сдашься сейчас. Она встала, обошла стол и, не спрашивая разрешения, обняла его. Крепко, так, как обнимают самых близких, когда им больно. Её руки обвились вокруг его плеч, её голова прижалась к его груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце–ровно, спокойно, уверенно. —Мы победим его, –прошептала она ему в плечо. —Вместе. Ты не один. Я с тобой. И я не уйду. Люциан замер. Её тепло, её запах, её руки на его спине–всё это было таким невероятным, таким правильным, что он на секунду забыл о Сагиттаре, о проклятии, о войне. Он обнял её в ответ, прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. —Спасибо, –тихо сказал он, когда она отстранилась. —Я... не знаю, что бы я делал без тебя. —Ты бы справился, –улыбнулась она, садясь на своё место. —Ты всегда справляешься. Они просидели в таверне почти шесть часов. Говорили о многом. О Чистилище, о котором Пирелия рассказывала всё новые и новые подробности: о наставниках, которые не знали жалости и учили своих учеников только одному–выживать любой ценой, об учениках, которые сходили с ума от страха и боли, о том, как она, маленькая девочка, пряталась в углу своей холодной кельи, зажимая уши, чтобы не слышать крики тех, кого уводили в подземелья и кто больше никогда не возвращался. Она рассказывала о том, как впервые взяла в руки гитару после того, как создала ее, и как этот инструмент стал её единственным другом, её спасением, её голосом. Люциан слушал, и впервые за долгое время ему казалось, что он может говорить о себе. О пустошах, где он провёл столько лет, о своих первых битвах, о том, как учился контролировать своё пламя, о том, как боль от потери со временем превратилась в ледяную ярость, а потом, благодаря ей, благодаря Пирелии, начала оттаивать. Он рассказывал о том, как впервые встретил Фауста, о том, как они вместе сражались с грифонами Пустоши, о том, как Август потерял свою руку и как Фьеро сделал ему протез. —Ты сказал, что не помнишь своего прошлого, –заметила Пирелия, когда он замолчал. —Но ведь что-то осталось? Какие-то обрывки? Люциан задумался, глядя на огонь в очаге. —Иногда мне снятся сны, –признался он. —В них есть дом. Большой, с белыми колоннами. Есть женщина в светлом платье. Она смеётся, и её смех... он похож на колокольчики. Я знаю, что она была мне кем-то важным. Но кто она, я не помню. Я даже имени её не знаю. —Может быть, это твоя мать? –предположила Пирелия. —Может быть, –кивнул Люциан. —Или сестра. Или... –он запнулся, —жена. Не знаю. Всё, что осталось от той жизни–это боль и этот огонь. Он коснулся своего правого глаза, и пламя в нём на мгновение вспыхнуло ярче. —А ты? –спросил он, чтобы перевести разговор. —Ты говорила, что не помнишь, как попала в Чистилище. Но ведь что-то должно было остаться? Какие-то воспоминания о... нормальной жизни? Пирелия улыбнулась, но улыбка её была печальной. —Помню лес. Зелёный, тёплый, полный жизни. Я бегаю босиком по траве, и листья кружатся надо мной. Солнце пробивается сквозь ветви, и всё вокруг светится. А потом... темнота. И холод. И голоса, которые говорят, что я теперь принадлежу Чистилищу. Иногда я думаю, что тот лес мне просто приснился. Что его никогда не было. Но запах... запах зелени, земли, цветов... он иногда возвращается. И я знаю, что он настоящий. Она замолчала, глядя на огонь, и Люциан видел, как по её щеке скатилась слеза. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. —Мы найдём твой лес, –сказал он. —Когда всё закончится, мы найдём его. И ты снова сможешь бегать по траве босиком. Пирелия посмотрела на него, и в её красных глазах блеснула надежда. —Обещаешь? —Обещаю. Они вышли из таверны, когда на улице уже была глубокая ночь. Небо над деревней было усыпано звёздами, такими яркими и крупными, каких они не видели уже давно, и их холодный свет смешивался с тёплым, жёлтым светом, лившимся из окон. В доме Фьеро тоже горел свет, и, когда они подошли к двери, до них донёсся звук спорящих голосов. —...я говорю, нужно больше меди, иначе не выдержит! –это был Август. —Меди у нас нет, но есть закалённая сталь, она тоже подойдёт! –это Фьеро. —Сталь тяжелее! –возразил Август. —Зато прочнее! Люциан усмехнулся и открыл дверь. В гостиной их встретила Равена. Она стояла посреди комнаты, держа в руках аккуратно сложенную стопку одежды, и её лицо было сосредоточенным и довольным. Увидев Люциана, она подошла к нему и протянула её. —Ваш костюм готов, –сказала она. —Примерьте. Люциан взял одежду. Ткань была плотной, тёмной, с металлическим отливом, и пахла она свежестью и чем-то ещё, неуловимо знакомым, может быть, травами, которыми Равена обрабатывала материал, может быть, дымом, которым она его пропитывала. Он нашёл в доме укромный уголок, переоделся и вышел обратно. Костюм сидел идеально. Чёрный пиджак с ремнями и пряжками, белая рубашка с широким воротником, патронташ с золотыми пулями через грудь–всё было в точности таким, каким он запомнил. Даже шляпа, чёрная, с золотыми украшениями, была точной копией той, что сгорела во дворце. Он повернулся к зеркалу, висевшему на стене, и на секунду замер. Из отражения на него смотрел не тот измученный, уставший человек, который несколько часов назад сидел в таверне. На него смотрел Отступник Люциан. Лидер Пламени Пустоши. Тот, чьё имя наводит ужас на демонов. Тот, кто должен вести своих братьев в бой. —Отлично, –сказала Равена, осматривая его с профессиональным интересом. —Мерки точные. Ткань я использовала ту, что вы указали в эскизе. Должно быть так же удобно, как и старый. Даже лучше, я добавила дополнительную пропитку, теперь ткань более устойчива к огню. —Спасибо, –коротко кивнул Люциан, и впервые за долгое время ему стало легче. Словно вместе с этой одеждой он снова обрёл часть себя. Словно надев её, он снова стал тем, кем должен быть. Рядом уже возились остальные. Грейсон, скинув свой изорванный фрак, надевал чёрную рубашку с закатанными рукавами и кожаные ремни с подсумками, которые Равена воссоздала с удивительной точностью. Крейтон, поправляя на голове шляпу с красной лентой, выглядел почти счастливым, впервые за весь день на его лице появилось подобие улыбки. Акон, которому Равена сшила новую набедренную повязку с фиолетовыми и золотыми орнаментами, и повязку на голову с перьями, довольно улыбался, ощупывая ткань, и что-то тихо напевал на своём языке. Даже Август, выйдя из мастерской на минутку, получил своё пальто,тёмно-зелёное, с золотыми вставками, в точности такое, какое он носил, и его механическая рука, казалось, задвигалась легче, когда он надел его. —Спасибо, Равена, –сказал он, и в его голосе слышалась искренняя благодарность. —Ты нас просто спасла. —Это моя работа, –пожала плечами женщина. —А теперь, если вы не против, я займусь вашим раненым. Он уже проснулся, и ему нужна помощь. Она подошла к дивану, где Фауст, открыв глаза, сидел, прислонившись к спинке. Его лицо было бледным, но он уже пришёл в себя, и его глаза, обычно яркие и живые, сейчас смотрели устало, но с интересом. —Пойдёмте, молодой человек, –сказала Равена, протягивая ему руку. —Я обработаю ваши раны. Фауст послушно встал и, слегка пошатываясь, пошёл за ней в другую комнату. Там, в небольшой, но чистой комнате, пахнущей травами и чем-то ещё лекарственным, она усадила его на кушетку и принялась за работу. Осторожно, ватным тампоном, смоченным в травяном настое, она очистила раны на его лбу и щеке, обработала их мазью из сосновой смолы и прополиса, которую готовила сама, а потом наклеила полоски тонкой, пропитанной целебным составом ткани, подобие пластыря, которое она изготавливала из хлопка и специальных смол. —Вы лечили многих? –спросил Фауст, пока она работала. —Многих, –ответила Равена, не отвлекаясь. —В пустошах врачи на вес золота. А те, кто умеет лечить магией, вообще редкость. Я же обычный доктор. Или была им, пока не вышла замуж и не переключилась на ткачество. —Почему переключились? –поинтересовался Фауст. Равена на секунду замерла, потом продолжила обрабатывать его раны. —Потому что от войны не убежишь, но можно найти дело, которое приносит радость. Лечить я умею, и когда нужно, лечу. Но шить... шить я люблю. Это моё. Это то, что я делаю для себя, а не для кого-то. А война... война забирает слишком много. У вас, я смотрю, тоже есть своя война. —Есть, –тихо сказал Фауст. —И она только начинается. —Тогда берегите себя, –посоветовала Равена, накладывая последнюю полоску. —И берегите своих друзей. Такие, как вы, редко встречаются в этих краях. Люди, которые готовы идти до конца ради друг друга–это большая редкость. —Спасибо, –сказал Фауст, вставая. —Через пару дней шрамы затянутся, –сказала она. —А пока старайтесь не мочить лицо. И постарайтесь больше не попадать в такие передряги. —Постараюсь, –усмехнулся Фауст, но в его усмешке не было веселья. Они вернулись в гостиную, где всех уже ждал накрытый стол. Равена, несмотря на усталость, успела приготовить ужин: тушёное мясо с овощами, свежий хлеб, какой-то пирог с ягодами и, конечно, крепкий кофе, который так ценили в этих краях. Всё это было расставлено на столе с такой заботой, с такой любовью, что у многих перехватило дыхание. —Садитесь, –сказала она, жестом приглашая всех к столу. —Вы, наверное, голодны. Голодны они были зверски. За весь день во рту не было ни крошки. Поэтому даже Акон, который обычно ел немного, накинулся на еду с такой жадностью, что Грейсон, сидевший напротив, усмехнулся. —Не торопись, друг, –сказал он. —Никто у тебя кусок не отнимет. Мы все здесь свои. —Извини, –пробормотал Акон, прожёвывая огромный кусок мяса. —Просто... давно так не ел. Духи сегодня были особенно добры ко мне, но они не накормят. —Равена, вы просто волшебница, –сказал Август, с наслаждением жуя. —Я и забыл, что такое домашняя еда. В пустошах мы привыкли к сухому пайку и тому, что удастся подстрелить. —Это не магия, –улыбнулась Равена, садясь рядом с мужем. —Это просто умение. И хорошие продукты. Фьеро, кстати, привозит их из города. —Не привозит, а добывает, –поправил Фьеро, отрезая себе кусок пирога. —Честным трудом. Ну, почти честным. Иногда приходится обменивать свои изобретения на продукты. Люди в городе ценят хорошую работу. —Я знаю, что ты там добываешь, –усмехнулась Равена. —Но пока ты не приносишь в дом ничего опасного, я не жалуюсь. —А что он добывает? –спросил Крейтон, поднимая глаза от тарелки. —Детали, –ответил Фьеро, и в его голосе послышалась гордость. —Для моих машин. Без них я как без рук. А с ними... с ними я могу творить чудеса. Вы даже не представляете, что можно сделать из старого металлолома, если знать, как. —Ты всегда мог творить чудеса, –сказал Август, поднимая кружку с кофе. —За Фьеро! —За Фьеро! –подхватили остальные. Фьеро, смущённый, но довольный, поднял свою кружку. —За старых друзей, –сказал он. —И за новых. Они выпили. За столом стало шумно. Грейсон, который обычно был молчалив, вдруг начал рассказывать историю о том, как они с Крейтоном однажды попали в засаду грифонов Пустоши и чудом спаслись, используя свои когти и револьверы. Он рассказывал с такими подробностями, с таким юмором, что даже Люциан несколько раз улыбнулся. Крейтон, слушая, качал головой и добавлял подробности, которые Грейсон почему-то упускал. Акон смеялся своим низким, раскатистым смехом, и от этого смеха, казалось, даже стены дома вибрировали. Фауст, успевший отдохнуть, рассказывал о своём детстве, о том, как родители учили его магии, о том, как он впервые призвал огонь и чуть не спалил библиотеку, и все смеялись, представляя эту картину. Даже Люциан, который обычно держался в стороне, несколько раз улыбнулся, слушая эти истории. —А ты, Пирелия? –спросил Август, поворачиваясь к ней. —Как ты оказалась в этой компании? Расскажи нам. Пирелия, отложив вилку, задумалась. —Это долгая история, –сказала она. —Но, если коротко, пророчество привело меня к вам. К Люциану. И теперь я здесь. —Пророчество? –переспросил Крейтон, насторожившись. —Какое пророчество? —О том, что Отступник Люциан укажет путь к тому, кто сможет одолеть Грегора, –ответила Пирелия, не вдаваясь в подробности, но её голос звучал уверенно. —И кто же это? –спросил Грейсон, откладывая нож и внимательно глядя на неё. —Геральт, –сказал Люциан, и все замолчали. —Пиросудья? –удивился Фауст. —Тот самый, который был судьёй, а потом стал... этим? Который носит маску и чьи глаза горят огнём? —Да, –кивнул Люциан. —Грегор отдал ему часть своей силы, и, возможно, именно в этом наш шанс. Возможно, Геральт–ключ к победе. —Но как мы его найдём? –спросил Август. —Он исчез задолго до распада нашей банды. Никто не знает, где он. О нём ходят легенды, но никто не видел его уже больше. —Не зря же мы добыли проводник, –твёрдо сказал Люциан. —Когда восстановим оружие. Без него мы даже не сможем подойти к Грегору. Без оружия мы мишени. —Оружие будет готово к утру, –сказал Фьеро, переглянувшись с Августом. —Мы почти закончили. Осталось доделать последние детали. Закалка займёт ещё пару часов, но к рассвету всё будет готово. —Отлично, –кивнул Люциан. —Тогда завтра выступаем. Ужин подходил к концу. Все были сыты и, казалось, впервые за долгое время спокойны. Равена, собрав со стола, приготовила всем место для сна. В соседней комнате были разложены матрасы и одеяла, набитые сухой травой, от которой пахло летом и покоем. —Ложитесь, –сказала она. —Вам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день. Грейсон и Крейтон, не заставляя себя упрашивать, отправились в комнату и почти сразу уснули. Акон, пожелав всем спокойной ночи, последовал за ними. Фауст, чувствуя, что силы ещё не вернулись, тоже ушёл, но перед этим благодарно кивнул Равене. Люциан, прежде чем лечь, вышел на улицу. Стояла глухая ночь, звёзды сияли ярко, и воздух был пропитан запахом пыли и травы. Он стоял, глядя на тёмное небо, и думал о том, что сказала ему Пирелия. О том, что он не один. О том, что она верит в него. О том, что, возможно, есть надежда. —Люциан, –раздался сзади тихий голос. Он обернулся. Пирелия стояла на пороге, в своей чёрной шляпе, с гитарой за спиной. Её белые волосы серебрились в лунном свете, и она казалась пришелицей из другого мира. —Не хочешь спать? –спросил он. —Не хочется, –ответила она, подходя ближе. —Может, сыграю тебе что-нибудь? Тихим, чтобы никого не разбудить. Она села на крыльцо, положила гитару на колени и начала играть. Это была та самая мелодия, что она играла в саду. Тихая, печальная, но полная надежды. В ней слышался шум леса, шелест листьев, пение птиц, и Люциан закрыл глаза, представляя тот лес, о котором она говорила. Люциан сел рядом, и они долго сидели молча, глядя на звёзды и слушая музыку. Потом, когда последний аккорд затих, Пирелия зевнула. —Пора спать, –сказала она, вставая. —Спокойной ночи, –ответил Люциан. —Спокойной ночи. Она ушла в дом, а Люциан ещё некоторое время сидел на крыльце, глядя в темноту. Потом, наконец, поднялся и направился в гостиную. Там, в комнате, где спали остальные, было тихо. Грейсон и Крейтон, укрывшись одеялами, спали без задних ног, их дыхание было ровным и спокойным. Акон лежал на боку, его мощная грудь мерно вздымалась, и во сне он что-то бормотал на своём языке. Фауст, свернувшись калачиком, спал у стены, его лицо в свете луны казалось ещё бледнее. Люциан лёг на свободный матрас и закрыл глаза. Но сон не шёл. Он лежал, слушая, как тихо гудит где-то в мастерской механизм, как постукивают шестерни, и думал о том, что будет завтра. О том, что они найдут Геральта. О том, что, возможно, он действительно сможет одолеть Грегора. И о том, что Сагиттар, затаившийся в глубине его сознания, ждёт своего часа. —Ты думаешь, что сможешь меня победить? –раздался в голове голос. —Думаешь, что эти люди помогут тебе? Они слабы. Они боятся. Они отвернутся от тебя, как только узнают правду. —Заткнись, –мысленно ответил Люциан. —Я не дам тебе выйти. —Ты уже дал. Сегодня. Твой глаз стал красным. И завтра он станет красным снова. И снова. И снова. Пока ты не устанешь. Пока не сдашься. А ты сдашься, Люциан. Ты всегда сдаёшься. Вспомни ту ночь. Вспомни, что ты сделал. Вспомни их лица. —Я не сдамся, –прошептал Люциан вслух, чувствуя, как по лицу течёт холодный пот. Ха-ха-ха-ха... Посмотрим. Голос затих, но Люциан знал, что он не ушёл. Он всегда здесь. Всегда ждёт. Он перевернулся на другой бок и закрыл глаза, заставляя себя не думать. Сон пришёл не сразу, но пришёл. Тяжёлый, без снов. В мастерской горел свет. Фьеро и Август, скинув пиджаки, работали у наковальни. Воздух был раскалённым, пахло металлом и маслом. Механическая рука Фьеро, встроенная в его ранец, работала с ювелирной точностью, удерживая раскалённую заготовку, пока Август, сжимая в своей здоровой руке тяжёлый молот, выковывал новое лезвие для когтей Грейсона. —Ещё немного, –сказал Фьеро, разглядывая заготовку. —Добавим хрома, и будет прочнее старого. Я нашёл хороший сплав, который должен выдержать любую нагрузку. —Старое было сделано из особой стали, –возразил Август, вытирая пот со лба. —Её уже не найти. Та сталь добывалась в горах, которые теперь принадлежат Грегору. —Найду, –уверенно сказал Фьеро. —Я знаю одно место. Есть старый рудник к северу отсюда, там ещё могли остаться запасы. Но это потом. Сейчас главное восстановить то, что у нас есть. Он опустил заготовку в воду, и та зашипела, окутавшись облаком пара. —Слушай, Август, –сказал Фьеро, когда пар рассеялся. —Мне нужно тебе кое-что показать. Моя работа, которая длится уже пять лет. Она почти завершена, но с твоей помощью думаю, мы справимся. Август удивлённо поднял бровь. —Что это ты такое сооружаешь? Я думал, ты занимаешься только мелкими механизмами. Фьеро, не отвечая, подошёл к занавесу в глубине мастерской и отодвинул его. Август замер. Перед ним, на специальном постаменте, стоял робот-андроид. Ростом с человека, с телом, напоминающим женское, но полностью механическим. Голова его была самой странной: вместо лица–конструкция из перекрещенных планок, образующих крест, с встроенными круглыми светящимися элементами, красными и синими, выполнявшими роль глаз. Сверху торчали мелкие детали, похожие на антенны или сигнальные модули. В целом голова выглядела как смесь светофора. Шея короткая, почти отсутствует, голова крепится прямо к корпусу. Торс выполнен из гладкого металла с тёплым оттенком, сегментирован, как у манекена. В центре корпуса встроены круглые индикаторы. Грудная часть плоская, механическая, но на ней расположены два круглых модуля–красный и синий, которые светятся и создают ощущение “технологической груди”. Руки длинные, тонкие, полностью механические, с чёткими шарнирами. Пальцы детализированы, подвижны. На предплечьях красно-белые полосы, как предупреждающая разметка. Одна рука вытянута вперёд, вторая поднята вверх с раскрытой ладонью. —Это... что это такое? –с удивлением спросил Август, обходя конструкцию вокруг. —Машина-андроид, –ответил Фьеро, и в его голосе прозвучала гордость. —С телом женщины. Я создал её ради правопорядка и справедливости. Представь: в пустошах, где нет закона, где каждый сам за себя, появится тот, кто не знает страха, не знает усталости, не знает жалости к преступникам. Она будет патрулировать дороги, защищать слабых, наказывать виновных. Она станет символом порядка в этом хаосе. Август подошёл ближе, рассматривая детали. Он заметил, что некоторые части, особенно на голове, выглядели... знакомо. —Фьеро, –сказал он, нахмурившись. —Эти детали... они что, с ближайшей станции? Со светофоров? Фьеро замялся. —Ну... можно сказать, я их позаимствовал. На время. Они же всё равно там никому не нужны. Станция заброшена уже лет десять. —Ты украл светофоры? –Август не мог сдержать усмешки. —Я их использовал для благого дела! –возразил Фьеро. —И вообще, это не кража, это... реквизиция. Во имя справедливости. И потом, я собираюсь вернуть их, когда найду замену. Август покачал головой, но в глазах его плясали весёлые искорки. Он ещё раз оглядел андроида и вдруг заметил кое-что, что заставило его замереть. —Фьеро, –сказал он медленно. —А почему у неё... грудь? Фьеро покраснел. Даже под шарфом было видно, как его щёки залились краской. —Ну... у меня остались эти детали, –пробормотал он. —Я не знал, куда их приспособить, и... они же круглые, подошли по форме... и вообще, это техническое решение, а не... —Техническое решение? –переспросил Август, и его плечи затряслись от сдерживаемого смеха. —Фьеро, ты встроил в андроида, который должен нести правосудие, детали от светофора в виде женской груди? —Это функциональные модули! –взвился Фьеро. —Красный–сигнал тревоги, синий–режим патрулирования! Они не для того, что ты подумал! Они подают сигналы! Это световые индикаторы! —Я ничего не подумал, –сказал Август, но его смех прорвался наружу. —Ох, Фьеро, ты гений. Ты просто гений. Только ты мог додуматься до такого. Фьеро, видя, что друг смеётся, а не осуждает, тоже расслабился и усмехнулся. —Ладно, признаю, выглядит немного... странно. Но работает! Я её уже тестировал. Она может поднять до полутонны, разгоняется до скорости лошади, а её энергетический излучатель... —Тот же, что у тебя в руке? –догадался Август. —Усовершенствованный, –кивнул Фьеро. —Вдвое мощнее. Я встроил его в её правую руку. Пока только прототип, но если доработать... Если добавить ещё один излучатель в левую руку, она сможет защищать целые кварталы. —Тогда давай доработаем, –сказал Август, засучивая рукава. —Покажи мне все узлы. Расскажи, что уже сделано, а что ещё нужно. Они с энтузиазмом принялись за работу, разбирая и собирая механизмы, подкручивая шестерни, проверяя соединения. Прошло уже около двух часов, когда Фьеро вдруг насторожился. —Тихо, –сказал он, поднимая руку. Август замер. —Ты слышишь? Фьеро кивнул. Из дома, из гостиной, доносились тихие, осторожные шаги. Кто-то ходил там, где все должны были спать. Шаги были крадущимися, неуверенными, словно человек пытался не шуметь, но не очень умело. —Я проверю, –сказал Фьеро, откладывая инструмент. —Может, кто-то проснулся и решил перекусить. Равена всегда оставляет что-нибудь на столе. Или кто-то из ваших просто не может уснуть. Он вышел из мастерской, прошёл через коридор и заглянул в гостиную. Там было пусто. Но шаги доносились с кухни. Фьеро бесшумно двинулся дальше, стараясь не шуметь. Его механическая рука, та, что с излучателем, уже начала тихо жужжать, накапливая энергию. Он заглянул за угол и замер. На кухне, у стола, стоял Люциан. Но это был не тот Люциан, которого Фьеро видел несколько часов назад. Его глаза горели алым, оба, и в них не было ничего человеческого. В правой руке он сжимал большой кухонный нож, и лезвие тускло поблёскивало в свете ночника. Его лицо было бледным, искажённым, и он смотрел куда-то в пустоту, словно видел там что-то, чего не было. Фьеро медленно, стараясь не делать резких движений, поднял руку, наводя излучатель на спину Люциана. Жёлтый свет в ладони разгорался, готовый в любой момент выстрелить. Его сердце билось где-то в горле, но рука была твёрдой. —Опусти нож, Люциан, –сказал он тихо, но твёрдо. —Мне бы не хотелось крови в моём доме. Люциан медленно повернулся. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость и... страдание? Он поднял нож, готовясь к броску. —Фьеро, твою мать, что ты творишь?! –раздался сзади голос Августа. —Это ведь Люциан, а не какой-то вор! Опусти руку! —Твой дружок хотел зарезать нас, –сквозь зубы процедил Фьеро, не опуская руки. —Посмотри на его глаза! Август подошёл ближе, заглянул в лицо Люциана, и его глаза расширились. —Люциан... твой глаз... –прошептал он. —Он красный. Оба. Боже... —Ха-ха-ха-ха... –раздался голос, но это был не голос Люциана. Он был глубже, злее, в нём звучала древняя, нечеловеская злоба. —Ты думал, что избавился от меня, Отступник? Думал, что сможешь вечно держать меня взаперти? —Сагиттар... –выдохнул Август, и его лицо побледнело. —Это ты... —Конец всего сущего приближается, –продолжал голос, и губы Люциана двигались, произнося слова, которые он сам не хотел говорить. —Никто из вас не выживет. Все вы погибнете от рук Грегора. И я буду смотреть, как вы горите в его пламени. Как горит этот мир. Как горит всё, что вы любите. Он поднял нож выше, готовясь броситься на Фьеро и Августа. Фьеро уже начал нажимать на спусковой механизм, когда Люциан вдруг замер. Его лицо исказила судорога, он схватился свободной рукой за голову и издал такой душераздирающий крик, что у Августа волосы встали дыбом. —НЕТ! –заорал Люциан, и в этом крике было всё: ярость, боль, отчаяние и воля. —Я НЕ ПОЗВОЛЮ! УБИРАЙСЯ! Я НЕ ОТДАМ ТЕБЕ НИЧЕГО! Нож выпал из его руки и со звоном упал на пол. Люциан упал на колени, сжимая голову руками, и его тело била крупная дрожь. Алое в его глазах начало медленно угасать, уступая место голубому. Несколько секунд он стоял на коленях, тяжело дыша, его пальцы вцепились в волосы, словно он пытался удержать что-то, что рвалось наружу. Потом поднял голову. Его глаза были голубыми. Оба. —Август? –прошептал он, оглядываясь. —Что... что произошло? Как я здесь оказался? Я был в гостиной... я лёг спать... а потом... Август и Фьеро переглянулись. —Ты... ты пришёл на кухню, –медленно сказал Август, подходя ближе. —С ножом. Ты хотел... ты был не в себе. Твои глаза горели красным. И ты говорил. Голосом, который не был твоим. —Сагиттар, –прошептал Люциан, и его лицо стало пепельно-серым. —Он... он взял надо мной контроль. Я не сдержал его. Я... —Мы видели, –тихо сказал Фьеро, опуская руку с излучателем. —Я... прости, Люциан. Я хотел выстрелить. Я думал... —Ты правильно сделал, –перебил его Люциан, поднимаясь на ноги. —Если я снова потеряю контроль... если я начну убивать... ты должен остановить меня. Любой ценой. Не раздумывай. Не жалей. —Никто никого не будет останавливать, –твёрдо сказал Август. —Мы что-нибудь придумаем. Ты справлялся с ним годами, справишься и сейчас. Мы найдём способ. —Я больше не уверен в этом, –Люциан покачал головой. Он поднял с пола нож и положил его на стол, стараясь не смотреть на лезвие. —Я... я лучше побуду один. На улице. Чтобы никому не навредить. —Люциан, не надо, –начал Август. —Останься. Мы можем помочь. Фьеро, может, есть какой-то механизм... —Нет, –голос Люциана был твёрдым, но в нём слышалась такая боль, что Август невольно замолчал. —Я не могу рисковать. Если Сагиттар снова возьмёт контроль... он может убить кого-то. Может убить... –он запнулся, и Август понял, кого он имел в виду. Пирелия. Та, кто спит сейчас в соседней комнате, ничего не подозревая. —Я не переживу этого. Лучше я буду один. Пока не разберусь, что делать. Он направился к выходу. На пороге обернулся. —Август... –сказал он тихо. —Никому не говори об этом. Пожалуйста. Для меня это... позор. Я не хочу, чтобы они знали. Не хочу, чтобы она знала, что сейчас произошло. —Люциан... –Август хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. —Я справлюсь, –сказал Люциан, но в его голосе не было уверенности. —Я должен. Он вышел из дома. Дверь за ним закрылась тихо, но этот звук показался Августу оглушительным. Фьеро подошёл к другу и положил руку ему на плечо. —Он справится, –сказал он, но в его голосе слышалось сомнение. —Такие, как он, не ломаются. Они слишком упрямые для этого. —Я знаю, –ответил Август, глядя на закрытую дверь. —Но... я боюсь, что в этот раз всё может быть иначе. Я никогда не видел его таким, даже после того, как мы расстались. Он помолчал, потом вздохнул. —Ладно. Пойдём доделывать. Нам нужно закончить оружие до утра. Пусть у него будет хотя бы это. Они вернулись в мастерскую. Механизмы гудели, искры летели из-под молота, но мысли Августа были далеко. Он смотрел на андроида, на его светящиеся глаза, на его поднятую руку, и думал о том, что иногда даже самые сильные люди не могут справиться с тьмой внутри себя. Люциан шёл по пустынной улице деревни. Было тихо, только ветер шуршал сухой травой, да где-то вдалеке лаяла собака. Звёзды над головой казались холодными и равнодушными. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался на окраине, у старого, давно высохшего колодца. Там он остановился и опустился на землю, прислонившись спиной к шершавым доскам. Он был опустошён. Внутри него, там, где ещё недавно теплилась надежда, теперь была только пустота. Он снова потерял контроль. Снова позволил тьме вырваться наружу. И если бы Фьеро не оказался на кухне, если бы он не успел... Люциан закрыл глаза, пытаясь не думать об этом. Но мысли лезли в голову, тяжёлые, липкие, как смола. Он не хотел, чтобы от него снова все отвернулись и ушли, как в тот роковой день. Он помнил этот день. Помнил, как его братья, те, кто клялись быть с ним до конца, смотрели на него с ужасом. Помнил, как они отступали от него, шепча: Монстр... он монстр. Помнил, как уходили, оставляя его одного в пыли и пепле, как их тени растворялись в рассветном тумане, а он стоял на коленях и смотрел им вслед, не в силах произнести ни слова. А главное–он не хотел навредить Пирелии. Если Сагиттар возьмёт контроль в тот момент, когда она будет рядом... если он поднимет руку на неё... Люциан знал, что этого он не переживёт. Это сломает его окончательно. Он скорее убьёт себя, чем позволит этой твари прикоснуться к ней. Он должен защитить её. Даже если для этого придётся уйти. Даже если придётся быть одному. —Ты думаешь, что сможешь убежать от себя? –раздался в голове голос Сагиттара. Теперь он был тихим, почти ласковым, и от этого становилось ещё страшнее. —Ты думаешь, что, если уйдёшь, я не смогу тебя найти? Я всегда с тобой, Люциан. Я часть тебя. И я никуда не уйду. —Заткнись, –прошептал Люциан, сжимая кулаки. —Ты слаб, –продолжал Сагиттар, и в его голосе зазвучало презрение. —Ты всегда был слаб. Ты думал, что сможешь меня победить? Ты всего лишь человек, Люциан. Жалкий, ничтожный человек, который пытается играть в героя. Но герои не выживают. Герои умирают. Или становятся чудовищами. —Я не стану чудовищем, –сказал Люциан, но его голос дрогнул. —Уже стал, –усмехнулся Сагиттар. —Ты просто не хочешь этого признавать. Ты носишь моё пламя в своём глазу. Ты пользуешься моей силой. Каждый раз, когда ты сжигаешь своих врагов, ты пользуешься мной. Без меня ты ничто. Просто охотник с разбитым сердцем и пустыми руками. —Я не просил эту силу, –прошептал Люциан. —Но ты принял её. Ты принял её в ту ночь, когда всё потерял. Ты был готов на всё, лишь бы выжить. Лишь бы отомстить. И я дал тебе эту возможность. Я дал тебе огонь. Я дал тебе ярость. Я дал тебе жизнь. А теперь ты хочешь от меня отказаться? Ты хочешь запереть меня снова, как зверя в клетке? —Да, –твёрдо сказал Люциан. —И буду запирать, сколько смогу. —Сколько сможешь, –повторил Сагиттар, и в его голосе зазвучала насмешка. —А что, если ты не сможешь больше? Что, если в следующий раз, когда ты будешь рядом с ней, с твоей ведьмой, я вырвусь на свободу? Что, если я убью её? Прямо на твоих глазах. А ты будешь смотреть, смотреть её глазами, чувствовать, как её кровь стекает по твоим рукам, и не сможешь ничего сделать. Ты будешь внутри, а я буду снаружи. И она будет звать тебя, а ты не сможешь ответить. —НЕТ! –закричал Люциан, вскакивая на ноги. —Я не позволю! Я лучше умру! —Ты уже позволил, –тихо сказал Сагиттар. —Ты позволил мне выйти сегодня. Ты позволил мне взять нож. И если бы не твой приятель, я бы уже зарезал их всех. И её тоже. Сладкую, нежную Пирелию. Ты представляешь, как она будет кричать, когда я войду в её комнату? Как она будет звать тебя на помощь, а ты будешь сидеть внутри, смотреть её глазами и не сможешь пошевелить и пальцем? Люциан упал на колени, сжимая голову руками. Он чувствовал, как тьма внутри него растёт, как Сагиттар плетёт свою паутину, опутывая его сознание. —Я... я не дам тебе... –прошептал он, но голос его был слабым. — Уже дал, –повторил Сагиттар. —Ты уже дал. И ты дашь снова. Потому что ты слаб. Потому что ты человек. А люди слабы. Они боятся. Они сдаются. И ты сдашься. Рано или поздно. И тогда я выйду. И я сделаю всё, что обещал. И даже больше. Люциан сидел на земле, прижавшись спиной к колодцу, и смотрел на звёзды. Они казались ему теперь не холодными и равнодушными, а насмешливыми. Они смотрели на него сверху, и в их мерцании ему чудился смех Сагиттара. —Я не сдамся, –прошептал он, но слова эти были пустыми. Он сам не верил в них. Он должен нести это бремя. Пусть его и будут ненавидеть. Пусть отвернутся. Пусть даже Пирелия... даже она узнает правду и отвернётся от него. Он должен защитить их. Даже если для этого придётся уйти навсегда. Он лидер Пламени Пустоши. Великой банды Техаса. Он должен нести это бремя. Пусть оно сожжёт его дотла. Пусть он превратится в пепел. Но он не позволит тьме погубить тех, кто ему дорог. Никогда. Люциан поднялся на ноги и, пошатываясь, пошёл прочь от деревни, в темноту пустоши. Его шаги были нетвёрдыми, но он шёл, не оглядываясь, вперёд, в темноту, где, как ему казалось, его ждёт только смерть. Звёзды над головой всё так же холодно мерцали, ветер шуршал сухой травой, и где-то далеко-далеко, на краю света, занималась заря–бледная полоска света на горизонте, которая возвещала о начале нового дня. Новый день начинался. Но для Люциана этот день был началом конца. Он шёл, и в его голове, тихо, как шёпот, звучал голос Сагиттара. Скоро, Отступник. Скоро. Твоя воля слабеет. Твоя любовь сломит тебя. И тогда я выйду. И тогда этот мир узнает, что такое настоящий огонь. Скоро.