Глава 16

Ночь. Комната предпоказа была меньше, чем зал совещаний, — и от этого опаснее. Без трибуны и флагов: только стол, экраны и свет, режущий глаза после тёмных коридоров. Здесь не вдохновляли. Здесь проверяли, выдержит ли конструкция нагрузку. Гейл стоял у стены, скрестив руки. Не для удобства — чтобы не втянуться. Чтобы оставаться снаружи, насколько это вообще возможно. Боггс сидел ближе к столу, вытянув ногу, будто в любой момент мог подняться и сказать: хватит. Крессида — напротив экранов, с планшетом, собранная, холодная.Не режиссёр. Мастер сборки. — Ладно, — сказала она. — Пойдём с комментариями. Она нажала на сенсор, не дожидаясь ответа. Экран ожил. Восьмой развернулся аккуратно, почти стерильно. Дым ложился слоями, как его учили. Камни падали в нужной последовательности. Люди в кадре были живыми — ровно настолько, чтобы не мешать истории. Боль — дозированной. Гейл смотрел без выражения. Он уже видел это. Не с экрана — с крыши, сквозь пыль и грохот. Теперь видел, как из этого сделали рассказ. У него непроизвольно напряглась челюсть — и он осознанно заставил себя этого не показывать. — Здесь пауза, — сказала Крессида, не поднимая глаз. — Полсекунды. Пусть вдохнут, прежде чем заговорит голос. Голос пошёл. Его. Ровный. Сдержанный. Будто он говорит не о разрушенном дистрикте, а о погоде. Так звучал Гейл Хоторн для Панема — ровно, надёжно. Не он. Его удобная версия: без крови на руках и без вопросов в глазах. Без надрыва. Человек, которому верят, потому что он не просит. Гейл поморщился. Почти незаметно. Он помнил эту запись. Один дубль. Без эмоций. — Не играй, — сказала тогда Крессида. — Ты и есть правда. Он ненавидел это. — Хорошо ложится, — заметил Боггс. — Чётко. Без истерик. — Поэтому и работает, — ответила Крессида. — Люди устали от крика. Экран сменился. Госпиталь. Дети. Руки. Глаза. Голос Китнисс — тихий, почти домашний. Потом — вспышка. Разрыв. Обрушение. Гейл сжал челюсть. Он знал это место. Знал, кто там был. И знал, кого в кадре больше нет в живых. — Вот здесь, — Крессида остановила воспроизведение. — Здесь пустота. Слишком аккуратная. Как если бы из кадра убрали не шум, а что-то живое. Она ткнула стилусом в экран. — Здесь нужен голос. Не имя. Не уточнение. Просто — голос. — Женский, — добавила она после паузы. — Не Сойки. Другой. Гейл сразу понял, о ком речь. — Мур дала бы идеально точный комментарий, — продолжила Крессида спокойно, без нажима. — Без лозунгов. Без пафоса. Просто: что произошло и почему это важно. Контраст. После удара — не ярость, а ясность. Она пожала плечом. — Но Койн не дала согласия. — Не жалоба. Факт. Гейл почувствовал знакомое, сухое раздражение. Не к Крессиде — к системе, которая решает, кому разрешено быть живым. — Потому что она сейчас не «кадр», — сказал он. — Да, — кивнула Крессида. — И потому что слишком живая. Её могли бы захлестнуть эмоции. — И потому что если она заговорит, — вставил Боггс, — люди начнут спрашивать не то, что им сейчас нужно спрашивать. — Он сделал короткую паузу. — А вопросы о Капитолии нам сейчас ни к чему. Гейл посмотрел на экран. На стоп-кадр. На аккуратно смонтированную пустоту там, где он снова видел Эмили, летящей от взрыва. Плечо отозвалось глухой болью уже почти привычной. Его не тошнило. Его не трясло. Просто внутри было холодно. Людей снова переводили в разряд полезного. Просто теперь — под правильным флагом. И он знал: если они этого не сделают, победит Капитолий. Это и было самым мерзким. — Тогда я возьму это на себя, — сказала Крессида. Гейл повернул голову. — Ты? — Да. Мой голос. Спокойный. Женский. Без лица в кадре. — Она подняла планшет. — Это не идеально. Но лучше, чем пустота. Боггс кивнул. — Сработает. — Комментарии Гейла и Боггса держат структуру, — продолжила Крессида. — А мой голос сгладит удар. Создаст ощущение… заботы. Гейл усмехнулся коротко. — Заботы. — Людям нужно так это слышать, — ответила она. Без оправданий. Экран снова пришел в движение. Его голос. Голос Боггса. Теперь — её. Спокойный, точный, без надрыва. Гейл слушал и чувствовал двойственность, от которой не было выхода: презрение к тому, что он делает — и ясное понимание, что иначе всё рухнет. — Оставляем так, — сказал он наконец. — Думаю лучше уже не получится. Крессида только кивнула. — Тогда выпускаем ночью. К утру оно уже будет жить само. Боггс поднялся. — Я сообщу Койн. Гейл остался у стены, глядя на чёрный экран, где больше не было ни Восьмого, ни людей. Только отражение. Он знал: завтра этот ролик станет чьей-то надеждой. Чьей-то яростью. Чьим-то поводом взять оружие. И он знал — в этом списке будет и его голос. Он уже был частью этой цепочки. Они сидели над книгой уже не первый час — …их методичкой по войне: толстый переплёт, затёртые углы, пометки на полях. Не из-за названия и не из-за авторитета, а из-за практичности. Асимметричная война. Давление на тыл. Победа не числом, а истощением воли. Боггс листал медленно, основательно — как человек, привыкший проверять не идеи, а их выносливость. — Здесь много правильного, — сказал он, задержав палец на абзаце. — Про страх. Про то, что его нельзя гасить сразу. Только направлять. Он говорил не как теоретик и не как ученик. Как офицер, который видел, что происходит, когда страх пытаются «отменить». Гейл пробежал глазами строки и хмыкнул. — Они все пишут одно и то же, — сказал он. Не споря — констатируя. — Будто война — это задача. А не люди. Будто, если правильно разложить переменные, всё обязательно сойдётся. Боггс поднял взгляд поверх страниц. — А ты считаешь, не сойдётся? Вопрос был задан спокойно. Проверочно. Гейл пожал плечами. — Сойдётся, — ответил он. — Но не так, как в книге. Здесь всегда есть кто-то, кого в расчётах нет. И именно он потом всё ломает. Или выигрывает. Боггс закрыл книгу. Не резко. Без спора. Как человек, который услышал то, что хотел услышать. В комнате повисла короткая, рабочая тишина — та самая, в которой война ещё кажется теорией, а не телами. И именно в этот момент экран вспыхнул без предупреждения. Не тревогой. Не сигналом. Просто светом — резким, навязчивым, как если бы кто-то внезапно включил лампу в тёмной комнате. Гейл рефлекторно поднял голову. Боггс уже тянулся к пульту, но остановился на полпути. Поздно. Капитолий. Это было понятно сразу. Не по символике — по качеству картинки. Слишком чисто. Слишком гладко. Слишком уверенно в себе. На экране появилось лицо Цезаря Фликермана. Гейл почувствовал, как в теле включается знакомый режим — не злость и не страх. Холодная готовность. Как перед выстрелом. Как перед тем, как решить, куда именно бить. — Ну конечно, — тихо сказал Боггс. — Специальный выпуск. Гейл промолчал. Фликерман сиял — здоровый, ухоженный, идеально вписанный в кадр. Его улыбка была той самой, отработанной, которая годами заставляла людей забывать, что они смотрят на смерть в прямом эфире. — Нетрудно догадаться, кто будет гостем, — добавил Боггс. Гейл уже знал. И всё равно, когда камера сменила план, он на секунду задержал дыхание. Пит Мелларк. Не тот Пит, которого он помнил. Не пекарь с сильными руками и упрямым подбородком. Не тот, кто держался прямо даже на арене. Этот был сломан. Худой — слишком. Лицо осунувшееся, будто с него сняли всё лишнее и не остановились. Под глазами — тени, не от недосыпа, а от боли, которая не уходит даже во сне. Руки дрожали мелко, постоянно — как у человека, который давно не чувствует себя в безопасности даже сидя. Он держал спину прямо не от силы — от привычки терпеть. И каждый раз, прежде чем ответить, будто проверял, можно ли ему говорить. Его одели красиво. Загримировали. Подобрали костюм. Это только подчёркивало остальное. — Чёрт… — выдохнул Боггс. Не сочувственно. Фактом. Гейл смотрел молча. Он видел искалеченное тело. Видел, как Пит сидит слишком аккуратно — так сидят, когда каждое движение отдаётся болью. Видел, как он моргает чуть чаще нормы. И всё равно внутри не поднималось ничего, кроме глухого напряжения. Фликерман задал пару дежурных вопросов. Пит отвечал ровно. Слишком ровно. Как человек, которому объяснили, что будет, если он собьётся. Потом — вопрос. Про Китнисс. Про агитационные ролики. Плечи Гейла напряглись сами собой. — Они её используют, — сказал Пит. Голос был тихий. Спокойный. Это было хуже крика. — Чтобы подстегнуть повстанцев. Скорее всего, она не понимает, что происходит на самом деле. Что поставлено на карту. Гейл сжал челюсть. Используют. Не понимает. Слишком удобно. Он слышал это не как зритель. Как человек, который видел монтажную. Стол Койн. То, как слова подбирают, а детали выбрасывают. Фликерман наклонился ближе. — Может быть, ты хочешь ей что-нибудь сказать? Гейл понял, что будет дальше, за долю секунды до того, как Пит поднял взгляд. Прямо в камеру. Прямо к ней. — Да, хочу, — сказал Пит. — Не будь дурой, Китнисс. Думай своей головой. Гейл резко выдохнул через нос. Звук вышел короткий, злой. — Тебя хотят превратить в оружие, которое уничтожит человечество, — продолжал Пит. — Используй своё влияние, чтобы остановить войну. Пока всё не зашло слишком далеко. Что-то внутри Гейла сдвинулось. Не разорвалось — именно сдвинулось. С неприятным щелчком. — Спроси себя, — говорил Пит, — доверяешь ли ты людям рядом с тобой. Знаешь ли ты, что происходит на самом деле? И если нет — узнай. Экран погас. Герб Панема. Тишина. Плотная. Рабочая. Такая, в которой не принято сразу говорить. Боггс первым отвёл взгляд. — Они его ломают, — сказал он наконец. — Медленно. Публично. Гейл всё ещё смотрел на чёрный экран. — Нет, — ответил он ровно. — Они его используют. Он разжал пальцы, только сейчас заметив, что сжимал край стола. — Но это ничего не меняет. Он сказал то, что им было нужно. Боггс посмотрел на него внимательно. — Он выглядит как человек, которого держат под прицелом. — Мне плевать, как он выглядит, — жёстко сказал Гейл. — Он сказал именно то, что от него ждали. Чётко. Без сбоев. Он повернулся к Боггсу. — Это не бред под пытками. Это сценарий. Боггс помолчал. — Он мог верить в это. Гейл усмехнулся — коротко, без радости. — В этом и проблема. Он замолчал. И в этой паузе пришло неприятное, колкое осознание. Пит говорил опасно близко к правде. Китнисс действительно использовали. Ролики действительно собирали как оружие. Койн действительно решала, кому говорить, а кому — молчать. Гейл видел это каждый день. И не имел права сказать вслух. — Если люди начнут сомневаться сейчас, — сказал он жёстко, — мы проиграем. Не Сноу. — А если не начнут? — спокойно спросил Боггс. Гейл посмотрел на него. — Тогда мы победим, — сказал он. — А потом будем делать вид, что это были “ошибки”. Боггс долго молчал. — Ты понимаешь, что он бьёт точно? — сказал он наконец. — По тем трещинам, которые у нас уже есть. — Понимаю, — ответил Гейл. — Именно поэтому его надо заткнуть. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неудобные. Гейл отвернулся. Перед глазами всё ещё стоял Пит: дрожащие руки, спокойный голос, правильные слова. И злость Гейла была не потому, что Пит ошибался. А потому, что он говорил то, что Гейл видел сам — и всё равно выбирал идти дальше. Телебраслет Боггса оповестил о срочном совещании. — Пойдем, — сказал он. Гейл кивнул. Экран остался тёмным. А война стала на шаг сложнее. Зал у Койн был освещён слишком ярко. Не празднично — хирургически. Белый свет резал глаза и не оставлял тени, в которых можно было спрятать усталость или боль. За столом сидели все, кто должен был сидеть. И одно пустое место давило сильнее остальных. Китнисс не было. Эмили была. Один символ — отсутствовал. Другой ресурс — доставили. Гейл увидел её сразу — не потому, что искал, а потому что невозможно было не увидеть. Она не пересаживалась из коляски. Даже не делала вид, что собирается. Сидела прямо, слишком прямо, как будто позвоночник держался не мышцами, а упрямством. Руки лежали на подлокотниках — лёгкие, неподвижные, будто их положили туда отдельно. Грудь поднималась рывками. Каждый вдох давался с задержкой, как будто тело сначала спрашивало разрешения. Лицо — сероватое, с восковым оттенком. Губы сухие. Под глазами — не тени, а впадины. Она выглядела не больной. Она выглядела уже пережившей это. Он видел таких на охоте зимой: когда зверь ещё стоит, но уже на последнем издыхании. Только здесь добычей оказалась доктор Мур, и все делали вид, что это нормально. Плутарх говорил, листая планшет, словно перед ним был обычный отчёт. Фульвия сидела рядом, напряжённая, с выпрямленной спиной, как будто правильная осанка могла удержать ситуацию от распада. Крессида стояла у стены, скрестив руки, — в этом помещении ей было неуютно, и она этого не скрывала. Боггс — напротив Койн, молчаливый, собранный. Все делали вид, что коляска в зале совещаний — это нормально. Что доктор Мур выглядит так, как и должна выглядеть после “активного восстановления”. Гейл почувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое тепло. Не вспышка. Не ярость. Тлеющее. Опасное. — Китнисс и Финник не видели эфир из Капитолия, — сказал Плутарх, не поднимая головы. — Полностью? — уточнила Койн. — Да, — ответила Фульвия. — Ни записи, ни фрагмента. Даже намёка. В зале повисла пауза. Гейл понял, к чему всё идёт, раньше, чем Койн заговорила. — Так и должно остаться, — сказала она. — Ни слова Сойке. Ни сейчас, ни позже. Любая утечка будет считаться саботажем. Я не буду разбираться, случайно это вышло или из жалости. Фульвия дёрнулась. — Президент… — начала она осторожно. — Есть риск, что она узнает от кого-то ещё. Солдаты, техники… — Солдаты знают, что им нужно молчать, — перебила Койн. — А техники не задают вопросов, на которые не хотят слышать ответы. Она обвела зал взглядом — медленно, выверенно. — Китнисс Эвердин — не просто человек. Она — актив. Символ, да. И у символа должен быть контур управления. Иначе он начинает жить против нас. Вот оно. Не безопасность. Не забота. Управляемость. — Если она узнает о Мелларке сейчас? — продолжила Койн. — Она не расплачется. Она не сломается. Она сделает то, что всегда делает. Плутарх вздохнул. — Она пойдёт действовать, — сказал он. — Устроит сцену. Потребует вытащить его. Или… — он замялся, — просто уйдёт. — Или сорвёт график, — добавила Фульвия тихо. — А мы только начали попадать в цель. Койн кивнула. — Именно. А каждая её неконтролируемая реакция — это десятки лишних тел. Не абстрактно. Конкретно. Гейл слушал — и понимал, что соглашается. Не потому что это правильно. Потому что это логично. Если Китнисс сорвётся — погибнут другие. Не она. Другие. А Пит сейчас был главным фактором взрыва. Он перевёл взгляд на Эмили. Она смотрела прямо перед собой. Не на Койн. Не на Плутарха. Не на него. В одну точку — как человек, который удерживается только потому, что знает: если позволит себе закрыть глаза, может не открыть их снова. Её пальцы дрогнули. Едва заметно. И вот тогда злость в Гейле поднялась выше.Тихая. Хищная. — Сойка сорвётся — люди полезут за ней, — сказал Гейл. — А мы не вытянем. Все повернулись к нему. — Если она узнает сейчас, — продолжил Гейл ровно, — мы потеряем контроль. Не над ней — над ситуацией. А Пит… — он сделал паузу, подбирая слово, — сейчас оружие Капитолия. И очень удачное. И Китнисс этого не понимает. Койн смотрела на него внимательно. — Хорошо, — сказала она. — Тогда переходим к следующему пункту. Она нажала на сенсор, и на экране появился маршрут. — Ответный ход будет быстрым, — сказала Койн. На экране не “появился” маршрут — он уже был открыт. Как приговор, который просто зачитывают. — Вылет в Двенадцатый. Завтра. Съёмочная команда. Сойка. Сопровождение. Гейл уже видел это. — Солдат Хоторн, — добавила она, не глядя на него. — Вы — в группе. Он кивнул автоматически. — И доктор Мур, — закончила Койн. Гейл резко посмотрел на Эмили. И на секунду не смог представить, как они собираются это сделать. Как этот мешок с костями, стянутый кожей и упрямством, будут грузить в планолёт. Как она выдержит перепады давления. Вибрацию. Посадку. Камеры. Холод Двенадцатого. Как она вообще выдержит ещё один день. Эмили медленно повернула голову — будто почувствовала его взгляд. Их глаза встретились. В её взгляде не было просьбы. Была готовность. И это было хуже. — Она вылет переживёт? — спросил Гейл. Вопрос прозвучал глухо. — Конечно, — ответила Койн. — Её состояние контролируется. Гейл сжал челюсть. Контролируется. Конечно. Койн встала. — И ещё, Хоторн. Она подошла ближе и протянула ему браслет. Его телебраслет. Металл холодно лег на ладонь. Холод был знакомый. Такой же, как у замка. Как у того, что фиксирует: теперь ты не просто рядом — ты под учётом. — Экстренные совещания, — сказала Койн. — Круглый доступ. Вы показали, что умеете быть полезным, когда ситуация выходит за рамки сценария. Она задержала взгляд на его лице. — Теперь вы внутри процесса. Официально. Гейл застегнул браслет. Щелчок прозвучал слишком громко. Он посмотрел на Эмили ещё раз. Злость внутри него больше не тлела. Она начала искать куда вырваться. Койн задержала их у выхода. Не жестом — взглядом. — Хоторн, — сказала она, уже поднимаясь. — Отведите доктора Мур в палату. Потом зайдёте к Битти. Он ждёт. Это прозвучало как пункт расписания. Как будто Эмили — не человек, а строка между двумя задачами. Гейл кивнул. — Президент, — сказал он и, прежде чем успел передумать, добавил: — Разрешите привести к ней братьев. Койн остановилась. Медленно повернула голову — не к нему, а к Эмили. Смотрела внимательно, с тем самым профессиональным интересом, с каким оценивают механизм, который повёл себя не по инструкции — и оказался полезнее. — Они переживают, — продолжил Гейл ровно. — И это мешает им учиться. И ей — тоже. Он не сказал «дети». Не сказал «семья». Сказал так, как здесь понимают: через пользу. Койн улыбнулась. Не широко. Не тепло. Но достаточно, чтобы это выглядело как согласие. — Разумеется, — сказала она. — Контакт с близкими стабилизирует. Иногда. Её взгляд задержался на лице Эмили. — Вам повезло, доктор Мур, — добавила Койн. — Не у всех здесь ещё остались те, кто переживает. Эмили ничего не ответила. Даже не кивнула. Просто сидела — слишком прямо, слишком собранно, как человек, который знает: любое движение будет прочитано неправильно. Гейл развернул коляску. Коридоры Тринадцатого были одинаковыми — и в этом заключалась их жестокость. Здесь не существовало «пути обратно». Только вперёд: одинаковый свет, одинаковый пол, одинаковые двери. Колёса каталки шли ровно, почти бесшумно. Гейл толкал её молча. Не потому что не знал, что сказать. Потому что любое слово сейчас звучало бы лишним. Эмили молчала дольше, чем он ожидал. Потом — резко, без вступлений: — Кому ты рассказал? Гейл не сразу понял вопрос. — Кому ты рассказал, — повторила она. — О вчерашнем. Голос был хриплый, но злой. Не слабый — злой. Она не смотрела на него: смотрела прямо перед собой, будто разговаривала не с человеком, а с фактом. Он не остановился. Не замедлил шаг. — Никому, — сказал он. Коротко. Без паузы. Пальцы Эмили сжались на подлокотнике. — Даже Боггсу? — Даже ему. Молчание. Потом — тише, с нажимом: — Почему? Вот здесь он всё-таки посмотрел на неё. Прямо. Без жалости. — Потому что ты не просила, — сказал он. — И не делай вид, что ты единственная, кого здесь ломают. Слова были жёсткими, но в них не было удара — только граница. Эмили резко повернула голову. Глаза — тёмные, злые, настороженные. — Я не играю в жертву, — сказала она. — Я тоже, — ответил он. — Поэтому и молчал. Они ехали дальше в тишине. Но это была уже другая тишина. Не пустая. Общая. Гейл чувствовал это почти физически: что-то сдвинулось. Не в сторону близости — в сторону взаимного знания. Он видел её привязанной ремнями и не использовал это. Она видела его вспышки, его злость, его опасные паузы — и тоже молчала. Не договор. Факт. Общая линия, которую никто из них не собирался пересекать. — Братьев пустят сегодня, — сказал он через пару шагов. — Я сейчас их приведу. Эмили кивнула один раз. — Спасибо, — сказала тихо. Без эмоций. Как говорят, когда принимают решение, а не услугу. У двери палаты Гейл нажал на сенсор. — Отдыхай, — сказал он. — Насколько это здесь вообще возможно. Эмили усмехнулась краем губ. — Ты сначала сам попробуй. Дверь закрылась. Гейл задержался на секунду — ровно на одну, лишнюю. Потом развернулся и пошёл к лифту. Злость внутри него больше не тлела вхолостую. Теперь у неё было направление. Гейл привёл их сам. Не потому что не доверял охране — потому что Тринадцатый умел выполнять приказы и ломать людей между строк. Лиана шла рядом, осторожно прижимая к груди свёрток. Дэниэль спал, тёплый и тяжёлый, как единственное, что здесь не требовало объяснений. Сэм рвался вперёд — пружинный, громкий, с взглядом, который цеплялся за угрозы и сразу искал, куда ударить. Мэтт держался рядом — не как старший, а как якорь. Тихий, собранный. Сэм мог бы разогнаться — но не при нём. — Она там? — спросил Сэм слишком резко. — Там, — ответил Гейл. — И вы делаете то, что она попросит. Поняли? Сэм дёрнул плечом. Мэтт кивнул. Дверь в палату открылась с мягким шипением, которое Гейл ненавидел: звук, будто воздух решает за тебя. Запах ударил первым: антисептик, пластик, тёплый металл ламп — и тонкая, сладковатая примесь питания, которая вчера пахла унижением сильнее, чем кровь. Эмили сидела на кровати. Прямо. Слишком прямо. Не потому что так удобно — потому что иначе рассыплется. Лицо — собранное, ровное, как маска, которую нельзя уронить. Увидев их, она подняла уголки губ. Правильно. Слишком правильно. Сэм сделал шаг — и споткнулся об эту правильность, как о невидимую стену. — Эм… — выдохнул он и тут же сжал кулаки. Мэтт подошёл медленнее. Он смотрел на сестру так, как смотрят на дом после пожара: цел ли каркас. Лиана остановилась у стены и чуть качнула свёрток. Дэниэль не проснулся. — Привет, — сказала Эмили. — Идите сюда. Всё нормально. “Нормально” прозвучало как приказ себе. — Посещения — десять минут, — сказал голос. Медсестра стояла у тумбочки, складывая что-то на поднос с демонстративной аккуратностью. Она смотрела на Эмили — не как на человека. Как на предмет, который нужно удерживать в нужном положении. — Вам уже пошли навстречу, доктор Мур, — продолжила она. — Надеюсь, вы это цените. Сэм дёрнулся всем телом. — Какую ещё… — начал он. Мэтт положил ладонь ему на запястье. Тихо. Надёжно. Сэм замолчал на вдохе. Эмили коснулась руки Мэтта — быстро, благодарно, почти незаметно. — Всё хорошо, — сказала она ровно. Медсестра усмехнулась краем губ. — Если пациент сотрудничает, лечение идёт быстрее. А не так, как… вчера. “Вчера” она произнесла с паузой — как нажим. И затем поправила ремешок на руке Эмили — резко, как наказание. Она дрогнула и тут же вернула лицо на место. Гейл увидел это. Запах антисептика на секунду стал гарью. Лампа — вспышкой. Мир сузился до её пальцев на ремне — и до желания схватить виновного и встряхнуть так, чтобы из головы вылетело удовольствие. Он вдохнул коротко, жёстко. Не сейчас. Не здесь. Но злость уже подняла голову. Эмили терпела. И это бесило сильнее всего. Китнисс бы не стерпела. Она бы сделала из этого сцену — и победила бы в ней. А Эмили сидела и выдерживала, будто выносливость — это единственный доступный ей способ сопротивления. Гейл шагнул вперёд и встал между ними так, что у медсестры не осталось выбора, кроме как отступить. — В коридор. Сейчас. Один приказ. Без повышения. Без эмоций. Медсестра подняла глаза. Сначала — на телебраслет. Потом — на нашивку. Потом — на его лицо. — Это медблок, рядовой… — В коридор. Пауза длилась меньше секунды. Лиана прижала Дэниэля чуть крепче. Мэтт не шевельнулся. Сэм сделал полшага вперёд — и остановился, потому что Мэтт снова коснулся его руки. Медсестра сглотнула и вышла. Гейл закрыл дверь. Щелчок прозвучал громче, чем должен был. Он повернулся к палате — не к Эмили, к ним. — Десять минут, — сказал он. — Потом я зайду. Если кто-то войдёт — молчите. Нажимаете кнопку. Всё. Он показал на панель коротко, по-военному. Сэм кивнул резко. Мэтт — тихо. Эмили смотрела на него пристально: не просьба. Готовность. И злость под кожей. — Я рядом, — добавил он. — За дверью. Лиана подошла ближе и молча положила ладонь Эмили на плечо — на секунду. Так, как касаются тех, кто держится из последних сил. Гейл вышел в коридор. Медсестра стояла у стены с видом “вы не имеете права”. Он не дал ей открыть рот. — Ещё раз — и рапорт уйдёт наверх, — сказал он тихо. Она дёрнулась. — И вы не прикасаетесь к ней без необходимости. Не “поблажка”. Не “сотрудничество”. Вы лечите. Не давите. — У нас есть… — У вас есть обязанности, — отрезал он. — И президент Койн не любит, когда её ресурс ломают не по плану. Слово “ресурс” он произнёс намеренно — их языком. Медсестра побледнела. Не от страха — от понимания. Гейл задержал взгляд на её бейдже ровно настолько, чтобы это стало предупреждением. — Я вас запомнил, — сказал он. — Не заставляйте меня вспоминать. Она кивнула. Быстро. — Поняла. — Хорошо. Он развернулся и вошёл обратно. В палате было тихо. Сэм сидел на краю стула, как на пружине. Мэтт стоял ближе к кровати — будто сам себе охрана. Лиана качала Дэниэля. Эмили говорила вполголоса — коротко, ровно, правильно. Когда Гейл вошёл, она подняла взгляд. Не спросила “что ты сделал”. Не сказала “спасибо”. Её глаза просто фиксировали факт: линия проведена. Гейл подошёл ближе и, не глядя на остальных наклонился и сказал так тихо, чтобы слышала только она: — Больше так не будет. Эмили выдохнула. Не слезами. Не слабостью. Просто — воздухом, который держала слишком долго. — Сидите, — сказал он уже всем. — У вас ещё есть время. Мне надо идти. Он оставил их в палате — Лиану, мальчишек и этот маленький спящий свёрток — как остров человеческого среди белых стен. И вышел. Пошёл к лифту — туда, где его ждал Битти. Злость после эфира Пита никуда не делась. Она просто нашла точку приложения. И это было опаснее. Обед в столовой был таким же, как всегда в Тринадцатом: ровные линии, ровные лица, ровная еда, от которой не требовали вкуса — только функции. Ложки стучали о миски глухо, будто кто-то заранее выключил всё, что могло напоминать о жизни. Гейл вошёл поздно. Не нарочно — просто так вышло. Китнисс он увидел сразу: в привычном углу, спиной к стене. Как на дереве — так, чтобы видеть выходы. Он сел напротив. — Битти не отпускает, — сказал он ровно. — Никакой охоты. Сегодня. Правда была наполовину. Битти действительно не отпустил. Но главная причина сидела у него под рёбрами: он сам не был готов выходить наверх — туда, где воздух слишком честный. Китнисс подняла глаза коротко, без “почему”. — Ладно, — сказала она. И тут же повернула голову: — Финник! Финник поднялся почти мгновенно — как человек, которому достаточно одного сигнала. Подошёл легко, красиво, будто мир по-прежнему был сценой, а не бункером. — Что? — спросил он. — Пойдёшь со мной наверх? В лес, — сказала Китнисс. Не просьба. Решение за две секунды. — Конечно, — ответил Финник так же просто. Китнисс вернулась к еде, будто просто переложила вес с одной ладони на другую. И вот это было хуже всего. Заменили. Как нож, который затупился. Взяли другой. Гейл опустил взгляд в миску и заставил себя жевать. Тёплое снаружи, холодное внутри. — Всё нормально? — спросила Китнисс спустя минуту, не поднимая головы. — Да, — ответил он сразу. Ложь вышла ровно, как команда. Без усилия. И это было хуже любого чувства: значит, он уже умеет. Ужин отличался не атмосферой — Тринадцатый не умел “по атмосфере”. Запахом. Овощи, тушённые с олениной. Настоящее мясо. Не из пайка. Плотный, тёмный запах, который не мог принадлежать бункеру. Он пах лесом, кровью и тем, что кто-то всё-таки вышел наверх и вернулся. Китнисс добыла. Она сидела за столом рядом с Финником. Не близко — просто рядом. Рабочее “рядом”, которое у них легко становилось привычным. Гейл сел напротив. Финник посмотрел на него быстро и спокойно — как на человека, которого можно заменить, не ломая схему. Китнисс подвинула к нему миску. — Это… нормально, — сказала она, будто извиняясь за вкус. — Пахнет отлично, — ответил Гейл. Он ел молча, и каждый кусок был как упрямое напоминание: она может добывать. Она может вести. Она может обходиться без него, если надо. После еды Китнисс поднялась первой. — Пойдём, — сказала она Гейлу, не глядя. — Проводишь. Финник остался у стола, не вмешиваясь, как человек, который знает: это не его разговор. Коридор после столовой был слишком светлым. Шаги гулко отдавались от пола — как в медблоке. На секунду у Гейла сжалось горло от этого совпадения. — Что там было на совещании? — спросила Китнисс. Вот оно. Вопрос простой. Прямой. И Гейл уже знал, что должен сделать. — Ничего нового, — сказал он. Слова легли гладко. Китнисс замедлила шаг. — Ты врёшь. Не обвинение. Метка. Как “там ловушка”. Она не повысила голос. Просто отметила. Гейл удержал выражение — так же, как удерживал его перед экраном. — Маршруты. Съёмки. Следующие вылеты, — сказал он. Правда. Часть. Остальное — под нож. — Про Пита говорили? — спросила она. У Гейла напряглась челюсть. В груди поднялось тлеющее — знакомое. — Нет, — сказал он. Ещё одна ложь. И снова — без усилий. Китнисс остановилась у двери отсека Е. Сенсор мигнул. — Ладно, — сказала она. Не потому что поверила. Потому что умела ждать. — Завтра я всё равно выйду наверх, — добавила она. — В Двенадцатый. С тобой или без. Мне надо… — она замялась, — мне надо чувствовать, что я ещё что-то могу. — Можешь, — сказал Гейл. И именно поэтому тебя держат в руках. Он проглотил это. — Спокойной, — сказала Китнисс и нажала на сенсор. — Спокойной, — ответил он. Дверь закрылась. Гейл остался в коридоре на секунду — ровно на одну, лишнюю. Смотреть было некуда, кроме белой панели. И только тогда внутри ударило тупое, тяжёлое: она так легко обошлась без него. Так же легко, как он только что обошёлся без правды. Он развернулся и пошёл к своему блоку. На каждом повороте тело тянуло свернуть не туда — к медблоку. К лифту. К палате. Шаг влево — Эмили. Шаг вправо — его отсек. Он сжал пальцы так, что ногти впились в ладонь. Не сейчас. И сделал шаг вправо. Гейл дошёл до отсека как до укрытия после боя — не думая о дороге, только отмечая углы, двери, расстояния. Хейзел встретила его в проёме — без “где был”, как будто научилась читать сына по шагам. Пози сидела на нижней койке, поджав ноги, и что-то рассказывала — быстро, увлечённо, как дети говорят, когда удерживают мир словами. Голос тонкий, настойчивый, упрямый. Домашний. Из Двенадцатого. Из того, что осталось под пеплом. — …и потом он сказал, что завтра мы можем— Она говорила про графики и обещанный кусок хлеба “за хорошее поведение”, про какого-то солдата, который дал ей на минуту подержать фонарик. Про всё сразу. Гейл слушал — и не слушал. Внутри клокотало, как кипит вода под крышкой: тихо, но неумолимо. Перед глазами стоял экран. Пит. Голос Цезаря. Белая жижа. “Ресурс”. Мур — слишком прямая. Китнисс, которая сказала “ладно” и позвала Финника. Слова Пози били не смыслом — звуком. Каждая фраза стучала по нервам, не давая тишине закрыться. И вдруг — щёлкнуло. — ХВАТИТ, — рявкнул он. Голос вырвался сам: грубый, слишком громкий для узкой комнаты. Слишком взрослый. Слишком военный. Пози замерла. Глаза стали огромными. Она не заплакала — сначала просто застыла, как будто не поверила. А в Гейле мгновенно включилось другое: стыд — резкий, горячий. — Пози… — сказал он, и голос сразу сел. — Я не… не на тебя. Он шагнул ближе — и остановился: слишком поздно. Слова уже ударили. — У меня был день тяжелый, — выдавил он, стараясь звучать ровно. — Это не ты. Поняла? Пози кивнула слишком быстро. Так кивают те, кто учится быть удобным, чтобы не получить. Хейзел молчала. Просто смотрела на него — долго, внимательно. Не осуждая. И не защищая Пози словами, потому что слова не нужны, когда мать видит: её сын сейчас опасен не для других — для себя. — Иди, — сказала она тихо. Одно слово. Как приказ и как спасение. Он хотел оправдаться ещё раз — сказать, что всё нормально, что он держит себя в руках. Но Хейзел уже присела к Пози, положила ладонь ей на плечо, наклонилась, чтобы их лица были на одном уровне. Пози выдохнула — будто отпустило. Гейл отвернулся. Дверь ванной закрылась слишком резко. Тесно. Пахнет хлором и влажным бетоном. Он включил воду и сунул руки под ледяную струю, словно пытался смыть не грязь — кровь, которой не было, но которая всё равно чувствовалась. Плеснул водой в лицо. Ещё. Ещё. Сердце било так, будто он бежал. В зеркале — его лицо. Только чужое: напряжённые скулы, тёмные глаза. Лицо человека, который держит крышку над кипящим котлом и знает, что крышка тонкая. Ты рявкнул на ребёнка. Мысль сидела гвоздём. Он умывался, пока кожа не начала гореть от холода. Остыть. Но злость не остывала. Она просто меняла направление — становилась тише, чище. Как нож, который протёрли и убрали обратно. Ему нужно было поговорить. Не с Хейзел — она поймёт слишком быстро. И от этого станет ещё хуже: придётся признать, что он ломается. Не с Боггсом — тот смотрит, как на инструмент. Не с Китнисс — он только что выбрал ложь. В голове всплыли холодные пальцы Эмили. Её “спасибо” без ожиданий. Взгляд — без просьбы. Он даже не заметил, как принял решение. Вышел из ванной, не глядя на Пози. — Я выйду, — сказал он. — Иди, — ответила Хейзел, словно знала маршрут по одному его голосу. И добавила тише: — Только… не ломай себя совсем, Гейл. Это прозвучало не как просьба, а как признание: трещины уже видны. Он кивнул — и ушёл. Ночные коридоры были особенно ровными: одинаковый свет, одинаковый пол, одинаковые двери. Из-за этого любой выбор казался преступлением: шаг в сторону — и ты уже нарушил порядок. У медблока пахло сильнее — антисептик, пластик, тёплый металл ламп. Запах ударил в голову и на секунду снова стал гарью: как там, в палате, когда чужие пальцы дёрнули её за ремень. У двери палаты он не постучал. Просто коснулся сенсора. Замок щёлкнул. Эмили лежала полусидя. Бледная, восковая, но глаза — живые, слишком живые для того, кого “восстанавливают”. На тумбочке — поднос с пустыми тарелками. Лампа делала её черты резче, чужероднее. Она подняла голову — и сразу напряглась. Гейл понял, как он выглядит: злой. Дёрганый. Слишком большой для этих белых стен. Слишком громкий даже молча. — Хоторн? — хрипло сказала она. — Ты пропустил мой ужин. Её губы дрогнули краем улыбки — попытка разрядить воздух. — Меня сегодня кормили опять с ложки. Медбрат. Я чуть не укусила его из принципа. А потом… — она скривилась, — снова заставили пить белую жижу. На вкус как облизать стену. Гейл не ответил. Он подошёл и взял её за руку. Пальцы холодные, почти невесомые. Дрожат — мелко, упрямо, будто дрожь стала единственным, что тело ещё может позволить себе без наказания. Он закрыл глаза. Не потому что не хотел смотреть. Потому что боялся заговорить тем же голосом, которым рявкнул на Пози. Он держал её руку, как держат канат над пропастью. Молчание растянулось. Эмили не выдержала первой. Вдохнула глубже и сказала уже без шутки: — Вы неправы, что не говорите Китнисс о Пите. Спокойно. Почти профессионально. Но голос всё равно ломался от слабости. — От этого она не станет “управляемее”, — продолжила она. — Она станет злой. И хуже всего — непредсказуемой. Узнает и сделает шаг без расчёта. Потому что это Китнисс. Гейл открыл глаза. — Приказ, — сказал он глухо. И услышал, как это звучит: оправдание. — Койн… — Я знаю, — перебила Эмили мягко. Не спором — пониманием. — Приказы бывают умные. А бывают удобные. Удобные всегда ломают что-то важное. Он сжал её пальцы чуть крепче, будто проверяя: она настоящая, не монтаж. — Ты говоришь так, будто тебе плевать, — выдохнул он. — Мне не плевать, — ответила она тихо. — Мне просто нельзя тратить силы на то, что не изменит исход. Я выбираю то, что могу сказать точно. И от этого “точно” ему стало легче. В её голосе не было просьбы, не было ожиданий, не было “спаси”. Она не тянула из него обещания. Не делала его нужным из жалости. Ему вдруг стало ясно: рядом с ней он не обязан быть символом. Ей от него ничего не нужно — кроме присутствия. — Спасибо, что ты приходишь, — сказала Эмили, и это прозвучало так, будто ей трудно произнести именно это. — И… за медсестру. За то, что ты это остановил. Гейл промолчал. “Не за что” было бы ложью. Он сделал это не из благородства. Он сделал это потому, что в нём проснулся зверь. Эмили снова вдохнула — глубже, будто собиралась на прыжок. — Тебе лучше уйти, — сказала она. — Сегодня ночью мне введут протокол. — Какой? — спросил Гейл слишком резко. — “Протокол М-13”, — ответила она почти буднично. Будничность была защитой: если назвать страшное термином, оно становится меньше. — Экспериментальная смесь: анаболические пептиды, стимуляторы кроветворения, нейропротектор. Поднимет тонус, снимет спазмы, стабилизирует давление. Запустит восстановление там, где организм уже не тянет. Она говорила, и Гейл понял: она проговаривает это не ему — себе. Чтобы страх стал формой. — На клеточном уровне… принудительная перезагрузка, — продолжила Эмили. — Ускорение деления, синтез белка, ремонт микроповреждений. Мышцы прибавят немного. Ткани начнут “лататься”. Внутренние органы восстановятся совсем чуть-чуть, процент-два, но иногда этого хватает, чтобы не упасть дальше. Её пальцы дрожали в его ладони, как провода под током. — Цена? — спросил он. Эмили усмехнулась хрипло. — Будет хуже кормления. Озноб. Тахикардия. Тошнота. Ломка. Мурашки под кожей — будто тебя выворачивают. И мозг будет думать, что ты умираешь, потому что тело резко сменит режим. И так три-четыре часа подряд. Злость снова поднялась — уже не на медсестру. На систему, которая называет это милостью. — И это… тебе дадут? — спросил Гейл. — Дадут, — повторила Эмили сухо. — Препарата мало. Койн оказала милость. Милость в виде ампулы. Она выдохнула. — Я должна быть на ногах завтра. Для вылета. Для камеры. Для “ресурса”. Поэтому и выписали. Гейл сжал её руку сильнее — осторожно, чтобы не причинить боль, но так, чтобы она почувствовала: он здесь. — Ты злой, Хоторн, — сказала Эмили тихо. — И ты держишь злость как оружие. Это нормально. Только не направляй её на тех, кто меньше тебя. Слова ударили точно. Не обвинением — точкой. Перед глазами вспыхнула Пози. Его собственный голос. Её быстрый кивок. — Я сорвался, — признался он глухо. — На ребёнка. Эмили не стала расспрашивать. Просто кивнула — как человек, который принимает факт без театра. — Значит, тебе нужен кто-то, перед кем не надо быть правильным, и на кого можно немножко сорваться,— сказала она. Он выдохнул коротко — почти смех, только без радости. — Ты слышишь себя? — прошептал он. — Ты лежишь здесь полумертвая, а успокаиваешь меня. — Я говорю то, что вижу, — ответила Эмили. — Это моя работа. И всё-таки попыталась пошутить — слабее, но упрямо: — Иди, пока я не заставила тебя пить белую жижу за компанию. Эмили посмотрела на их руки и сказала ровно, почти строго: — Хоторн, если ты будешь продолжать сидеть и держать меня так, будто прощаешься на смертном одре, я начну подозревать, что ты знаешь что-то, чего не знаю я. А это уже нечестно. Гейл смотрел на её тонкие, дрожащие пальцы и впервые за день ощутил не ненависть к Капитолию и не презрение к её прошлому, а простую, опасную человеческую вещь: желание, чтобы она не была одна в этой белой клетке. Эмили первой разжала его хватку — мягко, будто отпускала не себя, а его. — Тебе лучше уйти, — сказала она. — Пока тебя здесь не поймали. Потом мне введут… — она не договорила. Гейл поднялся медленно. Уходить было тяжелее, чем приходить. — Я зайду утром, — сказал он. — Меня уже выпишут, встретимся у планолета, — ответила она спокойно. Он кивнул. У двери задержался на секунду. Потом заставил себя выйти. Коридор встретил его одинаковым светом. Но внутри было другое. Злость не исчезла и не стала мягче. Она просто собралась в более узкую форму. И впервые за этот день Гейл понял, что может дышать, не держась за горло. Он пошёл обратно — к матери, к стыду, к завтрашнему дню. И знал: ночью, когда Эмили введут “Протокол М-13”, он всё равно будет слышать её голос — ровный, точный, без просьб. Голос человека, которому ничего от него не нужно. И именно поэтому он оказался нужнее всех.