Глава 15

Гейл курил там, где курить было запрещено. Не из протеста — из необходимости. Коридор за медпунктом был узкий, служебный, без камер. Серые панели стен, тусклый свет, пахнущий дезинфекцией и горячим металлом. Здесь редко кто ходил: слишком далеко от основных маршрутов, слишком неудобно, чтобы задерживаться. Именно поэтому он выбрал это место. Сигарета дрожала в пальцах не от слабости — от адреналина, который всё ещё не хотел отпускать. Несколько осколков вытащили быстро, почти буднично. Один — из плеча, два — из бедра. Поверхностные. “Повезло”, — сказал врач. Гейл не ответил. Он знал, что везение здесь ни при чём. И только тогда — с опозданием, как всегда — в голову пришла другая мысль. Он сегодня убил. Не вблизи. Не глядя в глаза. Не нажимая на курок, направленный в чьё-то тело. Он стрелял в планолёт. В металл. В скорость. В силуэт в небе. Он знал, что там люди. Пилоты. Экипаж. Такие же солдаты — только по другую сторону. Знал ещё до выстрела, ещё в тот момент, когда Китнисс крикнула “гуси”, и всё сложилось в привычную схему охоты. Он отпустил тетиву — и не промахнулся. Планолёт вспыхнул. Упал. Перестал быть угрозой. И ничего не произошло. Не было ни всплеска адреналина, ни тошноты, ни дрожи в коленях. Никакой внутренней отметки “впервые”. Даже злости — той, которая обычно приходит и оправдывает. Пусто. Как если бы он не убил людей, а просто выключил механизм. Эта мысль должна была напугать. Не напугала. И это было хуже всего. Он затянулся глубже, чем обычно, и боль в груди на секунду перебила всё остальное. Хорошо. Значит, ещё чувствует. Тринадцатый дистрикт умел чинить тела. Быстро. Эффективно. Без сантиментов. Но с тем, что оставалось внутри, он никогда не спешил. Дым упёрся в потолок и рассыпался тонкой пеленой. Гейл смотрел, как он исчезает, и ловил себя на том, что дыхание всё ещё рвётся — коротко, как во время бега под огнём. Он заставил себя замедлиться. Один вдох. Второй. Третий. Не сейчас. Он уже собирался затушить сигарету, когда дверь в медблок приоткрылась. Не широко. Ровно настолько, чтобы он увидел — и не успел отвернуться. Эмили переодевали. Без спешки. Без суеты. Как переодевают тех, у кого нет сил сопротивляться. Два медика, нейтральные лица, отработанные движения. Она стояла спиной, опираясь плечом о холодную панель, чтобы не упасть. И Гейл увидел её тело. Не сразу. Не целиком. Фрагментами — как мозг сам решает, что впустить, а что нет. Синие пятна. Не “синяки” — следы. Глубокие, расползающиеся, на плечах, на рёбрах, на тонких руках. Там, где кожа была светлой, они выглядели почти чёрными. Там, где удар пришёлся по костям — рваными, неправильными, как карта чужой войны. Ни одного живого места. Костлявая. Слишком тонкая для этой формы, для этой брони, для этого дня. Будто её вообще не должно было быть там — на улице, под бомбами, под ударной волной, которая не разбирает, кто солдат, кто врач, кто “мост”. Она дёрнулась, когда ткань коснулась плеча, и сжала зубы. Не вскрикнула. Не попросила остановиться. Просто выдержала — как выдерживают те, кто давно понял: выбора нет. Гейл резко отвернулся. Злость накрыла мгновенно — не яростью, не вспышкой. Глухой, плотной, как бетонная плита. С Китнисс всё будет хорошо. Мысль пришла сама — привычная, почти автоматическая. Китнисс была сильной. Она выживала на арене, под огнём, под камерами. Она ломалась — и вставала. Её тело умело держать удар так же, как характер. А Эмили… Эмили не должна была держать этот удар. Она была не для этого. Не для взрывов, не для обрушений, не для того, чтобы её собирали по кускам в стерильном помещении Тринадцатого. И от этой простой, очевидной истины Гейлу стало ещё злее. Он затушил сигарету о металлический край контейнера сильнее, чем нужно, и бросил окурок в утилизатор. Руки перестали дрожать. Значит, пора идти дальше. Президент Койн ждала его не в кабинете. Это было знаком. Кабинет — для подчинённых. Для тех, кому объясняют. Коридор — для тех, кому сообщают. Она стояла у обзорного окна, спиной к нему. За стеклом уходили вниз уровни Тринадцатого — серые, ровные, аккуратные, как срез земли после взрыва. Слои. Функции. Ничего лишнего. Прямая спина. Руки сложены за спиной. Лицо — жёсткое, выточенное светом ламп, без тени усталости. — Хоторн, — сказала она, не оборачиваясь. — Как плечо? Не “как вы”. Плечо. Деталь. Узел системы. — Рабочее, — ответил он. Койн кивнула. Не сочувственно — отметив. — Восьмой прошёл… шумно, — продолжила она. — Вы нарушили протокол. Дважды. Вышли за периметр. Поднялись на крышу без подтверждения. Не остановили Китнисс Эвердин. Гейл молчал. Он знал этот приём: пусть она расставит фигуры сама. — И всё же, — Койн повернулась к нему, — вы вернули основной актив живым. Более того — получили именно тот результат, который был нужен. Пауза. — Я не наказываю вас, Хоторн. Он напрягся. Не потому что ждал наказания — потому что не понимал, зачем его привели. — Тогда зачем я здесь? — спросил он. Койн сделала шаг в его сторону. Не вторгаясь. Не сокращая дистанцию слишком резко. Давление было не физическим — стратегическим. — Потому что мне нужны люди, которые понимают войну, — сказала она спокойно. — Не лозунги. Не символы. А механику. Вы не путаете “правильно” с “эффективно”. Это редкость. Гейл скрестил руки на груди. — Вы знали, что Сноу ударит по госпиталю. Это не был вопрос. Койн не отвела взгляд. — Я знала, что он ударит по символу помощи, — ответила она. — Если бы вы не прилетели, он сделал бы это всё равно. Только без камер. Без свидетелей. Без эффекта. Это было чудовищно. И — логично. И именно поэтому Гейл понял её. — Вы использовали их, — сказал он. — Да, — согласилась Койн без малейшей попытки смягчить. — Как Сноу использует всех нас. Она повернулась обратно к стеклу. — Разница лишь в том, что я собираюсь закончить эту войну. Короткая пауза. — Я приглядывала за вашей семьёй, пока вас не было. Вот тут Гейл напрягся по-настоящему. Не резко. Внутри. Как натягивается жила перед выстрелом. — За моей семьёй, — повторил он. — Хейзел. Пози… Койн кивнула, будто он просто подтвердил данные. — Пайки увеличены. Витаминные добавки включены. Пози переведена в более тёплый сектор. Рори и Вик получают расширенную образовательную программу. У Вика хорошие показатели по точным наукам. Нагрузка для миссис Хоторн снижена. Она посмотрела на него впервые прямо. — Это не подкуп, Хоторн. Это логистика. Мне не нужны солдаты, которые оглядываются. Вы оглядываетесь не на войну, Хоторн. На дом. И я это исправила. Это задело. Потому что она не просила благодарности. И потому что она была права. — И ещё, — добавила Койн, будто между делом. — Доктор Мур. Гейл не сразу понял, что напрягся. — Она больше не будет выдвигаться в передовые зоны без прямой необходимости. Я подписала это распоряжение. Её братья — под охраной. Мы начинаем её активное восстановление. Он смотрел на неё внимательно. Слишком много. Слишком точно. — Вы знали, — У него на языке стояло имя Мэтта, и он проглотил его. — Я обязана знать, что происходит с полезными кадрами, — ответила Койн. — У мисс Мур нервная анорексия. Гейл нахмурился. — Что это? Койн не стала упрощать. — Это когда организм перестаёт воспринимать питание как необходимость, — сказала она. — Когда контроль становится важнее выживания. Мы используем гормональную поддержку. Белково-жировые составы. Строгое трёхразовое питание. Без уступков. Мы будем заставлять тело помнить, что оно хочет жить. Она посмотрела на него так, будто это уже решено. — Почему? — спросил он. Койн слегка наклонила голову. — Потому что вы дали ей обещание, — сказала она. — А люди, которые держат слово, как правило, держат и фронт. Гейл понял это мгновенно. Не догадался — осознал, словно его ударили в живот. Их слышали. — Только не путайте обещание с самоуничтожением, Хоторн, — добавила Койн спокойно. — Мне нужны вы живым. И она — тоже. Молчание между ними стало другим. Не враждебным. Рабочим. — Вы курируете охранный протокол для выездов Сойки, — продолжила Койн. — Маршруты. Резерв. Состав группы. И — доктор Мур. Она оказалась слишком полезной, чтобы терять её из-за импульсивных решений. — А если я скажу “нет”? — спросил Гейл. На губах Койн мелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. — Тогда я буду знать, что выбрала правильно, — сказала она. Она развернулась и пошла к залу совещаний. — Идёмте, — бросила через плечо. — Не стоит создавать впечатление, будто мы не можем договориться. Гейл пошёл рядом. Не потому что доверял. А потому что понял: он уже внутри. И пока он идёт рядом — его семья в безопасности, Китнисс жива, Эмили лечат, а война движется вперёд. А выход здесь всегда означал одно и то же: кто-то останется без прикрытия. Гейл вышел с совещания позже остальных. Не потому что задержали — потому что не хотелось идти туда, где шумят. После Койн и сухого отчёта по Восьмому столовая казалась слишком живой: голоса, лязг приборов, запах горячей еды. Он поел механически, не запомнив вкуса, и ушёл, не дожидаясь отбоя. Китнисс он навестил первой — по привычке, по долгу, по инерции. Она спала. Глубоко, тяжело, как спят после перегруза. Миссис Эвердин сидела рядом, поджав губы, будто всё ещё удерживала себя, чтобы не сорваться. Прим устроилась у изголовья, положив подбородок на сложенные ладони. Обе посмотрели на него коротко, без вопросов. Здесь он был не солдатом и не охраной — кем-то своим. Он кивнул и не подошёл ближе. Не хотел будить даже воздух. У двери задержался на секунду — и пошёл дальше. Палата Эмили была в другом крыле. Тише — не потому, что здесь было спокойнее, а потому что сюда редко заходили. Свет горел постоянно, без переходов между днём и ночью. Белый, ровный, как в местах, где время не имеет значения. Воздух был прохладнее и пах не лекарствами — пластиком, стерильностью, ожиданием. Эмили сидела на койке, подтянув колени, словно пыталась занять меньше места, чем ей отведено. Перевязанная рука лежала на подушке — зафиксированная, чужая, будто её вынули и положили отдельно. Другой рукой она медленно гладила бинты — однообразно, почти машинально. Не проверяла боль — уговаривала тело не развалиться. Корпус едва заметно покачивался вперёд-назад. Маятник. На коленях лежал планшет. Экран светился. Она что-то считала, сверяла, вбивала — Гейл понял это сразу по тому, как она хмурилась. Пальцы дрожали и промахивались мимо сенсора. Она злилась, нажимала сильнее, будто могла заставить тело подчиниться усилием воли. Планшет был костылём для головы: пока цифры держались на экране, она держалась сама. Он остановился у двери. — С братьями всё в порядке, — сказал он ровно. Эмили вздрогнула. Планшет дёрнулся, она поймала его неловко и прижала к коленям. — Хейзел и Лиана за ними смотрят. Под охраной. Тепло. Еда есть. Она кивнула сразу — слишком резко. Будто боялась, что если задержится, слова исчезнут. Губы дрогнули, но она сжала их, как будто за это полагалось наказание. — Спасибо, — сказала тихо. Гейл сделал шаг вперёд — и злость, которую он держал с того момента, как увидел её в ударной волне, прорвалась. Не криком. Голос был тихий. Сжатый. Опасный именно этим. — Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Она подняла глаза. Покрасневшие, сухие. Не от слёз — от того, что их не было. — Я… — начала она и замолчала. — Я видел, — продолжил он медленно, отчётливо, будто снова смотрел сверху. — Как тебя снесло. Как ты исчезла в пыли. Ты летела, Мур. Не падала — летела. Как тряпка. Пауза. Вдох. Выдох. — Я на секунду решил, что тебя больше нет. Она не отвела взгляд. В нём было всё сразу: страх, вина, упрямство. И ни тени раскаяния. Гейл это увидел — и внутри что-то неприятно щёлкнуло. Он ненавидел не её — то, как легко узнал в ней себя. Если бы он не был на крыше. Если бы не приказ. Если бы рядом не была Китнисс. Эту мысль он проглотил. — Ты не солдат, — сказал он жёстко. — Ты не приоритет. У тебя нет права так рисковать. Она сжала челюсть. Подбородок дрогнул — на секунду. Слёзы подступили и были остановлены усилием, почти физическим. Дыхание стало рваным. — Зачем ты здесь? — спросила она глухо. — Ты же… не обязан. Он не ответил. Подошёл ближе и сел на край койки, не глядя на неё. Занял место — как занимают пост, который нельзя бросить. На столике стоял поднос. Еда остыла. Стакан воды был наполовину пуст, остальное разлито по столу — видно, пыталась пить и не смогла. Эмили взглянула на поднос и отвернулась. Губы пересохшие, потрескавшиеся. Гейл придвинул поднос ближе — резко, коротко, как приказ на позиции. Тарелка тихо стукнула о край столика. — Ешь. Она дёрнулась. Попыталась взять ложку. Пальцы дрогнули так сильно, что металл звякнул о край тарелки. Гейл коротко выдохнул. — Чёрт. Он взял ложку сам. Зачерпнул — автоматически, без взгляда — и поднёс к её губам. Она замерла. — Не надо, — почти шёпотом. — Надо, не спорь, — ровно. — Открой рот. Я уже видел, как люди исчезают. Она подчинилась. Медленно. Со злостью, а не слабостью. Он протянул ложку. Потом ещё одну. Она жевала долго, упрямо, будто каждый кусок был маленькой капитуляцией. — Проглоти, — сказал он. — Я жую. Он слегка прищурился, глядя на её медленное, злое сопротивление. — Ты считаешь это жеванием? Эмили подняла на него взгляд — острый, надутый. — Ты считаешь это заботой? Уголок его рта дёрнулся — не улыбкой, а нервом. Он не ответил. Просто подал следующую ложку. — Ты отказалась от седативных, — сказал он. — Это было глупо. — Мне нужна ясная голова, — ответила она сразу. — Если я отключусь… я потом не соберусь. Он посмотрел на неё сбоку: худую, перевязанную, дрожащую — и всё ещё цепляющуюся за контроль, как за последнее, что у неё осталось. — Иногда, — глухо, — ясная голова — это роскошь. Он дал ей воды. Держал стакан, пока она пила маленькими глотками. Считал про себя. Два. Три. Четыре. Она не плакала. И от этого было тяжелее всего. За стеной прошёл патруль — шаги, короткая команда, снова тишина. Планшет погас сам. Гейл поправил подушку под перевязанной рукой так, чтобы не тянуло плечо. Ничего лишнего. Ничего нежного. Просто чтобы не стало хуже. Дверь открылась. Без стука. Боггс вошёл по-деловому, с планшетом в руке. Остановился в дверях. Пауза. Он увидел: Гейла с ложкой, Эмили — сидящую, напряжённую, как израненный упрямый человек, защищающий своё достоинство, поднос, напряжение, которое можно резать ножом. Но… Ничего не сказал. Эмили заметила его не сразу. Жевала. Потом подняла глаза — и замерла. Ложка зависла на полпути. Гейл не обернулся. — Что? — буркнул он. — Ешь. Боггс бросил взгляд на её браслет, на отметку времени приёма пищи в листе наблюдения — будто молча отметил пункт, который не соблюли медработники. И только потом сказал сухо, точно, с тем самым военным юмором, который не смягчает, а фиксирует: — Значит, доктор Мур в стабильном состоянии. Уже кусается. Эмили покраснела, выпрямилась, надулась ещё сильнее — и… продолжила жевать. Гордость оказалась важнее неловкости. Гейл медленно обернулся. Посмотрел на Боггса мрачно. Не оправдывался. — У неё руки дрожат, — сказал он. Коротко. Фактом. Боггс подошёл ближе, оценил бинты, бледность, упрямо сжатые губы. Кивнул. — Ясно. Пауза. — Чтоб доела. Не ей. Гейлу. Перед выходом Боггс бросил через плечо: — Только не убей её ложкой. Она нам ещё нужна. И вышел. Гейл остался сидеть близко, но напряжённо. Кормил без нежности. Эмили жевала медленно, зло, не отказываясь. Иногда остаться — это тоже приказ. И сегодня он его выполнял.

***

Гейл опоздал. Не по-геройски, не «потому что важное», а из-за Пози — и в этом не было ни раздражения, ни досады. Только необходимость довести дело до конца так, чтобы ей стало легче. Маленькая, упрямая, с лицом, на котором читалось: я не просила меня переводить, Пози стояла в дверном проёме нового сада и упиралась так, будто её переводили не в тёплый блок с нормальным пайком, а в клетку. Она боялась — и он видел это слишком ясно, чтобы злиться. — Пози, — сказал он спокойно в третий раз, тем тоном, которым говорят не приказывая, а удерживая. Тем самым, что работает под обстрелом и в темноте. — Здесь будет лучше. Теплее. И ближе к людям. Она надулась, отвела взгляд. Плечи напряглись — маленькие, слишком тонкие для всего, через что им пришлось пройти. Гейл присел, чтобы быть с ней на одном уровне, и добавил тише: — Я не ухожу. Я рядом. Просто здесь тебе будет проще. Пози ещё секунду держалась — не против него, а против страха. Потом, как всегда, сдалась не словам, а факту: Нянечка аккуратно взяла её за руку, что-то прошептала, и Пози всё-таки шагнула внутрь. Нахмурилась, но пошла. Не оглядываясь. Гейл задержался ещё на минуту — проверить охрану, убедиться, что перевод отмечен в листах, что пайки учтены, что Хейзел действительно не придётся тащить всё на себе. Он делал это автоматически, методично, как проверяют крепления перед подъёмом. Не потому что сомневался. А потому что, если уж мир продолжал разваливаться, он должен был хотя бы здесь держаться. Когда он наконец свернул к штабу, часы на стене уже успели обвинить его молча. Двери в зал были почти закрыты. Он шагнул быстрее — и наткнулся на Койн. Она стояла у входа так, будто ждала именно его. Не с укором. С вежливой улыбкой, которая не касается глаз — той, что нужна не человеку, а залу; той, что делает вид, будто они здесь на одном уровне. — Хоторн, — сказала она мягко. — Вы всегда приходите на важное собрание чуть позже? Не «опоздали». Не «нарушили». Чуть позже. Слова, которые превращают промах в манеру. Гейл на секунду напрягся — привычно, как напрягаются мышцы перед выстрелом. Потом заставил себя выдохнуть. Здесь надо было говорить на её языке. — Пози упрямилась, — ответил он ровно. — Новая группа. Новые люди. Ей было страшно. Койн кивнула, будто это тоже входило в её расписание. — Хорошо, — сказала она. — Дети должны понимать, что их перестали бросать. И добавила чуть тише, как отмечают пункт в листе: — Вы делаете полезные вещи, Хоторн. Полезные. Не «правильные». Не «добрые». Полезные. Она положила руку ему на локоть — лёгкое касание, почти дружеское, настолько естественное, что со стороны это могло выглядеть теплом. На деле это была метка: мы входим вместе. И они вошли в зал — как люди, которые между делом обсуждают что-то простое. Койн сказала пару фраз о дисциплине, он ответил так же спокойно — правильными словами, правильным тоном. В этих словах была только польза. Не правда. Он успел увидеть, как на них смотрят. Кто-то — с надеждой. Кто-то — с подозрением. Койн умела это: идти так, чтобы рядом с ней ты автоматически становился частью её власти. Картинкой. Доказательством. Гейл опустился на своё место — рядом с каталкой Китнисс. Она была бледная, но живая. И это всё ещё было главным. Китнисс повернула к нему голову, оценила его взглядом — быстрым, острым, как всегда, когда она пытается понять, где сейчас его мысли. — Завёл новых друзей? — спросила она тихо. Гейл бросил взгляд на Койн — та уже шла к трибуне, уверенная, собранная, будто весь зал принадлежал ей по праву. — Ну, должен же кто-то из нас налаживать контакты, — сказал он ровно. И, прежде чем успел подумать, сделал то, что делал с Китнисс на автомате, когда хотел убедиться, что она здесь: коснулся пальцами её виска — осторожно, почти незаметно. — Как ты? — Слегка покачивает, — ответила она. — А ты? — В порядке, — сказал он. — Вытащили пару осколков. Ничего страшного. Он не добавил, что у него до сих пор пахнут пальцы медикаментами и металлическим вкусом чужой палаты. Что ночь не закончилась ее палатой, а продолжилась там, где был один свет и одна дрожащая рука, которая никак не могла донести ложку до рта. Он не сказал, что уснул сидя — у стены, в неудобной позе — просто потому что капельница должна была закончиться, и он не доверял никому, кроме собственного присутствия. Его бесило не то, что он остался. Бесило, что он не смог просто уйти. В этот момент дверь снова открылась. Тихо. Медленно. И в зал вкатили Эмили — на кресле-каталке, почти бесшумно. Она была последней — как приложение к списку дел. Как «кадр», который нужно сохранить, но который не обязан выглядеть человеком. Эмили выглядела плохо. Очень плохо. Кожа — слишком белая в этом свете, губы сухие, глаза — будто изнутри выжженные усталостью. Она держалась собранно, ровно — так держатся люди, которые не хотят, чтобы их жалели. Но это не скрывало главного: её тело было на грани. Кресло-каталку оставили у дверей рядом со стеной. Будто напоминание: она здесь не центр. Здесь центр — Сойка. Эмили не смотрела по сторонам. Не искала взглядов. Не искала поддержки. Просто дождалась, когда ей помогут пересесть на стул у стены, и замерла — неподвижная, слишком прямая. Гейл поймал себя на том, что сделал микродвижение — как будто хотел встать. Не встал. Не здесь. Не при всех. Китнисс была рядом. Живая. И это удержало его на месте сильнее любого приказа. Койн подняла руку, и зал послушно стих — быстро, дисциплинированно, как умеют только здесь. — Наша информационная атака официально началась, — сказала она. — Для тех из вас, кто пропустил вчерашнюю передачу и повторения… мы покажем ролик сейчас. Гейл не удивился. Он слышал это вчера — не в зале, не красиво и торжественно. На собрании, когда обсуждали потери и жертвы. Тогда это было фоном. Сегодня — оружием. Китнисс рядом напряглась, и Гейл понял: для неё это не фон. Она ещё не видела, во что превратили тот день. Из стола выдвинулись дисплеи, свет приглушили. Тишина в зале стала густой. Экран сначала был чёрным. Потом — вспышка. Огонь нарастал так резко, что мозг на секунду поверил: здесь действительно жарко. Символ. Блеск. Золото. Крючки, которыми цепляют людей за горло, даже если они думают, что у них есть выбор. И голос — низкий, звучный, знакомый по Играм, — разрезал тишину так, будто кто-то провёл ножом по стеклу. Он звучал так, будто улыбается. Огненная Китнисс Эвердин… она всё ещё пылает. Гейл сжал челюсть. Он видел, как Китнисс вздрагивает, хотя на экране — всего лишь монтаж. Дальше ролик начал резать реальность на красивые куски. Восьмой — не как он был, а как его можно продать: дым, огонь, камни, люди в кадре с правильными лицами и правильной болью. Госпиталь — падающий, как декорация. Только это была не декорация. И голос Китнисс — поверх всего, ясный, жёсткий, без дрожи, хотя он помнил, как она стояла там, едва держась на ногах. Слова о Капитолии, о мёртвых, о том, что «они заплатят», — в ролике звучали как приговор. В реальности это звучало как крик человека, который смотрит на тела и не может иначе. Потом — нарезка боя. Слишком быстрая. Слишком эффектная. Взрывная волна, где их швырнуло — будто трюк. Кровь на её лице — крупным планом, будто кровь — это аргумент. Крыша, пулемётные гнёзда, падающие планолёты — как салют. Гейл узнал моменты, где был он. И увидел, как их переписали так, чтобы главным оставалась она. Он не ревновал к кадру. Он просто чувствовал, как в этой «красоте» растворяется то, что для него было главным: страх. Грязь. Ощущение, что ты держишь на ладони чужую жизнь — и можешь её уронить. Ролик дошёл до финала: огонь, слоган, крупные чёрные буквы, которые должны были стать молитвой для восставших. Сгорим мы — вы сгорите вместе с нами. Экран погас. Тишина в зале не вернулась — она стала другой. Заряженной. Гейл посмотрел на Китнисс. Она была бледнее, чем минуту назад, но глаза горели. Не как в красивом ролике. По-настоящему. Он перевёл взгляд на Эмили у стены. Она не аплодировала. Не шевелилась. Сидела прямо, будто держала себя на нитке. И Гейл увидел: её пальцы — та самая рука, которой она вчера промахивалась по сенсору, — сейчас сжаты на колене так сильно, что костяшки побелели. Её тоже сделали частью оружия. Только её — без музыки. Без слогана. Просто как ресурс, который нужно сохранить. Просьбы посыпались почти сразу — негромко, но настойчиво. Кто-то сказал, что стоит показать ещё раз. Кто-то поддержал. Волна прошла по залу — не стихийная, а удобная. Койн выждала паузу. Ровно столько, чтобы стало ясно: это не уступка, а милость. Она нажала кнопку воспроизведения сама. Экран снова ожил. Гейл не смотрел. Он знал каждый кадр — слишком хорошо. Следил за залом: за тем, как выпрямляются спины, как кто-то стирает ладонью влагу с лица, как у военных чуть сужаются глаза, когда ролик доходит до момента удара. — Это видели во всём Панеме? — спросила Китнисс. — В Капитолии — нет, — ответил Плутарх. — Пока нет. Мы не можем проникнуть в их систему. Бити над этим работает. Зато все дистрикты — да. Даже Второй. Он сделал паузу — не театральную, а расчётливую. — А в данный момент Второй для нас, пожалуй, важнее Капитолия. Гейл почувствовал это почти физически. Не как гордость — как давление. — А Цезарь Фликерман тоже с нами? — спросила Китнисс. Плутарх рассмеялся. Искренне. Почти с удовольствием. — Только его голос. Но как же удачно он вписался. Мы даже не правили фразу. Он произнёс её ещё на твоих первых Играх. Он хлопнул ладонью по столу. — А теперь давайте ещё раз поаплодируем Крессиде, её команде… и, конечно, нашей звезде экрана. Аплодисменты вспыхнули снова — громче, увереннее. Гейл хлопал автоматически, пока не поймал себя на том, что аплодирует не успеху, а конструкции. Китнисс — экрану. Экран — войне. Аплодисменты затянулись. Койн дала им закончиться — и только потом подняла руку. Тишина опала сразу. — Результат, безусловно, впечатляющий, — сказала она. — Даже больше, чем мы ожидали. Гейл знал этот момент. Сейчас будет разворот. — Однако, — продолжила Койн, — меня беспокоит риск, на который вы пошли ради успеха операции. Она не повысила голос. Не изменила тембр. Просто перестала быть частью общего ликования. — Да, налёт был неожиданным. Но, учитывая обстоятельства, считаю необходимым обсудить целесообразность решения отправить Китнисс Эвердин в реальный бой. Гейл отметил про себя: вчера все сделали вид, что нарушений не было. Чтобы не задавали вопросов. Чтобы не искать виноватых. Чтобы система выглядела цельной. — Решение далось нам нелегко, — сказал Плутарх. — Но мы понимали: если при первом выстреле запирать её в бункере, мы ничего не добьёмся. — Ты тоже так считаешь? — Койн повернулась к Китнисс. Гейл пнул её под столом — коротко, почти незаметно. — Я? — Китнисс моргнула. — Да. Полностью. Было… приятно сделать что-то самой. — Хорошо, — сказала Койн. — Но впредь я прошу большей осторожности. Особенно теперь, когда Капитолий знает, на что она способна. По залу прошёл одобрительный гул. Крессиде дали слово. Гейл слушал её уже не как режиссёра, а как сапёра: не что говорят, а где может рвануть от её идей. — У нас есть материал из госпиталя Восьмого, — сказала она. — Можно смонтировать ролик под девизом: «Вы знаете, кто они. Вы видите их дела». Общение Китнисс с пациентами, особенно с детьми. Потом — бомбардировка. Руины. Гейл сразу увидел это, даже без экрана. Как из грязи и криков делают линию сюжета. Как из боли — правильную последовательность кадров. Госпиталь, дети, взрыв. Простая схема. Рабочая. Он знал: это подействует. И от этого было неприятно. — Далее — ролик о Сойке. Самые удачные выстрелы Китнисс, смонтированные с кадрами восстаний. Название — «Огонь разгорается». Гейл перевёл взгляд на Китнисс. Она слушала напряжённо, почти не дыша — так слушают собственный приговор, когда ещё не понимают, хорош он или плох. Удачные выстрелы, — отметил он про себя. Не попадания. Не выжившие. Выстрелы. Фульвия подняла голову. — И… у меня есть идея. Серия роликов «Мы помним». Каждый — одному трибуту. Рута. Мэгз. Персональное обращение к дистриктам. Гейл невольно сжал пальцы. Это было опаснее. Не громче — глубже. Потому что память цепляет крепче, чем страх. Китнисс загорелась сразу. — Это… это правильно. Это напомнит, за что они сражаются. Он не стал смотреть на неё. Потому что знал: она права. И потому что знал — за это тоже придётся платить. — Ведущим мог бы стать Финник, — добавила Фульвия. — Если формат зайдёт. Если зайдёт, — машинально отметил Гейл. Как будто речь шла не о мёртвых детях, а о рейтингах. — Начинайте сегодня, — сказала Койн. Коротко. Без обсуждений. Фульвия впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему — как человек, которого наконец услышали. И тогда Крессида добавила: — Есть ещё один ролик. Подготовленный… на будущее. С доктором Мур. Гейл почувствовал это раньше, чем понял. Как будто в зале сменилось давление. Он повернул голову. — Многие в съёмочной группе были поражены её поступком, — продолжила Крессида. — Спасение ребёнка. Работа с ранеными в госпитале, ее желание остаться там, чтобы помочь. И… стойкость после. Стойкость, — повторил Гейл про себя. Слово удобное. В нём не видно синяков. Не слышно, как ломается дыхание. Как дрожат ее руки. Эмили замерла. Не резко — наоборот. Так замирают, когда понимают: сейчас на них направили прицел. Гейл увидел это сразу. Руки — от самых локтей — начали дрожать. Не сильно. Почти незаметно. Так дрожит тело, которое уже потратило всё, но ещё не имеет права отключиться. Койн смотрела на неё внимательно. Слишком внимательно. Гейлу это не понравилось. — Я, признаться, не ожидала, — сказала Койн. — Учитывая ваше происхождение, доктор Мур… и вашу хрупкость. Вот здесь он стиснул челюсть. Происхождение. Хрупкость. Два слова, которыми удобно объяснять, почему кто-то должен быть либо благодарен, либо виноват. — Вы удивили меня. Это не было комплиментом. Это было присвоением. Эмили не ответила. Только кивнула — ровно, слишком правильно. Как человек, который понял, что любое слово будет использовано против него. — Такие поступки вдохновляют, — продолжила Койн. — Особенно когда исходят от тех, от кого их не ждут. Гейл смотрел на Эмили и видел: она не слышит похвалы. Она слышит оценку. И принимает её как приговор, который уже нельзя отменить. Он слишком хорошо знал этот тон. Так говорят с оружием, которое оказалось эффективнее, чем планировали. — На сегодня достаточно, — сказала Койн. — Всем заняться делом. Она не повысила голос. Просто закрыла тему — как закрывают люк. Гейл остался сидеть, чувствуя раздражение, которое не находило выхода. Ролики работали. Идеи были правильными. Люди вдохновлялись. И именно поэтому ему было ясно одно: цена будет выше, чем они сейчас готовы признать. И платить её будут не те, кто хлопает. Гейл вёз Китнисс обратно в госпиталь. Коридоры Тринадцатого тянулись ровными линиями, как тоннели шахты: без окон, без ориентиров, без времени. Колёса каталки глухо стучали по стыкам пола. Этот звук почему-то успокаивал — ровный, предсказуемый. Живой. Они смеялись — негромко, устало. Не от радости, а от того облегчения, которое приходит, когда тебя не наказали за то, за что должны были. — Видела, как все вдруг ослепли? — сказала Китнисс. — Никто ничего не заметил. Ни приказов, ни крыш, ни того, что мы вообще там делали. — Профессиональная амнезия, — хмыкнул Гейл. — Временная. Очень удобная. Он повернул за угол, сбавив скорость. — Им просто стыдно признаться, что не уследили, — добавил он ровно. И не сказал главного. Что это было не упущение. Что это было разрешение — молчаливое, коллективное. — Или… — Китнисс прищурилась, — они сами не прочь повторить. Он бросил на неё быстрый взгляд. Она улыбалась — живо, почти азартно. Такой он видел её редко в последние дни. — Наконец-то что-то работает, — сказала она. — Люди откликаются. Это… чувствуется. — Возможно, — ответил он. — Возможно, мы оба правы. Он не стал развивать мысль. Потому что знал: если сказать вслух, она перестанет быть смешной. Несколько секунд они ехали молча. Потом Китнисс заговорила тише: — А Мур… Он напрягся раньше, чем понял это. — Она… — Китнисс подбирала слова. — Я не думала, что она полезет туда. К ребёнку. Под обстрелом. Она замолчала. Посмотрела на него внимательно — не как на напарника, а как на того, кто видел больше. — Ты что думаешь? Гейл выдохнул через нос. Очень медленно. — Думаю, — сказал он, — что у нас теперь слишком много героев. Он посмотрел вперёд, на ровную полосу света, и добавил, не глядя на неё: — И слишком мало тех, кому разрешают быть осторожными. Китнисс нахмурилась. — Она была смелой, — упрямо сказала она. — Это… это что-то значит. — Значит, — согласился он. — Особенно для камеры. Она резко повернула голову. — Ты издеваешься? Он усмехнулся — коротко, почти лениво. Его обычный щит. — Немного, — признался он. — Если не шутить, начинаешь считать. А если считать — перестаёшь спать. Китнисс фыркнула, но улыбка у неё вышла кривой. — Ты просто не хочешь сказать, что она тебя напугала, — сказала она. Он бросил на неё взгляд. Секунду держал. Потом пожал плечами. — Я вообще редко признаю, что меня что-то пугает, — сказал он. — Плохая привычка. Каталка снова стукнула на стыке пола. — Но… — он сделал паузу, — если уж кто-то полез под бомбы не ради картинки, а потому что не смог пройти мимо — это хуже, чем смелость. — Хуже? — переспросила Китнисс. — Да, — ответил он. — Потому что таких людей потом труднее остановить. Китнисс смотрела на него ещё пару секунд, потом отвернулась. — Надеюсь, она выживет, — сказала она наконец. Гейл кивнул. — Я тоже. И не добавил, что надеется на это по причинам, которые сам ещё не готов называть. Эмили он нашёл не просто в палате. Она была внутри процесса. Над кроватью нависал медбрат — огромный, широкоплечий, почти полностью перекрывающий свет. Его тень ложилась на Эмили, как крышка. В руках — прозрачная ёмкость с густой белой жидкостью, слишком плотной, чтобы быть просто питанием. Эмили была пристёгнута. Ремни — на запястьях, на бёдрах, один поперёк груди. Не туго, но достаточно, чтобы не дёрнуться. Не для наказания — для контроля. — Глотай, — сказал медбрат спокойно. Без нажима. Без раздражения. Тем самым тоном, каким говорят с пациентами, чьё мнение больше не учитывается. Эмили захлебнулась. Раствор пошёл не так — слишком резко, слишком много. Её передёрнуло, горло сжалось. Глаза наполнились слезами. Она попыталась отвернуть голову, но ремни не дали, а ладонь медбрата уверенно зафиксировала подбородок. — Тише, — сказал он всё тем же ровным голосом. Резкий пшик — противорвотное прямо в рот. Эмили закашлялась, судорожно вдохнула. Живот свело. Лицо побледнело ещё сильнее. — Чёрт, — выдохнул Гейл. Слишком тихо. Но достаточно, чтобы медбрат его услышал. Эмили заметила его в тот же момент. Взгляд — острый, злой. И сразу же — попытка отвернуться, будто это можно было отменить. Как будто она не хотела, чтобы он видел её такой. Привязанной. Давящейся. Лишённой права сказать «нет». Гейл понял это мгновенно. И от этого стало хуже. — Процедура, — сказал медбрат быстро, не оборачиваясь. — Белково-жировой раствор. Она почти не усваивает обычную пищу. Организм уже в режиме экономии. Ест сам себя. Он поставил пустую ёмкость и уже доставал шприц. — Это обязательно? — спросил Гейл. Голос у него был ровный. Опасно ровный. — Да, — ответил тот. Коротко. Без объяснений. Игла вошла в шею. Эмили дёрнулась, насколько позволили ремни. Из горла вырвался короткий, сдавленный звук — не крик, а почти шипение. Сил на большее не было. — Гормональный, — добавил медбрат, будто вспомнил, что тут стоит не просто охрана. — Мы запускаем рост и выработку гормонов. Организм застрял. Эмили резко мотнула головой, насколько смогла, и хрипло выдохнула: — Хватит… Она попыталась поднять руку — ремень натянулся. Пальцы дрогнули. Потом она резко посмотрела на него, умоляюще и зло одновременно, пытаясь взглядом заставить его замолчать. Но он не замолчал. — Физиологически ей тринадцать, максимум четырнадцать лет, — продолжил он деловым тоном. — Мышечная масса не развивается. Репродуктивная система не активна. Тело ведёт себя как у подростка. Вторичные половые признаки не сформированы. После укола Эмили стало заметно хуже. Голова запрокинулась, дыхание сбилось. Кожа пошла холодным потом. Она закрыла глаза, будто это могло удержать её внутри себя. Гейл почувствовал, как внутри что-то медленно, тяжело оседает. Не вспышка. Не ярость. Холод. — Если бы упустили ещё пару лет, — продолжал медбрат, уже убирая шприц, — бесплодие. Потом отказ систем. Сердце, кости, иммунитет. Семь лет бы продержалась. Может, меньше. Эмили сжала губы. Не заплакала. Просто перестала дышать на секунду — а потом вдохнула так, будто это стоило усилия. Гейл смотрел на неё и чувствовал, как под кожей собирается что-то хищное. Не на этого медбрата. Не на процедуры. На саму систему, где забота выглядит так, а отказ — не предусмотрен. Он ничего не сказал. Потому что понимал: любое слово сейчас будет слабостью. Медбрат наконец повернулся к нему. — Посещения — по расписанию, — сказал он спокойно. — Сейчас вам здесь делать нечего. И, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд и буквально вытолкнул Гейла за дверь — не грубо, но безапелляционно. Как отодвигают предмет, мешающий работе. Дверь закрылась. Гейл остался в коридоре. Койн взялась за Эмили всерьёз. Не как за врача. Не как за символ. Как за ресурс, который будут переписывать, пока он не станет пригодным. И если её сломают — он этого не простит. Никому. Битти работал в лаборатории так, будто война была шумом где-то за стеной, а настоящая реальность — линии на бумаге, щёлканье реле и запах перегретого металла. — Сюда, — сказал он, не поднимая глаз, и отодвинул в сторону стопку распечаток. — Смотри. Это основа. Не “оружие”, Гейл. Механизм. Оружием его сделают люди. Стол был завален чертежами: плоские схемы с пометками, цифрами, стрелками. Кое-где карандашом — поправки, как шрамы поверх уже пережитых решений. На стене висел планшет с разрезом корпуса и списком материалов. Гейл сел напротив, положил ладони на край стола, как на инструктаже. Постарался включиться. Битти объяснял терпеливо. Почти как учитель — только без снисхождения. — Вот это — питание. Если оно скачет, всё остальное превращается в красивую игрушку. Здесь — задержка. Здесь — контактный замок. Если перепутаешь… — он коротко щёлкнул языком, — получишь хлопок раньше времени. И уже без шансов “обсудить ошибку”. Гейл кивнул. Взял карандаш. Повторил про себя: питание, задержка, контакт. Но в голове снова вспыхнуло другое. Ремни на запястьях. Белая густая жидкость. Её взгляд — злой и униженный, потому что он увидел. И привкус того коридора: стерильность и что-то железное, как кровь, которой не видно. — Гейл, — сказал Битти, и голос у него вдруг стал другим. — Ты меня вообще слышишь? Гейл моргнул. Вернулся в комнату. — Слышу, — ответил он. И сам почувствовал, насколько это прозвучало пусто. Битти не стал давить. Просто посмотрел поверх очков — долго, внимательно, как смотрят на деталь, которая не встала на место. — Нет, — спокойно сказал он. — Ты не здесь. Гейл сжал челюсть. Хотел отшутиться — как обычно. Но не вышло. — Это… медблок, — сказал он наконец, и ему не понравилось, как это звучит. Будто жалоба. — Я видел кое-что. Битти не уточнил. Просто дал паузу — выбор говорить или проглотить. Гейл выдержал пару секунд и всё равно спросил, будто не он решал: — Откуда ты знаешь Мур? Карандаш в пальцах Битти остановился. На миг. Потом он аккуратно положил его на стол. — Её отца звали Джеймс, — сказал он тихо. — Джеймс Мур. Имя резануло Гейла раздражением почти автоматически: капитолийское. Чужое. Из тех, кого он всю жизнь учился ненавидеть, чтобы не задавать лишних вопросов. — Ты работал с ним? — спросил Гейл жёстче, чем хотел. — Да, — кивнул Битти. — До войны. И… в тени. Он был капитолийцем, и он знал, чем рискует. Я до сих пор не уверен, что понимаю его до конца. Гейл молчал. Ненависть к Капитолию должна была подняться ровной стеной — привычной, удобной. Но в голове стояла Эмили, привязанная ремнями, и стена давала трещины там, где не просили. Битти продолжил, будто сам выбрал, что можно сказать, а что лучше оставить. — Эмили тогда было шесть. Может, чуть больше. И она уже… — уголок губ дёрнулся воспоминанием, — слишком умная для своего возраста. Джеймс вкладывал в неё много. Он хотел, чтобы она знала больше, чем “как правильно улыбаться”. Книги, задачи, вся эта капитолийская шелуха — и что-то настоящее под ней. Гейл почувствовал, как внутри что-то неприятно сдвигается. Шесть лет. Ребёнок. И вот эта девочка — теперь “ресурс”. — Какая она была? — спросил он и сразу понял, что вопрос звучит слишком лично. Слишком не по его правилам. Битти посмотрел на него так, будто услышал не только слова. — Очаровательная, — сказал он просто. — И добрая. Не “сладкая”. Добрая так, как будто это работа. Он на секунду отвёл взгляд, будто увидел маленькую фигуру в дверях лаборатории. — Она всегда приносила мне чай, — добавил Битти. — Представляешь? Поставит кружку, смотрит, как я копаюсь в схемах, и спрашивает что-то такое, что взрослые стараются не спрашивать. И это не было позой. Она правда хотела понять. У Гейла дёрнулся уголок рта — почти улыбка. И сразу же исчез. Потому что улыбаться было… неуместно. Не после ремней. Не после того, как её “лечили” как неисправную деталь. — А сейчас… — начал он. Битти поднял ладонь, останавливая. — Не надо, — сказал он негромко. — Ты хочешь собрать её из чужих слов. Понять. Найти объяснение, чтобы стало легче. Но ей это не понравится. Гейл напрягся. — Я просто… — Ты просто солдат, — перебил Битти без злобы. Фактом. — И ты привык: если не понимаешь, выясни. Если выяснил — действуй. Он постучал пальцем по краю чертежа. — Эмили не схема, Гейл. И она не одобрит, если ты будешь расспрашивать о ней у других. Особенно у меня. Гейл хотел возразить — и вдруг понял, что это правда. Эмили бы посмотрела этим своим злым, стыдящимся взглядом — и промолчала так, что стало бы хуже, чем от крика. Битти мягко, почти незаметно вернул разговор туда, где он мог быть полезен. — Если хочешь помочь ей, — сказал он ровно, — делай то, что умеешь: держи позицию. И учись. Эта война выигрывается не только стрелами. Гейл опустил взгляд на линии, на цифры, на стрелки. Внутри всё ещё стояла Эмили — ремни, дрожь от локтей, чужая ладонь у подбородка. Но теперь рядом с этим стояло другое: шестилетняя девочка с кружкой чая. Которая приходила не потому что “надо”, а потому что ей было не всё равно. Гейл медленно взял карандаш. — Ладно, — сказал он. — Ещё раз. Питание. Задержка. Контактный замок. Битти кивнул — и снова стал тем, кем был всегда: человеком, который строит оружие из механизмов, а надежду — из дисциплины. — Вот так, — сказал он. — Теперь ты здесь.