Глава 19(ч.1)

Его вырвало из сна ударом. На долю секунды он вообще не понимал, где он — в лесу, на улице Двенадцатого или под завалом. Сначала — глухой толчок, будто сам камень под ними вздрогнул. Потом — протяжный, низкий звук, от которого зубы сами встали вкривь. Бункерная бомба ушла куда-то глубоко, под породу, и там развернулась, рыча. Стены дрогнули. Верхняя полка качнулась. Гейл проснулся так, будто его швырнули в холодную воду. Он уже тянулся за луком — за ремнём, за прикладом, за чем угодно, — рука нащупала пустоту, пальцы скользнули, локоть со всего размаху ударился в камень сбоку. Боль пронзила до плеча, выбила из груди воздух. Внизу кто-то резко всхлипнул во сне. Тяжёлый, сбитый вдох — Сэм. Чуть тише, сдержаннее — Мэтт. Между ними тихий вздох, Эмили дернулась. Второй толчок догнал первый. Камень под спиной снова повёлся, прокатился вибрацией через рёбра. В голове на секунду оборвалось всё. Тишина — плотная, как в момент перед выстрелом. На эту секунду он снова перестал дышать. Мир щёлкнул — и провалился в другое. Небо — оранжевое, рваное. Двенадцатый дистрикт горит. Пепел летит хлопьями, липнет к лицу, к ресницам. Запах. Не дыма. Мяса. Плавящейся кожи. Чей-то крик рвётся пополам и обрывается, как нитка. Воздух становится горячим камнем в груди — вдохнуть невозможно, выдохнуть тоже. Глаза жжёт, даже если закрыть. Он снова бежит по улице — спотыкается о камни, дергает за руку кого-то, кто уже не встанет. Огонь бросается в лицо, планолёты режут небо, как ножи. Кровь на ступеньках. Мальчишеская куртка в пепле — и ботинок, торчащий из-под балки. Прим где-то впереди. Он кричит её имя — голос тонет в гуле. Третий удар выдернул его обратно. Он дёрнулся, на автомате попытался встать и врезался плечом в потолок. Бункер рыкнул низко, как зверь. Потолок не рухнул. Только сыпанул пылью, тонкой, колючей. Она осела ему на лицо, на губы. Гейл дёрнул подбородком, вдохнул — рот тут же пересох, горло свело, как от дыма. Темнота не была полной — тусклые аварийные лампы горели жёлтыми кругами. Бетон. Металл. Секции. Никакого неба. Никакого пламени. Только регламентированные голоса в динамиках, успокаивающе-ровные, как по инструкции: — Секция семь, пройдите в медпункт. Повторяю: пройдите в медпункт… Сердце билось так, будто пыталось выломать ему грудную клетку. Пульс ударял в виски глухо, по-военному чётко. Ладони вспотели мгновенно — кожа стала липкой, пальцы не слушались. Он почувствовал, как матрас под ним влажный от чужого тепла, как доска на камне чуть скрипит под его весом. Дышать было неправильно. Либо слишком быстро, либо никак. Пару раз он захлебнулся собственным вдохом, будто забыл, как это делается. Гейл стиснул зубы, заставляя себя втянуть воздух медленней. Вдох. Выдох. Нос наполнился знакомым подземным запахом: камень, пот, йод, влажная ткань. Всё настоящее. Всё здесь. Но тело не верило. Каждый удар бомбы отозвался внутри, как память, как отложенный звук. И не было ни единого места, где можно было бы спрятаться. Там, наверху, когда падал пепел, спасал лес. Деревья. Тень. Простор, куда можно рвануть, куда можно увести людей. Здесь — только потолок, нависший так низко, что казалось, можно достать до него рукой. Камень давил. Воздух казался чужой собственностью. Сэм снизу зашевелился. Сдавленное: — Эми…? — Тихо, — услышал он её голос. Хриплый, но собранный. — Это подрыв. Мы внизу. Слышишь? Внизу. Всё по плану. «По плану». Удар сдвинул воздух — и вместе с этим словом внутри у него что-то нервно дёрнулось. По чьему плану — то, что людей загоняют под землю, как скот в ямы? По чьему — то, что ребёнок шепчет в темноте «Эми», а не «мама»? Хороший план. Он уткнулся лбом в матрас, зажмурился. На внутренней стороне век всё равно плясали огненные пятна. Мозг вцепился в одну мысль, как в гвоздь: Я не охотник. Охотник выбирает позицию, знает тропы, решает, когда стрелять, когда отступать. В лесу каждая кочка знакома. Каждое дерево — укрытие. Я зверь в капкане. Он лежит в этой узкой верхней нише, над чужими телами, над их дыханием, и понимает: если наверху промахнутся на пару метров, не поможет ни его сила, ни опыт, ни злость. Ничего. Только камень и бетон. Только регламент, который скажет, в каком секторе им повезло, а в каком — нет. И капкан — не вражеский. Капкан — их собственный «надёжный» бункер. Их собственная уверенность, что под землёй безопаснее, чем под небом. Их схемы, их лестницы, их протоколы. У него не было леса. Не было неба. Не было выхода. Только накрывающий сверху камень — и голова, которая не даёт покоя. Тревога сползла не сразу. Сирена ещё какое-то время тихо выла фоном, становясь всё тише не по громкости — по вниманию. Слова из динамиков слились в один ровный шум: «сектор… оставайтесь… проверка шлюзов… повреждений нет…». Люди в бункере делали то, что им велели: сидели, ждали, слушали. Потом всё вернулось к расписанию. Утренний подъём сместили на сорок минут, но никому не пришло в голову поспать дольше. Световые панели вспыхнули по секциям, как всегда, полосой сверху вниз. Все смотрели на расписания, размещенные на стенах. 07:00 — подъем. 07:30 — завтрак. 08:00 — тренировка. Всё чётко. Всё знакомо. Гейл стоял в очереди к раздаче, упершись ладонями в холодный металл поручня. Перед ним люди двигались рывками — не из-за толкучки, из-за ритма. Шаг. Стоп. Пол-шага. Стоп. Головы наклонены одинаково, чипы, вживленные в руку, прикладывают к считывателю, получают свой пластиковый лоток с серой жижей. Внешне всё было правильно. Внутренне это выглядело как дрессура. Женщина впереди шла слишком медленно. В комбинезоне на размер больше, плечи сутулые. Каждый шаг — будто через вязкую жидкость. Она дважды проверила руку с чипом, прежде чем приложить его к считывателю, — пальцы путались, лоток дрожал. — Давай уже, — вырвалось у него сквозь зубы. Она дёрнулась, обернулась на секунду, как испуганная птица. Взгляд — пустой, усталый. Не виноватый. Просто тот, который он уже видел в Двенадцатом, у тех, кто слишком часто ждал, что сверху что-то рухнет. Гейл отвёл глаза. Рот пересох — не от злости, от стыда. Она ни в чём не виновата. У неё просто руки трясутся. Очередь шевельнулась. Считались порции. Люди получали свой завтрак и отходили к столам. В зале царила организованная тишина: стук ложек, тихие голоса, редкий смех, который тут же глох в бетонных стенах. Слева кто-то хмыкнул. Громко. — Представляешь, он реально спросил, есть ли добавка, — парень в углу, с нашивкой техотдела, рассказывал другу, жестикулируя ложкой. — В Тринадцатом! Добавка! Я думал, Койн лично материализуется и откусит ему голову. Тот расхохотался — коротко, искренне. Смех звенел как-то слишком ярко для этого серого воздуха. У Гейла внутри всё сжалось. Смех сам по себе не был преступлением. Преступлением казалось то, что здесь вообще осталось место для смеха, пока где-то наверху дистрикты горят так же, как горел его дом. Он взял свой лоток, даже не посмотрев, что там. Пахло привычно — чем-то между овсянкой, клеем и снотворным. Сел за ближайший стол, спиной к стене. Так, чтобы видеть вход, раздачу, динамики. Телебраслет мигнул сообщением. 08:00–10:00 — тренировки. 10:00–12:00 — дополнительный курс по тактике. 12:00–12:30 — питание. И дальше шло вниз, строка за строкой. Всё расписано до последней минуты. Каждый вдох по команде. Он сунул ложку в рот, почти не чувствуя вкуса. Комбинезоны вокруг шуршали, люди ели быстро, чётко. Никто не задерживался. Никто не сидел просто так. «Так надо», — сказал бы Битти. «Иначе мы не выживем», — сказала бы Койн. «Дисциплина — наш щит», — выбили бы в очередной инструкции. Гейл знал, что они правы. Это и бесило сильнее всего. Организация нужна. Без этого Тринадцатый давно был бы ещё одной дырой в земле. Разум цеплялся за это, как за факт. Эмоции отвечали проще: Меня держат внизу, пока наверху гибнут люди. Восьмой дистрикт — под ударом. Второй — под осадой. Четвёртый — в рейдах. Там, наверху, кто-то сейчас лежит в грязи, в крови, прикрывая собой чужую спину. А он — стоит в очереди за жижей и делает зарядку по расписанию. Ложка стукнула о пластик сильнее, чем он рассчитывал. Жижа дрогнула, расплескалась. — Гейл? — тихий голос сбоку. Вик. — Ты есть будешь, нет? Он моргнул и понял, что сидит над почти нетронутой порцией. Люди вокруг уже вставали, уносили лотки. Время питания подходило к концу. Через пять минут загорится напоминание, и следующая группа войдёт строем. Он заставил себя проглотить три быстрых, крупных куска. Желудок принял с протестом — тяжело, как камень. Но проглотил. — Нормально, — коротко бросил он Вику. — Иди, не опаздывай. Тренировочный зал был ещё хуже. Ряд за рядом — одинаковые силуэты в серых комбинезонах. Отжимания, подъёмы корпуса, бег на месте. Голос инструктора бил поверх: — Держим строй! Дыхание не сбиваем! Восемь — девять — десять… Отжались, Хоторн, что с тобой? Ты уже видел нагрузку похуже! На «десять» он на долю секунды услышал не голос инструктора, а вой сирены. Ноги сами чуть сбились с ритма, тело ждало удара сверху. Инструктор был не плохим человеком. Просто делал свою работу. Ровный, поставленный голос, никакой личной злобы. Но каждое его «Хоторн!» било, как окрик на плацу. Гейл чувствовал, как при каждом «по моей команде!» у него где-то под рёбрами дёргается та тонкая струна, которую натянул под ним Двенадцатый. Тело помнило другие команды: «Бегите!», «В лес!», «Сюда!». Там за ними стояли не очки в отчёте, а жизнь. Здесь — норматив. Раз, два, три — прыгни, присядь, ляг. Раз, два, три — вдох, выдох, поворот. Раз, два, три — смена станции. Гейл делал всё идеально. Мышцы слушались. Движения были отточены годами охоты и работы на шахте. Инструктор, если бы его спросили, сказал бы: «Хоторн — один из лучших. Выносливый. Сосредоточенный». Только никто не видел, что каждое выстроенное в линию тело — ему казалось очередью к расстрелу. Он ловил себя на мелочах. Парень справа ухмылялся чьей-то шутке, пока подтягивался. Ухмылка — слишком громкая. Здесь даже улыбка звучала. Гейлу хотелось врезать, чтобы стереть её с лица. Не за то, что смеётся. За то, что умеет. Девушка в углу сбивалась с ритма на степах. Отставала на полшага. Инструктор поправил, она вспыхнула, запыхалась ещё сильнее. Ему хотелось рявкнуть на инструктора: «Не видишь, у неё колено тянет, идиот?», — и тут же скривиться: а чего ты ожидал, дисциплина же. Голос из динамика объявил: — Внимание. Всем бойцам третьей категории после тренировки явиться на инструктаж по поведению при воздушной тревоге. Повторяю… «Поведение при воздушной тревоге.» Он уже знал, как «вести себя при воздушной тревоге». Лежать, слушать, как камень дрожит. Сжимать зубы, чтобы не заорать. Держать рядом живых, пока наверху могут падать другие. Плечи чуть дрогнули, когда динамик щёлкнул. Инструктор заметил. — Хоторн, — окрик. — Мы здесь тренируем тело, ясно? Головой думать будете на инструктаже! Тело тренируем. Голова — сама по себе. Он проглотил ответ, который рвался наружу. Тело продолжило упражнение. Разум повторял: Это нужно. Это путь к победе. Без строя — нас раздавили бы уже вчера. Эмоции отвечали: Меня держат внизу, пока наверху гибнут люди, которых я даже не вижу. Я — не охотник. Я — собака в конуре. Жду, когда меня выпустят по команде. После тренировки — душ. Очередь выстроилась быстро, без команды. В каждой секции своё время, свои кабинки. Десять минут на человека. Пять на воду. Остальное — одеться, уступить место следующему. Холодная вода смывала пот. Не смывала ощущения, что на коже всё ещё чужая кровь. Пальцы скользили по плечам, по шее. Иногда он ловил себя на том, что ищет там ожоги, которых уже нет. Или наоборот — не находит тех, что были. В соседней кабинке кто-то напевал вполголоса — какой-то обрывок мелодии. Не гимн Капитолия, нет, что-то из дистриктских песен. Интонации знакомые. Двенадцатый — или Одиннадцатый. Гейлу захотелось ударить кулаком в перегородку. Не потому что песня плохая. Потому что звук отзывается слишком глубоко. Он вытерся так, будто его могли сейчас выгнать на холод. Натянул комбинезон — тот же, серый, стандартный. Вышел в коридор. Он был переполнен людьми, которые двигались по стрелкам на стенах. Ленты на полу указывали направления: питание, санитария, командный блок, медпункт. Всё подписано. Всё понятно. При желании заблудиться было сложно. Он знал маршрут. Это и раздражало. Здесь всё уже решили за тебя. Куда идти, что есть, когда тренироваться, когда спать. Когда слушать речь Койн. Когда смотреть на Китнисс на экране. Китнисс. Её лицо вспыхнуло в памяти сразу: развалины пекарни, всё то же упрямое выражение. Глаза — острые, как стрелы. Голос, который ни под кого не подстраивается. Она — символ. Её показывают, когда надо зажечь. Когда нужно, чтобы дистрикты смотрели и думали: «Мы можем». Пит — пленник и предатель. Но тоже символ. Его выставляют, когда надо напугать. Когда нужно показать цену неповиновения. Когда нужно, чтобы дрогнули, чтобы усомнились. А я кто? В горле застрял сухой, горький ком. Ещё один солдат без права голоса? Гейл шагал по коридору и ловил себя на этой мысли так, как ловят запах дыма. Она шла за ним, не отставала. Он умел собирать отряды. Уводить людей в лес. Держать маршрут в голове. Придумывать, куда ударить, чтобы больно и точно. Теперь — ему дают расписание, винтовку по регламенту и сектор. К обеду в столовой было тесно и тихо. Не той тишиной, когда все сыты и довольны, а той, когда каждый занят своим лотком и своими мыслями. Металл столов холодно поблёскивал, лампы давали плоский серый свет. На раздаче — та же норма, тот же запах: белковая масса, кусок хлеба, чуть зелени для вида. Гейл получил свой лоток и автоматически пошёл к сектору, где обычно закреплены его. Хейзел уже сидела там — ровная, собранная. Рядом — Вик, Рори и Пози. Напротив — Мэтт и Сэм. Они что-то оживлённо обсуждали, Пози жестикулировала ложкой, Сэм спорил, Мэтт делал вид, что ему всё равно, но глаза блестели. Даниэля не было — значит, или спит в детском блоке, или Лиана опять забрала его к себе. Эмили за их столом не было. Он заметил её чуть поодаль, у стены. Она сидела одна, над своим подносом. Локти на столе, спина прямая — привычка не разваливаться, даже когда сил нет. Лицо бледнее обычного, под глазами — тени, как плохо стёртый уголь. Волосы стянуты в небрежный хвост, несколько прядей выбились у висков. Вилка лениво ковыряла серую массу. Кусок поднимался, опускался обратно. Не театрально. Не «ах, я умираю». Просто человек, из которого выжали всё до последней капли. Он хотел пройти мимо. Уже шагнул к своему столу — видел, как Пози машет ему рукой, как Вик отодвигается, освобождая место. И всё равно затормозил. Слишком худая. Плечи острые. Скулы тоже. Слишком вялая. Ещё рухнет на дежурстве. Его ноги сами развернули его к её столику. Он поставил свой лоток напротив, сел без приглашения, с таким видом, будто это его место по праву. — Ешь, — сказал он вместо приветствия. Голос вышел жёстче, чем он планировал. — Я не собираюсь тащить тебя до медпункта, когда тебя вырубит. Эмили подняла глаза. Взгляд — уставший, сухой. Но живой. Внутри там всё ещё что-то шевелилось — злость, ирония. Она фыркнула — тихо, в сторону, так, что слышал только он. — Ты сначала доживи до конца дня, герой, — отозвалась она. — А потом командуй. Гейл чуть дёрнул уголком губ. Не улыбка — реакция. — Я доживу, — буркнул он. — Мне за тобой ещё присматривать. Она изобразила что-то вроде удивления: — За мной? — Потом кивнула на его лоток. — Ты на себя глянь. Лицо как у человека, который три ночи подряд спорил с Койн и проиграл. — Я с ней не спорю, — сказал он. — Я просто делаю, что надо. — О, — она кивнула серьёзно, — это объясняет, почему ты выглядишь хуже меня. Но вилку всё-таки подняла. Зацепила кусок жижи, донесла до рта, прожевала. Медленно, с явным усилием, как будто организм спорил, но уступал. Гейл заметил на её шее тонкие светлые следы — пара точек, почти спрятанных под воротом. Следы от недавних уколов. Кожа там была чуть розовее, чем вокруг. Живее стала, — отметил он сухо. Раньше ходила, как призрак. Тихая, стеклянная, вся в цифрах и схемах. Теперь хотя бы ругается чаще. Спорит. Плюётся. — Доктор Мур, — сказал он, чуть копируя интонацию медбрата, — вы подаёте дурной пример личному составу. Пациентам же говорили: питание — часть терапии. Она закатила глаза, но без особого сопротивления: — Пациентам говорили много чего. Особенно тем, кто ноет и не слушается. — Это ты про себя? — уточнил он. — Это я про тебя, Хоторн, — парировала она. — Сколько раз тебе говорили не бегать по лестницам, как угорелый, с чужими людьми на спине? Он сглотнул ложку жижи, не поморщившись. Мышцы челюсти сжались. — Сколько надо — столько и побегаю, — ответил он. — Пока тут есть люди, которые сами на ногах не удерживаются. — Да, — сухо кивнула она. — Ты их сначала доводи до такого состояния, а потом героически носи. Полный цикл. Он уже собирался ответить резко, почувствовал, как внутри поднимается знакомый жар — тот, что обычно вырывался в драку или спор. И вдруг поймал себя на том, что этот жар — другой. Не рвёт горло. Разгоняет. Он посмотрел через её плечо. За их столом — братья. Мэтт что-то рассказывает Вику, тот смеётся тихо, Рори спорит, Пози суёт всем по очереди свой хлеб, будто проверяет, кто возьмёт. Хейзел слушает, кивает, вставляет короткие фразы. Шесть человек за одним столом. Эмили сидит так, чтобы видеть их боковым зрением. Но не подходит. Не вмешивается. Ест. По его приказу — или просто потому, что он оказался удобным поводом. — Ты всё равно мало ешь, — сказал он после паузы. — На вид — полпорции. — Глаза у тебя меряют по шахтёрским нормам, — отрезала она. — Здесь диетолог сидит в каждом грамме. Не переживай, Койн лично считает наши калории. — Койн считает людей, — мрачно бросил он. — А калории — её люди. — Люди считают людей, — поправила она. — Иначе бы нас тут не сидело пятнадцать тысяч. Она снова подняла вилку, отправила в рот ещё кусок. Кивнула на его лоток. — Ты, кстати, тоже особо не отличился. Где твой геройский аппетит? Или ты питаешься чистой яростью? Он фыркнул. — Она питает, — сказал он. — Лучше, чем эта жижa. — От ярости потом только язва бывает, — заметила Эмили. — И мне снова придется лечить тебя в медблоке. Нет уж. Питайся цивилизованно, Хоторн. Он поймал себя на том, что уже третий раз тянется за ложкой, не думая. Жижа уходила из лотка, как лесная похлёбка в Котле: не вкусно, но нужно. Шум в столовой стоял всё тот же: стук, шёпот, редкий смех. Но вокруг их стола будто выделилось небольшое пространство, где звук был другим — чётче, ближе. Здесь не говорили про стратегии, протоколы, эфиры. Здесь спорили о том, кто кого куда донесёт, у кого сколько уколов, кто сколько съел. — Шея, — кивнул он на её ворот. — Опять? Она машинально коснулась пальцами кожи, сразу дёрнула руку вниз, будто поймана. — Контроль, — коротко ответила. — Давление. Пульс. Всё как в инструкции. Уголок губ дёрнулся. — Не переживай, это не смертельно. К счастью для Тринадцатого и к несчастью лично для тебя. — Почему к несчастью? — не понял он. — Потому что ты, — она ткнула вилкой в его сторону, — обречён продолжать, как говорил один известный техник, «доставлять мне рабочие случаи». Секунду подумала. — И орать на меня, что я капитолийка. — Я не ору, — возразил он автоматически. — Конечно, нет, — серьёзно согласилась Эмили. — Это просто у тебя голос такой. Пехотный. Он хмыкнул. Впервые за день звук вышел не из раздражения. Он внезапно осознал, что за те несколько минут, что они сидят вместе, в голове стало… чище. Не тише — тишина в Тринадцатом всегда давит. Но меньше огня. Меньше оранжевого неба на внутренней стороне век. Злость никуда не делась. Просто перестала биться о стены. Направилась в слова, в короткие, колкие реплики. В эти её усталые, но цепкие ответы. — Ты всегда такая, когда недоедаешь? — спросил он. — Какая? — прищурилась она. — Злая, — честно сказал он. Пауза. — Живая. Она опустила взгляд в тарелку. Вилка чуть дрогнула — почти незаметно. — Я всегда такая, — ответила она. — Ты просто раньше смотрел в другую сторону. У меня ужасный характер. Он вспомнил её, когда увидел впервые: белый халат, стеклянный взгляд, руки, которые работают, пока мозг где-то далеко. Вспомнил, как она делала уколы, не моргая. Как у него на спине дышала коротко, судорожно. Как сейчас — сидит, ругается, спорит за каждую ложку. Живее стала, — повторил он у себя в голове. И поймал себя на неприятной мысли: он следит за этим. Уже. Отмечает, сколько она ест, как держит вилку, как звучит голос. Как там, наверху, он отмечал, кто хромает сильнее, кого нужно взять под руку, кого — нести. Он оттолкнул лоток — пустой. Даже не заметил, когда доел. — Всё, — сказал он. — Ты тоже доела. Она посмотрела на свою тарелку — там и правда почти ничего не осталось. Вздохнула. — Ненавижу, когда ты оказываешься прав, — выдала она. — Это портит мне картину мира. — Привыкай, — отозвался он. — В войну картина мира всегда портится. — Глубоко, — фыркнула она. — Запишу в цитатник и использую при разговоре с Койн, заработаю себе лишние баллы. Он уже собирался встать, когда она вдруг добавила — тише, без язвительности: — Спасибо, что не дал мне отложить это до ужина. Ну, что заставил поесть. Он замер на секунду. Это «спасибо» прозвучало как-то… честнее, чем следовало бы для обычной столовой перепалки. — Спасибо, что не упала сейчас в обморок со стула, — ответил он в тон. — Больше тебя не понесу. — Врёшь, — спокойно сказала Эмили. — Но мне нравится, что ты так говоришь. Она поднялась первой, взяла пустой лоток, пошла к утилизации. Шаг лёгкий, но он видел, как моментами она чуть задерживает движение, как будто прислушивается к собственным ногам и шее. Плечи не сутулились. Голова держалась ровно. Он смотрел ей вслед и вдруг понял: пока они разговаривали, он ни разу не подумал о том, где именно сейчас может упасть следующая бомба. Не потому что перестал бояться. Потому что на эти несколько минут всё его внимание было здесь — в бетонной столовой, в её сухих репликах и её тонкой шее с следами уколов. Не оранжевое небо. Не пепел. Не планолёты. А ребёнок-подросток в Тринадцатом, которая ест через силу и кусается на его замечания о еде. Он поднял свой лоток и пошёл к своей семье. Бомбы никуда не делись. Война тоже. Но внутри что-то чуть сдвинулось. Не в сторону облегчения — в сторону собранности. Как будто вместо того, чтобы биться головой о камень, он на минуту упёрся в чью-то чужую, упрямую, живую злость. И от этого сам стоял ровнее. После обеда коридоры были забиты. Люди текли по стрелкам на полу: кто — на инструктаж, кто — в санитарный блок, кто — в зону отдыха, где вместо отдыха показывали очередные сводки. Воздух стоял тяжёлый, тёплый, с примесью дезинфекции и пота. Лампочки на стенах мигали, словно напоминая: «через 10 минут лекция», «смена секции», «подтвердите присутствие». Он думал о своём — о расписании, о телах в линиях, о том, что его жизнь теперь вымерена до минуты. И тут увидел её. Сначала — просто силуэт в конце коридора. Характерная походка. Чуть ссутуленная, но упругая. Плечи напряжённые. Потом — лицо. Китнисс. Она шла навстречу, не спеша, в стандартном сером комбинезоне, как все. Волосы заплетены в косу, свисающую на спину. Лицо бледное, но живое. Губы сжаты. Взгляд — тот самый: одновременно настороженный и упрямый, будто она всё ещё в лесу, а не под камнем. Рядом с ней — Финник. Без формы, в простой рубашке, рукава закатаны. В пальцах — тонкий шнурок, привычный, как часть руки. Он крутил его, завязывая и развязывая узлы на ходу. Голова чуть склонилась к Китнисс, он что-то говорил ей вполголоса. Она слушала. Иногда кивала. Пальцы у неё тоже играли с краем верёвки — он заметил это и на мгновение ощутил, как будто у него из груди выдернули воздух. Грудь сжалась. Горло перехватило. Мир сузился до этого участка коридора. Люди вокруг превратились в размытые тени. Шум — в глухой фон. Остались только они двое. Вот она. Жива. Целая. Ходит по коридору, как обычный человек, а не символ на экране. Дышит. Слушает. Смеётся? — он не слышал смеха, но уголок её рта чуть дрогнул на слова Финника. Та, ради которой я… Мысль оборвалась, как перерезанная нить. Ноги сами замедлились. Тело — вперёд. Мозг — назад. Он знал: если сейчас продолжит идти, они окажутся совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки. Можно будет сказать её имя. Можно будет услышать, как она скажет его. Можно будет увидеть, как у неё в глазах вспыхнет — что? Радость? Вина? Ничего? С каждым шагом он чувствовал, как поднимается волна. Сначала — где-то в животе, тяжёлая. Потом — в груди, жгучая. Потом — в горле, как комок. Любовь к Китнисс никогда не была для него мягким местом. Не была домом. Она была ножом. Каждый раз, когда он видел её живой — внутри будто кто-то проворачивал этот нож. Осторожно, медленно. И этот кто-то был он сам. Она подняла голову. Ещё пару шагов — и увидит его. Он уже видел, как её взгляд цепляется за лица в толпе. Как скользит по людям — усталым, серым, одинаковым. Как может остановиться на нём. На том самом, с кем она делила лес, охоту, хлеб. С кем проиграла и выиграла не один день выживания. И тут же — пронзило другое. Финник шёл рядом слишком близко. Слишком спокойно. Будто они так ходят часто. Она держится за него, — выстрелила мысль. Привыкла, что рядом кто-то есть. В Играх — Пит. Здесь — он. Опора. Свидетель. Тот, кто видел то же самое, что и она, на арене, а не в лесу. В Гейле вспыхнуло что-то очень простое, очень старое и очень грязное. Ревность. Смешанная с злостью. На неё. На себя. На Финника. На весь этот долбаный расклад, где у неё всегда есть кто-то рядом, а его — ставят в угол, выдают по расписанию. Он заменил меня. Не в лесу. Не в жизни. В той её части, куда я никогда не попаду — в арены, в символы, в роли для камеры. Расстояние сокращалось. Ещё десять шагов. Пять. В этот момент Кто-то прошёл мимо него, задев плечом. Телебраслет у того пискнул. И Гейл, даже не подумав, резко свернул. Будто только что заметил на стене нужный указатель. Будто вспомнил, что ему совсем в другую сторону. Он рванул к боковому коридору — там, где вели к технической зоне и маленьким лекционным комнатам. — Эй, Хоторн, ты куда? — донёсся где-то за спиной голос Флиса. Он не ответил. Даже не обернулся. Потом. Не сейчас. Я не могу с ней говорить, когда сам в таком состоянии. Если он сейчас остановится перед ней, если она скажет «Гейл» своим этим голосом — спокойным, чуть хрипловатым, как после дыма и крика — он не выдержит. Либо сорвётся в злость. Либо скажет лишнее. Либо вывалит на неё всё: и бомбы, и Прим, и Эмили, и Пита с его «вы не доживёте до утра», и то, что его тоже рвёт изнутри — не только война, но и то, как она на него смотрит. Или не смотрит. А он не имел права ломаться рядом с ней. Никогда. Сердце стучало так, будто он бежал по лестнице. В висках шумело. Пальцы рук дрожали — мелко, раздражающе. Сбоку — дверь в одну из комнат. На табличке — «Инструктаж. Поведение при чрезвычайных ситуациях». За дверью уже звучал голос лектора, ровный, усталый. Он остановился у стены рядом. Опёрся плечом о холодный бетон. Попробовал дышать ровно. Перед глазами всё равно стояла она. Китнисс. Он сжал челюсть, так что заскрипели зубы. Он знал, что Финник не виноват. Знал, что тот разбит не меньше них всех. Что его тоже рвали и ломали. Что он держится за Китнисс так же, как она за него — не из-за любви, а чтобы не утонуть. Но знание не отменяло чувства. Любовь к Китнисс не была для него опорой. Каждый раз, когда она была рядом, он будто оставался без кожи. Каждый раз, когда она была рядом, ему хотелось быть лучше. Сильнее. Точнее. Умнее. Каждый раз, когда он видел, как она выбирает не его — сначала Пита, теперь вот этих людей, что разделили с ней арены и камеры — внутри всё превращалось в обугленный каркас, который трескается от любого удара. Он провёл ладонью по лицу, словно мог стереть с себя этот взгляд — свой, не её. Сначала надо научиться держаться на ногах, — подумал он. — Потом уже смотреть ей в глаза. За дверью в комнате лектор монотонно говорил: — В случае повторного удара сохраняйте порядок. Не покидайте свои секции без команды. Помните: паника убивает людей быстрее, чем бомбы… «Паника убивает». А меня — она, — холодно отметил Гейл. — И то, что рядом с ней всегда кто-то другой. Вечер глубоко под землёй выглядел почти мирным — если забыть, почему они здесь. На стенах загорелись другие индикаторы. Расписание сменилось: вместо «тренировка» и «инструктаж» — «общение и досуг». Смешное словосочетание для бункера, где камень давит на голову, а над камнем — бомбы. Гейл шёл по коридору к своему сектору, усталость вязко тянула мышцы. Голова гудела от лекций и цифр: проценты выживаемости, уровень угрозы, поведение при повторном ударе. Он мечтал просто сесть, упереться спиной в стену и на пару часов выключиться. До дверного проёма оставалось несколько шагов, когда он услышал смех. Настоящий. Детский. Сорванный, звонкий, с хрипотцой. Он автоматически ускорился. Настоящий смех здесь всегда звучал не к месту — мозг сперва проверял: не истерика ли. В секторе было тесно. На койках и на полу сидели дети — человек десять, может больше. Некоторые из Тринадцатого, некоторые из эвакуированных — по лицам уже не различишь, все одинаково худые, большие глаза, тонкие запястья. В центре, на узком пятачке между лежанками, стояла Эмили. — А теперь, — говорила она торжественным голосом, — у нас на арене… — слегка приподняла бровь, — лучшее существо Тринадцатого. Встречаем… ОСЛИКА! Пози подпрыгнула, как ужаленная. — Я сама выберу ослика! — заявила она и ткнула пальцем в мальчишку помладше. — Ты! Покажи, как ты ревёшь, когда тебя будят в шесть утра! Дети взорвались хохотом. Мальчишка смутился, покраснел, но всё-таки встал и выдал что-то среднее между «иа» и кашлем. Кто-то захлопал, кто-то свистнул. — Так, — вмешалась Эмили, изображая строгую ведущую. — Ослик у нас явно гордый и злобный. Переигрываем. Вот как делает ослик, когда ему дают добавку к ужину? Она сложила ладони «копытцами», наклонила голову и выдала такое довольное «ИИ-АА», что младшие буквально попадали на койки от смеха. Две девочки у стены захлопали себе по коленям, один мальчишка всерьёз попытался её повторить и чуть не свалился. Мэтт и Вик стояли в стороне, прислонившись к стене. У обоих — руки скрещены, лица серьёзные. Но у Вика в глазах плясало, а уголок рта Мэтта всё время предательски дёргался. Сэм налепил на себя взрослое выражение — подбородок выше, руки в карманы, — но стоял ближе всех к кругу. Каждый раз, когда дети особенно удачно изображали зверя, он бросал быстрый взгляд на Эмили, будто проверял, что она видит. — Ладно, — сказала она, когда хохот чуть улёгся. — Ослики — это прекрасно, но кто у нас следующий? Она обвела пальцем круг, театрально прищурилась. — Мне нужен… ЁЖИК. Самый колючий ёжик в этом бункере. Пози тут же подпрыгнула второй раз: — Я буду ёжик! Я! — Ты и так ёжик, — буркнул Сэм. — Ты мне весь день в бок кололась в классе. — Зато ты не уснул, — отрезала Пози. — Значит, полезная. Эмили вскинула руку: — Спокойно, граждане. Один ёжик на всех. Пози, выходи. Та выскочила в центр, сжалась в комок, прижала ладони к голове и начала шипеть, как сломанный чайник. — Это ёжик, который увидел дневной рацион, — пояснила Эмили. — А теперь — ёжик, который увидел кота Прим. Пози мгновенно изменилась: завизжала, смешно подпрыгнула и метнулась воображаемому коту навстречу, размахивая руками. Дети завизжали вместе с ней. Даже несколько взрослых, сидевших у входа, не выдержали и усмехнулись, тут же спрятав улыбку в ладонь или в ворот. Кто-то из старших пробормотал: — Тоже мне… игры. Но глаз всё равно не отводил. Гейл остановился у входа, оставаясь в тени. Скрестил руки, наблюдая. Его кольнуло знакомое слово — «арена». «На арене… лучшее существо Тринадцатого». Сердце дернулось — слишком резко, как от удара током. Память тут же подкинула другие арены. Другие «игры». Детей, которых бросали перед камерами, как зрелище. На секунду внутри всё взъерошилось. Игры. Опять игры. Хотелось шагнуть вперёд, оборвать это словечко, сказать: «Хватит. Никаких арен. Никаких зрелищ. Мы не будем…» И тут он увидел плечи. Маленькие, худые, под комбинезонами — как палки под тряпкой. Пока дети изображали осликов и ёжиков, эти плечи чуть распрямлялись. Будто кто-то невидимый убирал с них по камешку. Смех вытягивал из них что-то тяжёлое — страх, напряжение, ошарашенность от бомб. Даже Мэтт с Виком — оба делали вид, что «они здесь просто стоят», — улыбались. Маленько. Краем губ. Но искренне. Он сжал челюсть. Нравится мне это или нет — работает. Ему было неприятно смотреть. Слишком многое напоминало или отсылалось к тому, что он ненавидел: к Голодным играм, к зрелищу, к тому, как людей превращают в номера. Но здесь не было камер. Не было ставок. Не было Капитолия. Здесь была девчушка, которая вчера падала в коридоре, а сегодня строит из себя ведущую дешёвого шоу, чтобы испуганные дети хоть полчаса не думали, что над ними камень и бомбы. Он заметил, как к середине «программы» её голос стал хрипеть сильнее. На третьей шутке она споткнулась на слове, перепутала зверей: — А теперь… э… птица… нет, подождите… кто у нас там? Куроёжик? Дети взвыли от восторга. — Нееет! — завопила Пози. — Такого зверя нет! — Теперь есть, — серьёзно сказала Эмили. — Это редкий подземный куроёжик. У него вместо перьев иголки и очень плохой характер. Она покривлялась ещё минуту, изобразила куроёжика, который орёт на начальство, но потом, когда дети снова залились смехом, позволила себе сесть на край ближайшей койки. Села аккуратно, будто боялась, что ноги вдруг подкосятся. Оперлась ладонями о матрас, опустила голову. Плечи поднялись, опали — один раз, второй, третий. Просто сидела и дышала пару секунд, прежде чем снова поднять лицо и надеть легкую, усталую улыбку. — Ладно, стая, — сказала она. — Перерыв пять минут. Потом, может быть, покажу вам, как ведёт себя капитолийский павлин, когда ему режут доступ к тёплой воде. Дети захихикали уже на слове «павлин». Пози тут же подскочила: — Я хочу быть павлином! Он красивый? — Ты уже куроёжик, — напомнил Мэтт. — Нет! В этот момент свет в секторе чуть притух — на вечерний режим. Лампы стали мягче, тени длиннее. Воздух словно стал плотнее, теплее. — Всё, — сказала Эмили, хлопнув в ладони. — На сегодня — зверинец закрыт. — Она поднялась, потянулась так, что позвонки хрустнули. — Остальное — завтра, если мы будем живы и мне не откажут в лицензии ведущей. — А сейчас? — потянул один мальчишка. — А сейчас, — задумчиво сказала она, — вы идёте в сектор к Прим и донимаете кота. Несколько голосов радостно взвизгнули. — Но аккуратно, — добавила она. — Если он вас поцарапает — я лечить не буду. Скажу, что вы сами виноваты. Договорились? — Договорились! — хором. Она выстроила их, как могла, в подобие колонны. Сэм тут же встал сбоку, явно намереваясь «контролировать процесс». Пози прыгала на месте, изображая то курицу, то ежика. Мэтт шел позади, следя за тем, чтобы никто не отстал. — Давай, — сказала Эмили Сэму. — Отведи их к Прим. Только без подземных гонок. И если Лютик сожрёт кого-то из них — зови, я это хочу увидеть. Дети замаршировали шумной, но всё же организованной стайкой. Взрослые проводили их взглядами — кто с уколом тревоги, кто с благодарностью, кто с тем самым «не знаю, как к этому относиться, но пусть будет». Сектор опустел. Остались только койки, несколько взрослых и она. Гейл собирался уже уйти — достаточно насмотрелся, — но взгляд вдруг зацепился за тонкую, тёмную линию. Кровь. Сначала он подумал, что показалось. Потом увидел, как у Эмили из носа медленно, почти лениво, потянулась струйка — едва заметная в тусклом свете. Она провела ладонью по лицу, посмотрела на пальцы, тихо выругалась и быстро отвернулась к стене, прислоняясь плечом. Ноги сами развернули его обратно. — Эй, — сказал он, подходя. — Доктор Мур, у вас что-то явно с протоколом. Она резко подняла голову: — Всё под контролем. Кровь продолжала сочиться, уже быстрее. Она зажала переносицу пальцами, отворачиваясь демонстративно в другую от него сторону. Он сделал шаг ближе, схватил её за локоть — не сильно, но так, что сомнений не оставалось. — Пошли. — Я сказала — под контролем, — процедила она. — Это нормально. — Нормально — это когда ты не ходишь по бункеру, как герой дешёвой пьесы в крови, — отрезал он. — В медблок. — Хоторн… — В медблок, Эмили, — повторил он, уже двигая её в нужном направлении . Она пару шагов сопротивлялась, потом махнула свободной рукой: — Ладно. Всё равно надо на укол. Если я умру — будет неудобно перед детьми. Я обещала показать им павлина. — Перед детьми будет неудобно, если ты рухнешь перед ними, — мрачно парировал он. По дороге до медблока она дважды пыталась вытереть кровь рукавом, он оба раза перехватывал запястье. — Хватит мазать, — раздражённо бросил он. — Ты вообще понимаешь, как разговаривать с пациентами? — фыркнула она сквозь зажатый нос. — С идиотами — умею, — ответил он. — А ты сегодня особо отличилась. Она хотела что-то добавить, но кровь потекла сильнее, и её «остроумие» превратилось в невнятное мычание. Медблок встретил их привычным запахом антисептика и металла. Пара коек была занята — кто-то спал под капельницей, кто-то сидел, прижимая к груди онемевшую руку. Тот же медик, что возился с ней, когда он притащил ее с лестницы, поднял голову от планшета. Узнал их, не удивился. — Опять вы, доктор Мур, — вздохнул он. — У нас тут уже скидка на ваш нос. Эмили попыталась улыбнуться, но вышло криво. Кровь успела стечь по губе, оставив тонкую дорожку. — Садись, — приказал медик, пододвигая табурет. — И перестань прижимать, сейчас посмотрим. Гейл отпустил её локоть только тогда, когда она послушно опустилась на табурет. Сел рядом, опершись бедром о соседнюю тумбочку. Медик аккуратно отнял её руку от лица, прижал салфетку, посмотрел на кровь, на глаза, на губы. — Это нормально, — сказал он так буднично, как будто обсуждал погоду. — Организм раскачивается. Кроветворение сейчас идёт, как на субботнике. Новые клетки штампуются, старые выметаются. Иногда через нос. Иногда ещё через пару мест, которые вас не касаются. — И это должно меня успокоить? Я и так это знала, — простонала Эмили. Голос глухой, заложенный. — Это должно успокоить вот его, — медик кивнул на Гейла. — А вас никто успокаивать не обязан, вы у нас опытный пациент. Через пару недель процесс стабилизируется. Организм поймёт, что красных кровяных уже достаточно, и переключится на другие задачи. Ваша первая менструация начнётся, и нос престанет вести себя как аварийный клапан. В палате повисла пауза. Эмил застыла. Щёки, несмотря на всю бледность, стремительно залились красным— ярко, почти болезненно. Глаза расширились так, будто он только что объявил по внутренней связи состав её ДНК. — Вы… что сейчас сказали? Зачем ЭТО говорить ЕМУ,— тихо уточнила она, каждая буква — как нож. Медик моргнул, чуть опомнился. — Э… физиология, доктор, — попытался он взять назад. — Ничего, чего бы вы не знали. Я имею в виду, что у девочек в вашем возрасте… — Не нужно, — резко перебила она. — Об этом. Здесь. Всем. Она кивнула в сторону Гейла, не глядя на него. — О, — медик наконец понял, где именно он промахнулся. — Простите. Профессиональная деформация. У нас тут все животы, носы и прочие части тела обсуждаются вслух, как отчёты о расходе бинтов. Я не подумал. — Вот именно, — процедила она. — Не подумали. Гейл сидел, слегка ошарашенный. Не от слова «менструация» — видел, как Хейзел с этим справлялась и его одноклассницы об этом часто шептались в школе. От того, как Эмили взвилась. Не с привычной усталой иронией, а по-настоящему — эмоционально, живо. В голосе — злость, стыд, желание провалиться сквозь пол. Очень человеческий, очень нестерильный набор. И, странным образом, от этого ему стало… легче. Если у неё хватает сил краснеть и огрызаться из-за таких «мелочей» — значит, она ещё не целиком превратилась в набор диагнозов и протоколов. Там, под уколами и таблицами, всё ещё есть живая девчонка, которой хочется, чтобы какие-то вещи оставались личными. — Ничего, — сказал он сухо. — Это же нормально. Нарочно подчеркнул последнее слово. Она медленно повернула голову к нему. — Хоторн, если ты сейчас начнёшь лекцию по женской физиологии, я встану и уйду. Даже если у меня из носа будет фонтан. Медик поспешно вмешался: — Всё, всё, я всё понял. Моя вина. Больше никаких подробностей в присутствии посторонних суровых мужчин. — Он поднял руки, как будто сдавался. — Но по сути — правда. Это нормальный этап восстановления. Носовое кровотечение — это не «всё пропало», а «организм включил ремонт». Понятно? — Понятно, — буркнула она. — Можно я уже уйду и умру где-нибудь в уголке от позора? — Никуда вы не уйдёте, — строго сказал медик. — Сначала досидите десять минут, потом повторная обработка, потом — пакет питания, да, доктор Мур, я вижу ваши глаза, и я про него не забыл, как вы надеялись. Гроп просил проследить, чтобы вы выпили, если он будет не на смене. — Он повернулся к Гейлу. — А вы, если хотите быть полезным, посидите снаружи и пугайте очередных пациентов. Вы у нас хорошо получаетеcь в роли предупреждения. — Это потому что ты похож на зубастого пса, — буркнула Эмили. Гейл поднялся, уже собираясь выйти, и не удержался: — Так значит, через пару недель нос перестанет кровоточить? — Хоторн! — зашипела она. — Что? — невинно вскинул он брови. — Я же переживаю за организацию. Меньше крови на лестницах — меньше работы у уборщиков. Медик фыркнул, прикрыв рот. — Вон отсюда, — процедила Эмили, но в глазах уже блеснуло то самое: злость, вперемешку с почти смехом. — Пока я не вскрыла вас этим распылителем. — Попробуй, — сказал он. — Всё равно потом тебя лечить. Она не выдержала — стукнула его кулаком в почсницу. Не сильно, но с характером. — Вон, — повторила она. — И если кому-то хоть слово скажешь — я лично прослежу, чтобы твой следующий укол стоял из жижи на завтрак. Он отступил на шаг, поднял руки, показывая сдачу. — Молчу, — сказал. — Обещаю.— Пауза. — Куроёжик. Она бросила в него взгляд, которым обычно встречают особо тяжёлых пациентов. Но уголок губ всё-таки дёрнулся. — ВОН, Хоторн. Теперь уже без вариантов. Он вышел в коридор. Дверь за спиной мягко закрылась, отсекла запах антисептика и свет медблока. Снаружи было тихо. Лампы горели вполнакала. Люди шли по своим маршрутам, кто-то сидел у стены, кто-то читал, кто-то молча смотрел в одну точку. Гейл прислонился плечом к холодному металлу, выдохнул. Злость всё ещё была с ним. На бомбы. На Тринадцатый. На Капитолий. На Койн. На то, что его держат под землёй. На Китнисс тоже. За коридор и Финника рядом. Но где-то под этой тяжёлой, давящей массой появилась маленькая, упрямая, очень земная нитка: Эмили, которая изображает ослика для детей и краснеет от одного неосторожного слова врача. И эта нитка почему-то удерживала его чуть крепче, чем все протоколы и инструкции вместе взятые. Вторая ночь в убежище началась по расписанию, как всё здесь. Сначала лампы в коридорах погасли наполовину, сделав бетон жёлтым и тягучим. Потом голос Койн пожелал «спокойной ночи» тем же тоном, каким днём объявляла о потерях. В секторах один за другим тушили свет, оставляя только ночники под потолком — мутные круги, которые не столько освещали, сколько напоминали: вот он, потолок. Их сектор тоже провалился в полумрак. Хейзел уложила Пози ближе к стене, укрыла до подбородка. Вик с Рори ещё пару минут шептались, споря, кто «толкается во сне», и всё равно легли плечом к плечу. Сэм и Мэтт забрались на нижний ярус, привычно повернувшись друг к другу спинами. Наверху — место Гейла. Матрас коротко скрипнул, когда он перевернулся. Потолок над койкой висел низко. Если вытянуть руку — почти дотянешься. Он лежал и считал, насколько «почти». Сектор постепенно наполнялся ночными звуками. Шорох ткани. Тихий кашель. Чьё-то сонное бормотание. Где-то дальше коротко пискнул младенец — его тут же прижали, и писк ушёл в ткань. Каждый звук был тихим. И каждый бил по нервам отдельно. Сердце отказывалось понимать, что «ночь». Билось так, будто он только что пробежал десять пролётов вверх. Пульс отдавался в горле, под языком, в кончиках пальцев. Казалось, если сейчас приложить ладонь к груди — можно почувствовать, как ребра дрожат изнутри. Расстояние от лица до потолка становилось меньше. Он моргнул — камень остался там же. Но ощущение, что он ползёт вниз, никуда не делось. Миллиметр. Еще. Еще. Если потолок рухнет, я никого не вытащу. Мысль упала, как камень в воду. Тяжёлая, без вариантов. Тогда хотя бы был воздух. Открытое небо — даже если оно было сплошным огнём. Улицы, по которым можно бежать. Двери, которые можно вышибать. Люди, которых можно вытаскивать, пока всё не обвалилось. Был выбор — в какую сторону рвануть, к кому успеть. Здесь — нет. Если ударит по ним, всё решит толщина породы и расстояние до эпицентра. Не его сила. Не скорость. Не то, сколько он может на себе утащить. Сначала огонь, потом тишина, всплыло в памяти. Он снова увидел Двенадцатый — не перед глазами, а где-то под кожей. Эти улицы. Эти балки. Пламя, которое идёт стеной. Люди, которые бегут и не успевают. Крик, который обрывается. Пепел, который падает хлопьями на волосы. Пальцы сами вцепились в край матраса. Тело не хотело лежать. Каждая мышца напряглась — как перед броском. Внутри зудело: встать, бежать, тащить, толкать, что угодно, только не ждать, пока сверху решат, жить им или нет. Он перевернулся на бок. На спину. Снова на бок. Матрас каждое движение отмечал негромким, но яростно раздражающим скрипом. — Гейл? — очень тихо. Он дёрнулся. Снизу, из темноты, поднялся голос Хейзел — усталый, но трезвый. Он свесился с края, пока не увидел её силуэт. Глаза открыты. Пози у неё под рукой свернулась калачиком, Вик и Рори уже провалились — дышали глубоко, почти одинаково. — Всё нормально, — выдавил он. — Спи. — Ты дышишь, как будто нет, — так же тихо сказала она. Он скривился в полумраке. — Жарко, — сказал первое, что пришло в голову. — Пойду… пройдусь. Сказал глупость, но Хейзел не усмехнулась. Только так же спокойно кивнула: — Только не бегай. Здесь стены слухачи. Он фыркнул, спустил ноги с верхней полки. Камень под ступнями оказался ледяным, ребристым — каждую выпуклость он почувствовал так ясно, будто босыми ногами по лесной тропе. Сэм во сне буркнул что-то нецензурное и повернулся к стене. Мэтт даже не шелохнулся. Хейзел проводила его взглядом и закрыла глаза — не потому что поверила, а потому что знала: если держать за рукав, он всё равно вырвется. Коридор встретил его вязкой тишиной. Лампочки горели на треть силы, делая лица проходящих редких дежурных плоскими и серыми. Пара охранников, медленный шаг патруля, чья-то тень у санитарного блока. Воздух был тяжёлый, тёплый, с примесью дезинфекции и чужого сна. Ноги сами вывели его туда, куда нужно. Поворот у доски с расписанием. Дальше — мимо закрытого спортзала, за дверью которого было тихо, но у него всё равно зудело в мышцах: будто там ещё кто-то отжимается. Потом — световой прямоугольник в конце коридора. Медпункт. Здесь свет был настоящий, белый. В дежурной комнате было пусто и собрано. Пара заправленных коек. Шкаф с рядами бутылочек. Стол, заставленный аккуратными стопками бумаг. И один человек. Эмили сидела за постом. Халат расстёгнут, полы сползли, под ним — серый комбинезон, чуть помятый. Волосы стянуты в хвост кое-как, половина выбилась, прядь у щеки скрутилась в тугую ленту. Перед ней — блокнот, с десятком строчек формул, и кружка, у которой пар уже давно исчез. Она писала. Плечи держались прямо, но в каждом движении чувствовалась усталость. Гейл постучал костяшками по косяку. Лёгкий звук. Эмили вздрогнула — не сильно, как человек, которого вытаскивают из мысли, а не из сна. Подняла голову, сфокусировалась, прищурилась, узнала. Никакого «что ты тут делаешь ночью?» в глазах. Только короткая оценка: стоит, дышит, не в крови — уже плюс. — У вас тут тихо, — сказал он. Получилось чуть резче, чем собирался. — Это медпункт, Хоторн, — хрипло сказала она. — Если тут шумно — значит всё плохо. — Пауза. Она наклонила голову набок, всматриваясь внимательнее. — Что, бункер давит? — спросила, как про погоду. Он уже открыл рот, чтобы привычно соврать «нормально», но язык не послушался. Получилось: — Хотел… проверить, всё ли тут в порядке. Он кивнул в сторону пустых коек, шкафов. Прозвучало жалко, но лучше, чем «мне кажется, что камень сейчас на меня упадёт». — Ага, — протянула она. — Ночью, конечно. Из всех мест в Тринадцатом ты решил «проверить» медпункт. Совпадение. — Она не улыбнулась, но глаза чуть смягчились. — Садись уж, инспектор, — кивнула на стул у стены. — Пока всё в порядке. Он сел. Спина сама нашла холодную стену, плечи чуть опали. Сердце всё ещё стучало часто, но звук сирены в голове как будто отодвинулся, стал тише. — Не спрашиваешь, почему я не сплю? — хмуро спросил он, сам не понимая, чего ждёт. — Хочешь рассказать — расскажешь, — пожала она плечами, снова взяв ручку. — Не хочешь — я и так знаю, что нас тут полбункера не спят. У нас как-никак бомбардировка была, если ты забыл. Он хмыкнул. Стало… легче, что ли, от того, что никто не полез руками в его голову. — Чем ты там возишься? — кивнул он на блокнот. — Опять проклятия пишешь? — Разумеется, — серьёзно сказала Эмили. — На Капитолий, на Койн и отдельно на Гропа, который заставил меня сидеть здесь ночью вместо себя, потому что у него разболелась спина. — Вздохнула. — Препарат, Хоторн. Хочу, чтобы солдаты перестали сыпаться ко мне с гниющими ожогами. Она придвинула блокнот ближе к краю. Не так, чтобы «посмотри, какая я умная», а скорее: вот, смотри, раз пришёл. Строки формул, пометки: «слишком хрупко», «кожа не дышит», «совместимость с адреналином?». — Переведи, — попросил он. — На человеческий. — На человеческий, — повторила она, зевая, прикрыв рот ладонью. — Мы с Битти пытаемся сделать спрей. Пшикнул — и на ране выросла временная кожа. — Временная… — переспросил он. — Это как? — Как плащ, — задумалась Эмили. — Только очень тонкий и только на ранe. У тебя, допустим, на бедре кусок мяса выдрало. У тебя есть тридцать секунд, чтобы решить, что с этим делать. Ты пшикаешь, ждёшь пару ударов сердца — и сверху образуется плёнка. Закрывает от грязи, от инфекции, от того, что твои штаны в эту рану врастут. И можешь дальше бегать и геройствовать. Он невольно представил: лес, проволока, кровь. И — баллон. Пшик. Не бинтами обматываться на ходу, а просто… закрыть. И дальше — бежать. — А под этим… рана не сгниёт? — подозрительно уточнил он. — Если сделаем как надо — нет, — сказала она. — Спасибо за доверие к моей профессии. — Пальцем ткнула в один из пунктов. — Вот здесь как раз проблема: всё, что держится нормально, токсично. Всё, что не токсично — слазит при первом движении. Меня такой вариант не устраивает. Я ленивая. Не хочу потом отрезать людям куски ног по колено. — Ты называешь это ленью, — сказал он. — Обычно это называется «не хочу, чтобы они помирали». — Ну, — она пожала плечами, — если они помрут, мне потом с кем общаться? Мы с тобой вдвоём останемся, а это страшная перспектива. Он усмехнулся краем рта. Более живой звук, чем все за день. — Битти вообще живых видел когда-нибудь? — спросил он. — Или только антенны? — Видел, — вздохнула она. — Но больше любит железки. У него мозг по проводам устроен. Он придумал базу, а я теперь мучаюсь с тем, чтобы это не убило тебя при первом применении. — Меня? — уточнил он. — То есть ты прямо меня представляешь, когда это пишешь? Она на секунду задумалась, потом честно кивнула: — Тебя, Мэтта, Сэма, кучу идиотов из отрядов, которые полезут первыми под огонь. Если вы там на каждом камне будете оставлять по куску кожи, я физически не вывезу. Мне проще сделать так, чтобы вы до меня вообще не доходили. — Какая трогательная забота, — буркнул он. — Чистый эгоизм, — поправила она. — Я вообще очень практичная. Меньше пациентов — больше сна. Она снова потянулась к кружке, сделала глоток, скривилась. — Лёд, — констатировала. — Вот скажи, Хоторн, зачем человеку горячий напиток в бункере, где всё равно все остывает за минуту? — Чтобы не уснуть лицом в формулы, — предположил он. — И это тоже, — вздохнула она. — Хотя если я усну, здесь, конечно, всё рухнет. Никто же как-будто больше не умеет считать дозировку анальгетиков. Она говорила устало, но ровно. Без жалоб. Как человек, который привык к тому, что на нём держится кусок мира — и ему проще шутить, чем говорить об этом вслух. Гейл слушал. Половину слов он не понимал — «полимеры», «проницаемость», «дермальный слой». Но цеплялся за простое: пшик — плёнка. Рана — закрыта. Не сгнить — успеть. Снова это «успеть», только не про бежать, а про дожить до настоящего лечения. Стук часов над дверью отмерял время. Шорох её ручки по бумаге стал почти успокаивающим. Скрип стула, тихий вздох, когда она тёрла переносицу, морщась, — всё это странным образом занимало место в голове, вытесняя оранжевое небо и потолок, который подступал. Дверь приоткрылась. В щели показалась медсестра. — Доктор Мур, — почти шёпотом. — Подмена пришла. Эмили подняла взгляд на часы, будто впервые увидела, сколько времени. — Уже? — искренне удивилась. — Только вошла во вкус. Собрала бумаги в стопку, сунула в ящик. Халат дёрнула, застёгивая только верхнюю пуговицу — остальное оставила как есть. Потом повернулась к нему. — Ну что, инспектор, — сказала. — Пойдём проверять, как там твой сектор без тебя выжил. Он поднялся. Ноги немного затекли, но уже не были готовы сорваться в бег без повода. В груди всё ещё шумело, но не так, как под потолком — больше как после хорошей тренировки. — У вас здесь… — он поискал слово, — просторнее. — Это иллюзия, — отмахнулась она. — Просто я занята и не думаю, какой толщины камень над головой. Рекомендую. Они вышли в коридор вместе. Лампы вели их полосой света. Шли рядом, не прижимаясь, но и не оставляя между собой лишнего пространства — узкий коридор между койками не позволял. Никто не говорил «спасибо за компанию» — в Тринадцатом так не говорили. Но шаг у него стал ровнее, дыхание — тише. Она заметила — краем глаза, по тому, как перестали дёргаться мышцы на его шее. У их спального места она остановилась. — Подсадить? — уточнила. — Справлюсь, — кивнул он. — Если вдруг… — она махнула в сторону медпункта, — у тебя опять резко возникнет потребность проверить состояние бинтов в ночную смену — дверь у нас не запирается. Я завтра снова на дежурстве. Сказано было буднично, без интонации «я о тебе переживаю» — скорее «я знаю, что ты всё равно придёшь». — Я туда не ночевать ходил, — буркнул он. — Конечно, — серьёзно согласилась она. — Это чисто научный интерес. Я даже в отчёт так и напишу: «объект Хоторн наблюдал за развитием инноваций». Он уже подтягивался на койку, когда она добавила — тише: — И, Хоторн… если потолок решит падать, ты всё равно никого не вытащишь, пока лежишь и считаешь, с какой стороны начнёт. — Плечами дёрнула. — Лучше уже сидеть и слушать, как кто-то другой несёт чушь про «вторую кожу». Он замер на шаг. Слова вошли, как стрелы — не в грудь, а куда-то ниже, ближе к тому месту, где сжималось всё. — Это ты сейчас мне или себе? — спросил он. — Обоим, — честно ответила она. — Мне тоже не нравится лежать и ждать. Повернулась и легла — к своим. Ночники рисовали под потолком тусклые круги. Люди дышали — много людей сразу — и этот общий гул странно напоминал море, о котором он слышал только по рассказам. Пози во сне развернулась поперёк, выставив босую пятку наружу. Вик уткнулся носом в плечо Рори. Сэм с Мэттом на нижнем ярусе лежали уже не спиной к спине, а прижимаясь к Эмили, которая словно сразу уснула, стоило коснуться подушки. Хейзел приподнялась, она слышала их разговор. Взглядом спросила, не словами. Он только коротко кивнул: «живой». Она вздохнула и снова закрыла глаза. Он забрался на верхнюю полку. Камень под ладонями был холодный, шершавый. Потолок был на том же месте. Ниже не опустился. Камень всё так же висел над лицом — ровная серая плита, без трещин, без отметин. Но теперь между ним и его взглядом вклинилось ещё что-то: белый свет медпункта, стол с формулами, голос, который спокойно, с ворчанием и шутками, рассказывает, как сделать так, чтобы кто-то где-то не сгнил заживо. Сердце всё ещё билось быстро, но уже не выламываясь наружу. Больше похоже на то, как стучит по рёбрам, когда спускаешься по лестнице с человеком на плечах: тяжело, но ясно. Он перевернулся на спину, уставившись прямо в камень. Если смотреть достаточно долго, в серой поверхности начинали проступать рисунки. Не настоящие — придуманные. Потёки, которых нет. Тени, которых не может быть при таком освещении. Ему мерещилось, что по плите идут тонкие, едва заметные линии — как микротрещины. «Если треснет — сначала там», — подумал он и отметил точку где-то прямо над собой. Он вдохнул. Выдохнул. Раз. Ещё. Он попытался считать до десяти — как учили детей, когда у кого-то начиналась истерика. На «пять» сбился, потому что где-то в соседнем ряду коротко хрустнул матрас — кто-то перевернулся на койке. На долю секунды сердце вспорхнуло к горлу: удар? Нет. Начал заново. Раз. Два. Три… Снова звук — тихий шорох, кто-то прошёл по коридору, лампа за дверью щёлкнула. Логика говорила: это охрана. Тело отвечало всплеском адреналина. Пальцы рук сами сжались в матрас. Ногти впились в ткань. Глаза жгло от усталости. Веко ныло — тяжёлое, как свинец. Хотелось моргнуть и оставить их закрытыми хотя бы на секунду. Он моргнул. Открыл. Потолок был на месте. «Если я закрою глаза — пропущу момент, когда он поедет», — возникла идиотская, детская мысль. И тут же закрепилась. Он попытался повернуться на бок — плечо заныло, ребро уткнулось в жёсткий край матраса. Камень стал ближе, просто потому что так казалось. Не двигаться. Смотреть. Снизу кто-то сопел, кто-то тихо всхлипывал во сне. Пози во сне фыркнула, пробормотала что-то про кота и затихла. Раз за разом по сектору прокатывал мягкий, тёплый, почти лесной шум — общее дыхание людей, собранных под одной плитой. Этот шум должен был успокаивать. Он раздражал. За ним Гейл слышал другое: как будто где-то глубоко, над ними, земля всё ещё помнила бомбу. Как будто оттуда, сверху, идёт глухая дрожь — не настоящая, а та, что запомнилась телу. Каждый раз, когда ему всё-таки удавалось провалиться на полшага — не в сон, в забытьё, — что-то дёргало его обратно. Скрип. Вздох. Чьё-то «мм», вырвавшееся из чужого горла. Внутри тут же вспыхивало: «Сейчас. Сейчас ударит». Глаза открывались сами. Потолок по-прежнему был цел. Секунды тянулись, как растянутая резина. Минуты не складывались в часы — только в длинную полосу ожидания. Он пытался вспоминать голос Эмили — её сухое «я ленивая», её рассказ про вторую кожу, её «если потолок решит падать…». В какой-то момент он даже поймал себя на том, что шевелит губами, будто повторяет её слова. Это помогало ровно до следующего шороха. Потом возвращался камень. Он мысленно прикидывал: если плита всё-таки поедет, сколько у него будет времени. Полсекунды? Удар — и всё. Он не успеет даже крикнуть. Не то что спрыгнуть, схватить Пози, семью, Сэма, Мэтта, Эмили… «Тогда хотя бы буду смотреть, — упёрлась мысль. — Не из сна. Не со спины». Он поймал себя на том, что давно не моргал: глаза резало, в них будто насыпали песка. Пришлось всё же закрыть их на миг — просто чтобы не ослепнуть от собственных ночников. Оранжевое небо рвануло сразу. Пепел, балки, крик. Он распахнул глаза, как от пощёчины. Серый потолок нависал так близко, что он инстинктивно отдёрнул голову, хотя и так уже упирался затылком в матрас. Где-то в глубине бункера глухо хлопнула дверь. Эхо докатилось приглушённым ударом. Сердце на этот раз не просто подпрыгнуло — загрохотало так, что он почти услышал, как кровь пробивает себе дорогу в ушах. Снизу кто-то недовольно застонал. — Гейл… — едва слышно. Хейзел. — Ляжь уже. Он не ответил. Лечь — это закрыть глаза. Закрыть глаза — это снова увидеть, как падает небо. Он остался на спине, с открытыми глазами, вцепившись пальцами в ткань. Контуры потолка потихоньку размывались, двоились, превращались то в одно большое пятно, то в десяток маленьких. Иногда в этом пятне проступала, как насмешка, знакомая коса и рубашка Финника рядом. Он моргнул. Потолок вернулся. Так прошло что-то, очень похожее на ночь. Когда световые панели вспыхнули по секциям полосой сверху вниз, это было как ещё один удар. Он даже не сразу понял, что это утро, а не взрыв: сердце снова пошло в разнос, тело вздрогнуло, как от толчка. Внизу зашевелились — кто-то потянулся, кто-то зевнул, Пози радостно всхлипнула во сне и сказала: — Ослик… Люди вокруг начали просыпаться, шуршать, подниматься, втаскивать себя в очередной день по расписанию. Он понял, что не помнит ни одной секунды сна. Может, где-то и провалился — на миг, на вдох. Но настоящего, тёмного провала, где нет ни потолка, ни неба, ни криков, не было. Глаза резало, веки дрожали, но он всё равно не мог заставить себя закрыть их дольше, чем на морг. Потолок был цел. Он — тоже. И это почему-то не приносило ни грамма облегчения. Только усталость, вязкую, как та серая жижа из столовой, и тупую уверенность: следующей ночью он опять будет смотреть вверх, пока камень над ними не научится падать тихо.