Глава 20 (ч.2)

Тело ныло, как после тяжёлой тренировки. Глаза резало, будто он всю ночь шёл против снега. Ни одного провала: только серый камень над лицом, редкие шорохи и собственный пульс, упрямо не признающий слово «ночь». Он лежал, не дыша, следя за тем, как потолок… не шевелится. Каждые пару минут приходилось проверять заново. — Подъём, — хрипло сказала Хейзел снизу, больше по привычке, чем по необходимости. Койки зашевелились. Пози возмущённо фыркнула во сне, Сэм что-то пробормотал, Мэтт дёрнулся резко, будто его толкнули. Гейл задержал дыхание и свесился с верхней полки. Эмили спала посередине между братьями. Лицо в профиль, под щекой — складка одеяла. Руки прижаты к груди, пальцы сжаты в слабый кулак, как будто и во сне она держится. Тени под глазами — почти синяки, но дыхание ровное, глубокое. У уголка рта блестела тонкая влажная полоска, на одеяле у щеки темнело маленькое пятно. Один завиток волос прилип к коже. Братья суетились вокруг неё так, словно боялись дотронуться. Сэм, выскальзывая с койки, был осторожнее, чем когда-либо в жизни. Сначала подтянулся, опираясь ладонями о край, потом медленно поставил ногу на пол, всё время косясь на неё. Мэтт, уже полусидя, замер, когда матрас скрипнул. Бросил быстрый взгляд на Эмили — та шевельнула ресницами, но не проснулась. Он только тогда до конца сполз вниз, умудрившись ни разу её не задеть. Ребята, ещё вчера спорившие, кто кого «уложит с трёх ударов», сейчас обращались с ней так, будто под одеялом лежало стекло. «Дура», — раздражённо мелькнуло. И тут же поверх: живая. Гейл с силой выдохнул. Потолок над ним остался на месте. Поздравляю, Хоторн. Ещё одна ночь, уставившись в камень, и ты всё ещё жив. В отличие от тех, кого уже поздно вообще откуда-то тащить. Он сел. Мир качнулся — не от бомб, от усталости. Кровь шумно прокатилась в ушах, поймав ритм сирены, которой не было. На секунду показалось, что где-то далеко, за стенами, всё-таки воет тревога. Он прислушался. Тишина. Только чужое дыхание. — Всё нормально? — Хейзел подняла голову, щурясь от остатка сна. — Нормально, — отрезал он слишком быстро. Это слово уже просилось под затрещину. Он спрыгнул вниз. Пол ударил по ступням жёстче, чем обычно. На долю секунды показалось, что камень под ногами тоже дрогнул — ерунда, конечно, но тело уже успело напрячься: мышцы чуть подались, готовые рвануть. Он провёл взглядом по стенам, автоматически отмечая: выход, второй выход, вентиляционная решётка. Точка, откуда первым посыплется. Потом пошёл умываться. Ледяная вода в Тринадцатом была единственным, что работало честно. Без лозунгов, без графика. Открутил кран — и тебя бьёт по-настоящему. Гейл сунул голову под струю. Вода полоснула по коже так, что у него перехватило дыхание. Из горла вырвался короткий глухой звук — больше рычание, чем вздох. На секунду стало легче. На следующей — всё вернулось, как будто вместо воды включили обычный подземный воздух. Сердце всё равно долбило в каком-то своём ритме, не подчиняясь ни холодной воде, ни разуму. В зеркале напротив на него смотрел человек с запавшими глазами и с пальцами, сжимающими край раковины так, что костяшки побелели. Он разжал руки. Сжал снова. Пальцы хрустнули. Он вытер лицо, на секунду прислушался к звукам за дверью: шаги, чей-то кашель, далёкий стук металла — ничего похожего на взрыв. И всё равно плечи оставались подняты. Раньше режим вытягивал. В Двенадцатом это работало: после смены в шахтах или дня в лесу. Потом — когда стал солдатом: упорные силовые, ближний бой, стрельба по манекенам. Можно было встать, нагрузить себя до тупой боли в мышцах, повторять одно и то же движение, пока голове просто некогда думать. Тело забирало всё. В бомбоубежище — нет. Его держали «в форме», как оборудование. Лёгкая разминка. Стандартные комплексы. Пульс — в коридоре нормы. Никаких перегрузок. Никаких реальных задач. Никакой возможности выжечь из головы огонь. Тренировочный зал встретил знакомым запахом пота, резины и дешёвого моющего. Рядов серых комбинезонов стало больше — подтянули новую смену. Голос инструктора глухо отражался от стен. — Строй держим! Дыхание не рвём! Раз — два — три! Гейл приседал безошибочно. Спина прямая, пятки в полу, темп ровный, как метроном. Мышцы работали, как заведённые — и этого было мало. Под кожей ныло не от усталости — от недогруза. Тело, привыкшее работать на износ, требовало: ещё. Чтобы руки тряслись от веса, а не от того, что ты ночами держишь потолок взглядом. Сердце билось в такт счёту инструктора, но каждый «раз, два, три» накладывался на его собственный: если, когда, куда ударит. Он при каждом резком хлопке ладоней где-то в зале автоматически дёргал взглядом к потолку. Инструктор пару раз бросил в его сторону короткий взгляд — одобрительный, как на образец. — Так, Хоторн, — отметил он. — Вот это я понимаю. Почему я сижу на полу, делаю чужие упражнения и жду, когда мне ещё и воду разрешат? Он сжал зубы так, что скулы заныло. Даже дыхание стало резче — вдох рывком, выдох сквозь стиснутые челюсти. — Хоторн, — инструктор подошёл ближе. — Сними челюсть с замка, пока зубы не сломал. Он даже не сразу понял, что это ему. Челюсти сводило так, что в виски отдавало тупой болью. Он медленно разжал зубы, почувствовав лёгкий металлический привкус во рту — будто внутри уже пошли микротрещины. — В порядке, — выдавил он. Инструктор кивнул, как ставит галочку. — Пройдёт, — сухо бросил. — У всех проходит. Работаем. «Пройдёт». Конечно. Как только перестанут падать бомбы, выжженные дистрикты обратно вырастут, а потолок над головой превратится в нормальное небо. Круг добивали на автомате. Те же команды. Те же движения. Одно и то же тело, которое выполняет чужую волю идеально — и от этого только злеет. Пару раз кто-то ронял снаряд. Железо звенело о пол — каждый раз у него внутри вздрагивало, как от реального взрыва. Ноги сами чуть подгибались, готовые присесть, закрыться собой кого-то меньшего. Он ловил себя на этом и только сильнее сжимал кулаки. К моменту, когда их отпустили, ноги держали его как надо, руки не дрожали, пульс — образцовый. Любой отчёт сказал бы: «боец адаптирован». Внутри всё это время стояла одна мысль: если сейчас откроют люк и скажут «нужен отряд» — я готов идти сразу. Без сна, без отдыха, вот так, злой насквозь. Но… Люк никто не открывал. Ему сунули в руки полотенце и привычное: — Молодцы, группа. Следующая тренировка — по расписанию. Дальше день просто развалился на куски: душ, короткий инструктаж, ещё одна лекция о том, как «правильно находиться в убежище при повторной бомбардировке». В каждом куске было по чуть-чуть здравого смысла и слишком много того, чему внутри негде было деваться. Он отмечал всё, как по привычке: — в лекционке одна дверь, одно аварийное окно, — потолочная панель над третьим рядом чуть желтее — там, наверное, что-то недавно меняли, — у стен сидят те, кто уже знает, куда бросаться, если начнёт трясти. Слова лектора проходили мимо, цеплялись только отдельными осколками: «паника… порядок… не покидать секции… поддерживать спокойствие». Спокойствие. Хорошее слово. Особенно когда тебя закопали заранее. К обеду нашлось поручение. — Хоторн, — инструктор по тактике постучал пальцем по стопке бумаг. — Ты всё равно мимо медпункта. Отнеси это. Там сверят ваши нагрузки с анализами. Он кивнул, забрал папку. «Пульс в начале нагрузки, в конце, восстановление, толерантность к гипоксии». Ряды цифр вместо лиц. В Тринадцатом действительно считали людей, как считывают показатели с аппаратов. С одной стороны — правильно, признал мозг. С другой — кто вообще будет считать, сколько у кого ночей без сна? Коридор до медпункта он прошёл почти не глядя. Лампы над головой, стрелки на полу, запах антисептика, который густел с каждым шагом. Мимо — люди. Он автоматически отмечал: у этого рука в повязке, у той подёргивается угол рта, у третьего взгляд пустой. Не потому что хотел. Потому что теперь мозг сам выхватывал всё, что может сломаться. Он толкнул дверь плечом. Днём медпункт жил другим ритмом, чем ночью. Больше света. Больше голосов. Металл, белый пластик, ровное жужжание аппаратуры. В дальнем углу кто-то спал под капельницей, плечо торчало из-под тонкого одеяла, как палка. У другой койки женщина с опухшей рукой тихо баюкала ребёнка — тот шмыгал носом так старательно, будто это тоже было по инструкции. Кто-то ругался шёпотом у шкафа с лекарствами. Гейл инстинктивно встал так, чтобы видеть и вход, и коридор. Спиной не к открытому пространству, а к стене. Ближе к посту, на низкой кушетке, сидела Эмили. Халата на ней не было — только серый комбинезон. Рукава закатаны, локти острые. Спина — прямее, чем у многих здоровых. Ступни ровно стоят на полу, пятки не болтаются, как раньше. Лицо всё ещё бледное, но уже не мертвенно, а просто измотанное. В глазах — знакомое упрямство поверх усталости. Рядом колдовал медик. В ладони у него поблёскивал инъектор — маленький, аккуратный, но каждый раз Гейл видел в нём оружие. — Ещё пара таких, и я смогу освещать аварийные выходы, — устало протянула Эмили, подставляя плечо. — Напишите на мне «выход здесь» и поставьте в коридор. Медик хмыкнул. — Мечтай, — буркнул он. — Как только начнёшь светиться, тебя заберут в энергетический отдел, а мне нового хронического пациента подкинут. Держи руку ровно. Щелчок. Сухой, быстрый. Эмили едва заметно дёрнулась — не всем телом, а где-то внутри плеча. Чуть зажмурилась, зубы стиснула сильнее, челюсть обозначилась ещё резче — ни звука, ни резкого вдоха. Привычно. У Гейла внутри что-то нехорошо перекосило. Будто по живому месту провели ключом, проверяя, насколько туго затянуто. — Опять зрители, — заметил медик, только сейчас бросив взгляд в сторону двери. — Хоторн, вам в медблоке не тесно? Или надеетесь, что я вас тоже из жалости поколю? — Передать сказали, — коротко ответил Гейл, опуская папку на край стола. Голос вышел суше, чем он планировал. — Там показатели по группе. — А, статистика, — медик оживился, как будто ему предложили сладкое. Подхватил папку. — Сейчас посмотрим, кто у нас герои, а кто делает вид. Если начнёте падать на тренировке — я уже буду знать, кому укольчик поставить побольше. — Забота, — пробормотала Эмили. — Прям трогательно. Медик махнул на них рукой. — Если у вас там начнётся роман на фоне анальгетиков — в отчёт не вписывайте, — отрезал он, листая. — Так, дышите оба. Хоторн, присядьте, а то гляжу — вы у нас в состоянии лёгкого кувыркнуться. — Я постою, — отрезал Гейл. Падаю я только в горящие дома, добавил про себя. Эмили повернулась к нему, рассматривая. — Ты что, по доброй воле заглянул в медпункт? — приподняла бровь. — У тебя жар? — У меня поручение, — буркнул он. — Не переживай, добровольно я бы сюда не пришёл. — Между нами ничего нет, — отрезала она доктору так резко, что соседний пациент дёрнулся. — И не будет. — Спокойно, — фыркнул Гейл. — Я к детям не подкатываю. Её глаза вспыхнули — на секунду, как от удара искрой по сухой траве. — Я не ребёнок, — процедила она. — И если ты ещё раз… — Тогда не веди себя, как ребёнок, — пожал он плечами. — Один укол — и тебя уже слышит весь блок. Медик закатил глаза. — Господи, — пробормотал он. — Взрослые люди. Ладно, хватит сцены. — Он вернулся к Эмили. — Ну, доклад. Она на секунду задумалась, словно прокручивая внутреннюю таблицу. — Голова, — коснулась виска, — меньше шумит. Вчера к вечеру я хотя бы помнила, как меня зовут, а не только номер секции. Ноги… — наклонилась чуть вперёд, будто проверяя собственный баланс, — пока до двери дохожу без приключений. Сердце… не бьётся, как у птицы в коробке. Нос, — скосила глаза на переносицу, — ведёт себя прилично. — Уже кое-что, — удовлетворённо кивнул медик. — Цвет кожи не бумажный, глаза не стеклянные, язык не заплетается. Пульс — не студент на экзамене. Организм вас, доктор Мур, потихоньку вспоминает, что он живой и что ему нужно расти. Он говорил сухо, буднично. Как про аппарат, который наконец перестал искрить. Гейлу хотелось сказать: это не аппарат. Но его собственный мозг уже успел отметить: дыхание у неё глубже, спина держится не только на характере, взгляд цепляет. Та, которую он поднимал без сознания, осталась где-то позади. По крайней мере, это обратно вытаскивает её из той ямы, признал он, скрипя внутренними зубами. Из всех способов «чинить» людей — этот пока работает. — Ты ела сегодня? — спросил он, когда медик, буркнув что-то про «повторный осмотр вечером», оставил их и ушёл к столу. — Я пила отвратительную витаминную жижу, это считается? — Эмили посмотрела на него с видом «ответ очевиден». Потом глянула на часы на стене и искренне удивилась: — Ничего себе. Уже обед? — Угу, — сказал он. — Пока ты пыталась стать ночником, день не передумал. Пошли. — О, это угроза? — она чуть усмехнулась. — Типа: «идём есть, иначе я снова закину тебя на плечо и понесу как дикарь»? — Типа «я всё равно заставлю тебя жевать, вопрос только где», — отрезал он. — Прекрасно, — вздохнула она. — Гроп будет в восторге. Он уже два дня мечтает, чтобы кто-нибудь помог мне соблюдать «режим питания». Сам-то он не успевает проследить, сколько я съедаю, а отчёт Койн сдавать надо. При слове «режим» у него внутри что-то неприятно дёрнулось. Питания, тренировки, тревоги — всё давно смешалось в один воротник, который не снять. Но перспектива молча стоять в очереди без её сухих комментариев казалась хуже. — Вставай, доктор, — буркнул он. — Пока столовая не решила, что ты питаешься воздухом. До столовой они дошли почти молча. Коридор жил своей жизнью: смены стекались по стрелкам, кто-то смеялся слишком громко, кто-то шёл, уткнувшись в бумагу. Над головой потрескивали динамики. Каждый раз, когда голос из них включался, у него внутри сжималось: тревога. Но звучало только очередное «внимание, через пятнадцать минут смена блока». Эмили шагала рядом, не спешила, но и не отставала. Расстояние между ними было таким, какое бывает у людей, которые уже пережили пару общих ночей тревоги и пару ссор на повышенных тонах. — Так что, уколы вкуснее жижи? — всё-таки не выдержал он. — Ты ещё сравни, — фыркнула она. — Уколы хотя бы не застревают посередине и не пытаются вернуться обратно. Так что да, уколы в лидерах. — Убедила, — хмыкнул он. — В следующий раз запишусь в очередь перед тобой. — Только попробуй, — лениво отозвалась она. — Я буду тебя иголкой лечить без анестезии. Выберу самую толстую и длинную. Он краем уха слушал её — а краем сознания снова считал: расстояние до выхода, до ближайшей колонны, сколько шагов до того, чтобы успеть подтолкнуть кого-то к стене, если вдруг начнёт трясти. Мозг, как испорченный прибор, всё время показывал один и тот же параметр: где накроет вверх. Пара коротких реплик — и сердце билось уже не как сирена по ушам, а просто быстро. Злость не ушла, усталость тем более. Но рядом возникало ощущение, что голова хоть на полчаса занята чем-то, кроме воображаемых трещин в потолке. Столовая гудела сильнее обычного. Смены пересекались, подносы стучали о металл, в воздухе висел тёплый запах белковой массы и хлеба. Кто-то уронил лоток — звон прокатился по залу, у него в животе всё рефлекторно сжалось, ладонь легла на край ближайшего стола, будто в ожидании удара. Сразу у входа в него что-то врезалось. — Где вы шляетесь?! — Сэм буквально влетел ему в грудь. Щёки пылают, глаза блестят, плечи вздёрнуты. — Обед уже заканчивается! Они ушли без меня! — Спокойнее, — Гейл машинально поймал его за плечо, чтобы тот не снёс кого-нибудь ещё. Пальцы легли крепко, почти слишком. — Кто «они»? — Мэтт и Вик! — Сэм выстрелил именами, как обвинениями. — Им выдали пропуск в основной зал, на эту идиотскую речь про виды бомб, и они пошли есть ТАМ! А меня оставили здесь! С Пози! Типа я мелкий! Последнее слово он практически выплюнул. Пози сидела за ближайшим столом, сосредоточенно грызя кусок хлеба, будто проверяла, не из дерева ли он. Увидев их, радостно замахала рукой: — Эми! Гейл! Тут место есть! — Они сказали, что «так по расписанию», — Сэм сплюнул слово, как что-то горькое. — Что у них «обязательное присутствие», а мне «ещё рано». Я не рано! Я тоже могу! Они просто… просто трусы, вот! Гейл почувствовал, как внутри неприятно отзывается та же самая нота. Мне тоже не «рано». Я тоже могу. И тоже сижу внизу, пока другие ходят «по приказу» туда, где шумно. Пальцы на плече Сэма сами сжались сильнее. Тот дёрнулся, но не оторвался. — Сэм, — вмешалась Эмили. Она не повысила голос — просто поставила его так, что он прорезал общий гул. — Повернись сюда. Он резко дёрнул головой. — Что? — почти огрызнулся. — Делаем так, — спокойно сказала она. — Сейчас ты ешь. Не как воробей, а как человек. Потом, когда они вернутся, ты имеешь полное право высказать им всё, что думаешь. Громко, с примерами. Я даже не буду делать вид, что не слышу. — Они скажут, что «так надо», — упрямо повторил он. — Что «приказ». — Тем и хорошо, — кивнула она. — Потренируешься спорить с людьми, которые прикрываются «так надо». Начни со своих, до Койн тебе пока рано. У него дёрнулся уголок рта. Улыбка это ещё не была, но и чистой злости уже не было. — Я не маленький, — выдохнул он. — Меня могли взять. Гейл слишком хорошо знал этот тон. Сам говорил так же, только про другие двери. — Могли, — согласилась Эмили без спора. — Но пока ты не поел, единственное, куда тебя можно брать — это в медблок. А я туда уже сегодня ходила, на сегодня нормы выполнены. Так что — стол. Она развернулась к раздаче, давая ему шанс либо идти за ней, либо остаться кипеть на месте. Гейл отпустил Сэма. Тот помялся пару секунд, потом всё-таки поплёлся к столу, где сидела Пози. Как человек, которому пообещали войну, но сначала заставили надеть броню. Гейл поймал себя на том, что идёт следом за Эмили. Не к «семейному» столу, а туда, где она поставит поднос. Вернулись с едой впятером: Эмили, он, Сэм, Пози и Рори, который объявил, что «не намерен пропускать такое представление». Хейзел с остальными устроились чуть дальше — на расстоянии, где можно видеть, но не мешать. Разговаривали мало. Сэм какое-то время ковырялся в тарелке так, будто она лично его оскорбила. Вилка скребла по пластику. Плечи подняты, губы сжаты. Эмили не читала ему нотаций. Просто, когда он в очередной раз оттолкнул поднос, молча придвинула обратно. — Это не про «ты ребёнок», — спокойно сказала она, когда он в третий раз попытался отодвинуться. — Это про то, что если ты хочешь когда-нибудь стоять в основном зале на своих ногах, у тебя должны быть силы. С пустым желудком героизм быстро заканчивается. — Я выдержу, — вскинулся Сэм. — Я и так… — А вот я не выдержу, — перебила она. — Смотреть, как тебя выносят в обморочном состоянии, потому что ты решил показаться взрослым и забил на еду. Так что выбирай: либо ты злой и сытый, либо злой и в обмороке. Мне больше нравится первый вариант. Он смерил её взглядом, как врага. Потом всё-таки зачерпнул ложку и с шумом сунул в рот. — Похоже, ты выиграла, — тихо заметил Рори, жуя хлеб. — Это временная победа, — так же тихо ответила Эмили. — Он мне ещё припомнит. Разберёт что-нибудь в блоке, и меня вызовут на разборки. Гейл ел молча. Еда была всё той же — вязкой, серой, как бетон в тарелке. Желудок сначала протестующе сжался, потом смирился. Каждый раз, когда в зале кто-то громче смеялся или ронял посуду, он невольно оборачивался, проверяя: только ли это смех, только ли тарелка. Само её присутствие рядом работало лучше ледяной воды. Не потому, что становилось легче. Потому что мысли хотя бы на полчаса переключались с потолков и коридоров, где Китнисс идёт рядом с кем-то другим, на более простые вещи: сколько ложек съел Сэм, не забывает ли Пози пить, не стукнет ли Рори локтем по чужой тарелке. Сэм постепенно выдыхался. Злость плавилась, как лёд в горячей воде. Он всё ещё бросал косые взгляды в сторону входа, но уже больше по инерции. Пози шептала ему что-то про «куроёжика, который сбежал с собрания», Рори фыркал. В какой-то момент Эмили подняла глаза и встретилась взглядом с Гейлом. Коротко. Без слов. В этом взгляде было: держимся, да? Он еле заметно кивнул. Вокруг по-прежнему гудел режим: смены, графики, объявления, очереди. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то считал граммы в отчётах. А внутри у него натягивалась та самая внутренняя струна — ещё не порвалась, но уже вибрировала на одной ноте, как перед треском. Чуть-чуть — и сорвётся. Пока он держал. За столом. За ложкой. За её сухим, уставшим: «ешь, иначе потом придётся тебя тащить». После обеда было ещё что-то: лекция, инструктаж, очередная «информация для личного состава». Всё слилось в одну серую мешанину голосов и схем. Он сидел, смотрел на диаграммы разрушений по секторам, на проценты потерь, на стрелки, показывающие «правильное распределение ресурсов», и ловил себя на том, что взгляд снова и снова уходит к верхнему краю стены, туда, где только бетон и камень. Если сейчас что-то рванёт — эта комната сложится, как коробка. К концу лекции у него закладывало челюсти от того, как он держал их сжатыми. — На этом всё, — сказал лектор. — Вопросы по порядку действий при дублирующем сигнале тревоги… Слова поплыли мимо. Гейл поднялся одним из первых. Вышел в коридор, как из душного, перегретого барака на мороз — только мороза не было. Только тот же тёплый, тяжёлый воздух, лампы над головой и стрелки на полу. Он шёл быстро, не глядя по сторонам. Нужно было до тренировки. До душа. До чего угодно, где можно двигаться, а не сидеть. У очередного поворота толпа вдруг проредилась. Лица разошлись в стороны, кто-то свернул к санитарному блоку, кто-то — к столовой. Коридор впереди на пару мгновений опустел. И в этом просвете он увидел её. Китнисс. Она шла навстречу, одна. Без охраны, без свиты техников, без Прим, без Плутараха, без Финника. Обычный серый комбинезон, те же ботинки, те же стрелки под ногами. Но его тело отреагировало так, будто на него выскочил пожар. Грудь сжалась. Воздух встал комком. В ладонях выступил пот. Она тоже его увидела. Остановилась на полшага. На секунду коридор стал слишком тихим. Те, кто шёл сзади, утекли в стороны, как вода. Остались они вдвоём — между стенами, между индикаторами, между «внимание, смена блока через пятнадцать минут». Его накрыло. Скажи ей хоть что-нибудь. Про Двенадцатый. Про то, как люди горели в его руках, когда он тащил их с площади. Про Прим. Про Пита. Про то, как он смотрит на него на экране и как у него внутри всё выворачивает. Про то, что тебе тяжело. Про то, что ты не спишь. Про то, что когда сверху падает бомба, ты слышишь, как трещит её дом. Губы не шевельнулись. Он увидел, как она изменилась. Плечи — ещё более острые, чем раньше. Будто за последнее время кто-то снял с неё последнюю защиту, оставив только кость и упрямство. Спина прямая, но в этом «прямая» не было гордости — только привычка не сгибаться под камерой. Взгляд. Не тот, лесной, из-под бровей, когда она прицеливается. И не тот, столичный, когда вокруг — платья, огонь, толпа. Выгоревший. Как угли после ночного костра: ещё тёплые, но без пламени. На шее — тонкий белёсый след, полоска, которую в обычном свету можно не заметить. Он заметил. На кистях — пара мелких шрамов, старых, ещё «с арены». Он их помнил. Мог бы закрыть их, если бы протянул руку. Ему даже почудилось, что от неё пахнет дымом. Не этим, подземным, от кухни и дизеля, а другим — резким, с примесью расплавленного бетона и чего-то кислого. Возможно, просто память приложила этот запах сама. Она открыла рот первая. — Гейл… Имя прозвучало хрипло, будто давно не пользовалась. У него внутри словно что-то провалилось. Он вспыхнул весь разом: и радость, что она говорит ему, и боль, и злость, и очень старый, липкий стыд. Перед глазами, поверх коридора, встал другой кадр — тот, который он бы стер, если бы мог. Площадь в Двенадцатом. Столб. Хлыст. Он на коленях. Она — перед ним, тёплая от злости и шума толпы. Он чувствует, как кровь стекает по спине, как дёргаются обожжённые мышцы, как трудно вообще держаться вертикально. И вдруг вспышка, которая вытолкнула его из боли — она наклоняется. Её волосы щекочут щёку. Её губы — близко. Она целует его. Не так, как в книжках; быстро, неловко, будто закрывает собой дыру. Тогда ему казалось, что мир треснул, чтобы дать ему это. А потом он вспомнил, как именно это вышло. Как он сам потянулся к ней. Как вцепился, пальцами сжал, не давая отойти, — «ну поцелуй, ну останься, ну пусть хоть это будет моим». Как в какой-то момент она застыла — буквально на долю секунды — и он почувствовал этот крошечный, но отчётливый нажим назад, желание выпрямиться, отстраниться. И проигнорировал. Ему хотелось выть, когда память подсовывала это снова. Не от боли — от мерзости. Что в момент, когда её тоже рвали на части — угрозами, камерами, Капитолием, — он добавил сверху ещё своё «хочу». Хотя всю жизнь обещал себе, что будет тем, с кем ей проще дышать. Сейчас он не мог смотреть ей в глаза и не слышать, как звучит это «поцелуй меня, потому что мне нужно» на фоне всего остального. Он вспомнил, как плакал перед ней недавно в ее доме. Не от воспоминаний — от бессилия. Как у него дрожали руки, голос, как он, здоровый, сильный, «опора», просто развалился. И как она стояла рядом, с её вечным «держись», зажатым где-то между зубами. И как она снова его поцеловала. Он запомнил это как жалость. Это жгло сильнее, чем ожоги. Я тогда перестал быть тем, кто тебя держит. Стал ещё одним, кого надо собирать по кускам. И сейчас, вот здесь, между двумя голыми стенами, он знал: если скажет лишнее — всё повторится. Если начнёт говорить про Двенадцатый — не остановится. Выложит ей всё: как он слышит крики ночью, как не может заснуть, как его выворачивает от того, что Пит на экране живёт рядом с ней в тех частях её жизни, куда ему, Гейлу, ходу нет. Если скажет «мне тяжело» — обязательно добавит «и ты тут ни при чём» и тут же сорвётся на: «а почему ты всё равно…» — и это уже не про войну, а про неё. Если скажет «мне жаль», придётся уточнять: за что. За то, что вцепился тогда, как утопающий? За то, что вывалил на неё свой поцелуй и свои слёзы, когда ей и так воздуха не хватало? За то, что до сих пор любит так, как будто это оправдание чему угодно? В горле стало сухо. Он видел, что и ей есть, что сказать. Что на лице промелькнуло сразу несколько выражений: облегчение — «живой», вина — за что-то своё, вопрос — «как ты?», сжатая в кулак злость, которая теперь ходит с ней везде. Она шагнула к нему ближе. На полшага. Они оказались в том расстоянии, когда можно протянуть руку и коснуться. Когда её дыхание почти слышно. Когда разница между «мы» и «каждый сам за себя» измеряется одним словом. Скажи ей. Просто скажи: «я не сплю». «Мне страшно». «Мне жаль». Скажи: «я тогда был неправ». Скажи: «я люблю тебя» — честно, без ожидания чего-либо в ответ, просто чтобы это перестало гнить внутри. Челюсть свело так, что он физически не смог открыть рот на эти слова. Он услышал свой голос — чужой, сухой: — Тебя… опять гоняют по лекциям? «Гениально, Хоторн», — тут же отметила какая-то ледяная часть внутри. — «Вот это разговор. Просто образцовый». Китнисс моргнула. Как будто ожидала совсем других слов. — Да, — коротко ответила. Голос хриплый, усталый. — Сводки. — Пауза. — Говорят… Ситуация на фронте сейчас лучше, но многие дистрикты бомбят… Ты как? Она не договорила, но этого и не требовалось. Гейл почувствовал, как внутри всё сначала поднимается, а потом резко падает. Если он сейчас начнёт, он не остановится. Он начнёт говорить про бомбы, про крики, про то, как раненые на руках превращаются в тела, пока ты бежишь. Про то, как смех в тренировочном зале напоминает хруст костей. А она и так это знает. У неё — свои арены, свои бомбы, свой Пит с глазами, полными чужих слов. Он сглотнул. — Всё… по плану, — сказал он. Слова отдались внутри чем-то мерзко знакомым: фраза Койн, Битти, кого угодно — только не его. — Возвращаюсь к тренировке. К тренировке. К пустым упражнениям внизу, пока у неё наверху настоящая война. Прекрасно. Китнисс чуть двинулась вперёд. — Гейл… Его имя прослоилось между «остановись» и «не надо». В её голосе было и то и другое, и что-то третье, чего он не рискнул распознать. Он не дал ей договорить. — У меня по расписанию дела, — сказал он, почти перебивая. — Опоздаю — будет разнос. Она кивнула. Слишком быстро. Как человек, который понял: стена здесь не только в бетоне. — Ладно, — тихо сказала она. — Не буду… задерживать. Его передёрнуло от этого «не буду задерживать». Будто она — посторонний, которому указывают на часы. Он сделал шаг в сторону, обходя её так, чтобы не задеть плечом. Вдохнул — пахло её кожей, каплей дыма, потом дезинфекцией. Выдохнул — уже пустота. — Не перегори, — вдруг бросил он. Сам не ожидая от себя. Что-то среднее между пожеланием и приказом. «Как будто это моя привилегия — сгореть», — усмехнулась внутри самая честная часть. Она дёрнула уголком губ. Улыбкой это не стало, но что-то там шевельнулось. — Поздно, — сказала она. — Уже горю. Он пошёл. Просто развернулся и пошёл дальше по коридору. Не потому, что сильно спешил. Потому что если бы остался ещё на пару секунд, сделал бы либо глупость, либо подлость. Спина зудела — казалось, что её взгляд всё ещё держится где-то между лопатками. Каждый шаг отдавался в висках глухими ударами. «Молодец, Хоторн, — шепнуло внутри. — Настоящий солдат. Настоящий друг. Сбежал, как трус». Он свернул за угол, только тогда позволив себе остановиться у стены. Прижался спиной к бетону так, как будто тот мог охладить изнутри. С тобой я говорить не могу. Мысль пришла ясно, просто, без украшений. С тобой — нет. Не потому, что мне нечего сказать. Потому что слишком много. Потому что либо я сорвусь — начну кричать о том, как нас всех используют, как тебя поднимают на флаг, как Пита превращают в пугало, как Койн строит всё так, словно мы шахтёры, только теперь вместо угля — жизни. Либо расклеюсь — прямо здесь, в коридоре, под этими лампами, как тогда под хлыстами. Упаду тебе под ноги со всем своим «мне страшно», «мне тяжело», «пожалуйста, скажи, что мы ещё выберемся». Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нужно было хоть какое-то ощущение границы между собой и этим камнем. Ты — то, что я не могу удержать, признал он. И не могу отпустить. Каждый раз, когда ты рядом, всё внутри становится острее. Все шрамы ноют, все провалы вспоминаются. Ты не даёшь мне забыть, зачем мы начали. И одновременно стираешь всё, что у меня есть сейчас: Эмили, братьев, ночной медпункт, эти жалкие прогулки по коридору, когда камень не падает. Любовь должна давать опору, всплыло старое, дурацкое слово. Его — не давала. Она была ножом, о который он сам себе резал руки, раз за разом. Он оттолкнулся от стены, заставляя себя идти дальше. Пока ноги двигаются, пока руки держат вес — есть шанс, что голова не треснет окончательно. Потому что стоило ему остановиться — и всё возвращалось: оранжевое небо, остывающий Двенадцатый, Пит на экране, Китнисс в коридоре — живая, выгоревшая, с его именем на губах. И он, который снова прошёл мимо. Вечер сползал по стенам, как грязь по стеклу. Индикаторы сменились на «досуг», лампы ушли на половину мощности, в секторе начали готовиться ко сну. Хейзел усадила Пози, подтянула к ней покрывало, кивнула Гейлу: мол, ложись уже. Братья спорили, кто завтра пойдёт за питьевой водой на выдачу. Всё было правильно, по расписанию. Но… Тело не понимало слова «ложись». Он попробовал. Лёг. Полежал. Посчитал вдохи, выдохи, трещины на потолке. На пятом круге захотелось выломать себе ребро, лишь бы заставить сердце перестать стучать так громко. Он встал. Хейзел посмотрела без вопроса. Он махнул: — Пойду… к инструктажу подготовлюсь. Ложь была такой неубедительной, что даже он сам в неё не поверил. Коридор встретил вязкой тишиной: дежурные шаги, дальний скрип тележки, чей-то шёпот у поста. Он прошёл мимо поворота, где обычно разворачивался обратно. Не развернулся. Ноги знали маршрут лучше головы. Поворот у санитарного блока. Стенка с объявлениями. Дальше — запах антисептика, узнаваемый с первого вдоха. Прямоугольник света впереди. На этот раз он пришёл в медпункт ещё до отбоя. Свет здесь был ярче, чем в коридоре. Пара коек занята, у кабинета врача — двое в очереди. Медсестра за стойкой поднимала глаза на каждого, кто входил, делая невидимую пометку: температура, шина, бумажка, «просто мимо». На нём взгляд задержался дольше. — Опять? — не выдержала она. — У вас в секторе что, стульев нет? — Свободные стулья закончились, — буркнул он. — Посижу тут. И прошёл к стене так, будто у него и правда было приглашение. Он сел на стул у дальней койки — и сразу начал двигаться: локти на колени, пальцы в замок, через пять секунд замок сломан, пальцы уже стучат по бедру. Нога отбивает рваный ритм. Через минуту он поднимается, доходит до шкафа, смотрит в стекло, возвращается, снова садится — и тут же встаёт, поправляет табурет, который никому не мешал, отодвигает его на сантиметр и возвращает обратно. Пара человек у стойки косились: «что он тут забыл?» Медсестра пару раз открывала рот, собираясь сказать «тут не зал ожидания», но, посмотрев на его челюсть, передумывала. — Если вы ищете, куда записаться умереть, — наконец не выдержал проходивший мимо санитар, — список на сегодня уже закрыт. — Тогда просто постою в очереди на завтра, — отрезал Гейл. Санитар фыркнул, ушёл, покачав головой. Кто-то в очереди усмехнулся. Но от него отстали. К странностям здесь привыкали быстро. Он мешал всем вокруг. Краем плеча задел каталку — извинился, хотя не думал. Отошёл к стене — оказался на пути у медбрата, тот пробормотал «пардон» и протиснулся. Он тут же сместился — там обнаружился стеллаж с бинтами. Пока он пытался найти себе место, как собака круг для лежанки, внутри всё равно зудело: встань, пройди, вернись. Никуда от этого не деться. Минут через двадцать дверь снова скользнула, впуская струю чуть более холодного воздуха. Эмили шла быстрым, уставшим шагом. Халат перекинут через руку, комбинезон под ним помятый, как после дня, который не собирался заканчиваться. Тени под глазами ещё глубже, чем днём. Волосы стянуты кое-как, пара прядей выбилась и цеплялась за щёку. Она вошла, бросила взгляд по сторонам — оценка: кто жив, кто совсем не очень, кто притворяется. На нём взгляд задержался на секунду. Ни удивления, ни «ты что тут опять забыл?». Только короткое: — Смена через три часа у меня закончится. Постарайся не развалиться до того, как меня подменят. Она протянула халат медсестре, перехватила от неё планшет, на ходу подписала что-то. Медсестра, кивнув в сторону Гейла, не удержалась: — Он за час до отбоя пришел, будто мы здесь клуб по интересам открыли. — Вижу, — вздохнула Эмили. — Ничего. Если что, запишем как «эксперимент по наблюдению за персоналом». Прошло легко, как шутка. Но когда последнего пациента увели, свет приглушили до ночного режима и в медблоке осталось только самое необходимое — дежурная медсестра ушла в соседнюю комнату пить чай и вздремнуть, — Эмили тяжело опустилась на стул у поста, покосилась на него и только тогда позволила себе другой тон. — Ты понимаешь, — глухо начала она, — что если один и тот же боец каждый вечер торчит у врача, у людей сразу появляются версии? Он затормозил на полушаге, уставился. — Какие идеи? — Самые скучные, — покачала она головой. — Что у нас роман. Или ты заболел головой. Или я. Или мы оба. Он дёрнул плечом: — Пусть думают, что хотят. — Легко говорить, — она потерла переносицу. — Гроп завтра будет строить из себя психиатра и спрашивать, «как я себя чувствую в присутствии мистера Хоторна». — Скажи, что плохо, — буркнул он. — Может, отстанет. — Скажу, что ты мешаешь мне работать, — вздохнула она. — Потому что это правда. Он вскинул бровь. — Я тут просто сижу. — Ты тут не «просто сидишь», — отрезала она. — Ты ходишь туда-сюда, как метроном. Сейчас ты проходил мимо стеллажа с антибиотиками так, будто собрался его грабить. У меня от тебя вырабатывается лишний адреналин. Он оглянулся на свой маршрут. Действительно: в медпункте не осталось места, куда бы он ещё не сунулся. — Ладно, — сказал он, опираясь спиной о стену у двери. — Буду стоять. Прошло пять секунд. Нога всё равно начала отбивать ритм. Потом он сменил опору, снова оттолкнулся, прошёлся, вернулся, сел на край стола, тут же вскочил, потому что стол заскрипел. За это время Эмили трижды поправила стопку бумаг и ни разу не попала ручкой в нужную строку. На третьем промахе ручка просто выскользнула у неё из пальцев, ударилась о пол и укатилась под кушетку. — На фига… — выдохнула она, вставая. — Чёртова гравитация. Она нагнулась, ударилась плечом о край тумбочки и тихо, очень отчётливо сказала: — Да чтоб вас всех… Гейл неожиданно для себя фыркнул. Тихо, в сторону — но звук всё равно прорвался. Она выпрямилась с добытой ручкой, подозрительно на него посмотрела. — Что? — Ничего, — покачал он головой. — Просто приятно знать, что ты не ангел. — Я и не претендовала, — буркнула она, снова усаживаясь. — Я очень злая, очень уставшая и очень матерящаяся медичка. Просто обычно успеваю делать вид, что культурная. Она попыталась дописать строку, чернила пошли пунктиром — рука дрогнула. Веки тяжело опускались, она заставляла их подняться. Он смотрел, как у неё чуть-чуть промахивается рука мимо строки, как она ругается вполголоса. И ловил себя на странном: это успокаивает. Не как вода по голове, не как крик инструктора, а вот этой живостью. — Ну давай, — она наконец оторвалась от бумаг, подняла на него глаза. — Вываливай уже. — Что? — опешил он. — Всё, — устало махнула она. — Ты же сюда не стены считать пришёл, Хоторн. Если сейчас не скажешь, потом всё равно полезет — в самый неподходящий момент. Хотя, казалось бы, куда ещё хуже. Он сжал и разжал пальцы. Хотел сказать «мне просто тесно». Получилось другое: — Её устраивает, — выдохнул он, — что мы сидим внизу, пока она управляет наверху. Эмили не уточняла, кто «она». — Ммм, — только протянула. — Конкретнее? — Койн, — процедил он. — Кто же ещё. Она получает свои символы, эфиры, проценты поддержки. Ей удобно, когда мы выстроены по квадратам в графике — не живые, а строки в отчётах. Он зашагал быстрее. Слова подталкивали. — Им так проще, — продолжил. — Когда мы по расписанию, а не по своей инициативе. Когда я здесь — «боец третьей категории», а не человек, который может взять людей и пойти туда, где реально горит. Мы сидим внизу, пока они наверху перегруппировывают цифры. Эмили слушала, не перебивая. Только в какой-то момент отложила ручку и положила ладони на стол, пальцы чуть растопырив. — Думаешь, мне кто-то даёт инициативу? — спокойно спросила она, когда он замолчал перевести дыхание. — Говорят: «Доктор Мур, вы обеспечиваете стабильность медпункта». Перевожу: «делайте вид, что всё под контролем». Даже когда бинты заканчиваются, кресло у нас одно на троих, а половина лекарств числится на бумаге, но не в шкафу. Потому что ещё десять лет назад кончился срок годности. Она криво усмехнулась. — Мы не на курорте, Гейл. Мы в бомбоубежище в камне с лекарствами и ограниченным запасом бинтов и еды. Он попытался встроить это в свою злость. Не получилось. Злость, как расплавленный металл, всё равно тянулась наверх. — Если ты развалишься прямо здесь, — добавила она спустя паузу, — мне придётся заполнить столько бумаг, что это будет самое жестокое, что ты делал с людьми за жизнь. Он дёрнул уголком рта. — Это угроза или просьба? — Чистый эгоизм, — ответила она. — Пожалей мои бедные пальчики. Разваливайся где-нибудь без отчётности. Он опёрся плечом о косяк, чуть сдвинулся, чтобы видеть её профиль. Слова сами нашли следующую цель. — У неё… всегда есть кому её подбирать, — сказал он неожиданно ровно. — У Китнисс. Эмили слегка повернула голову. — У символа, — уточнил он. — Всегда найдётся кто-то рядом. Пит, Финник, эта вся съёмочная группа. Она — их флаг. Её никто не бросит. На неё выделят палату, лекарства, эфирное время. Она — пуля, которую все носят, пока не выстрелят. Меня — нет. Последнее слово сорвалось грубее, чем хотелось. Эмили помолчала. — Символы тоже ломаются, — сказала она ровно. — Просто им не дают это делать на камеру. Он фыркнул. — А потом их чиним мы, — она кивнула в сторону шкафов. — Я видела, как сюда приносят людей, которых «не должны были сломать». У всех всё «под контролем», пока кто-то не перестаёт дышать. Неважно, был он до этого в эфире или нет. Он сжал кулак. — Её… всегда будет кому собирать, — упрямо повторил он. — Ты не понимаешь. — Может быть, — согласилась она. — Но одно я точно понимаю. Она откинулась на спинку стула, закинув голову так, что лампа сверху обрисовала круги под глазами ещё резче. — Если ты живёшь так, — сказала Эмили, — что всё, что ты делаешь, крутится вокруг одного человека, для которого ты не на первом месте… это очень опасный способ жить. Он напрягся, как при выстреле. — Я не… — Вопрос простой, — мягко перебила она, без нажима. — Она приходила к тебе в блок? После Восьмого. После бомб. Спрашивала у твоих, где ты, как ты? Как ты пережил первое убийство людей? Он открыл рот. Закрыл. В груди всё сжалось в жёсткий ком. Хотелось сказать: «не твоё дело». Или: «какая разница». Вместо этого вырвалось: — Мы… столкнулись в коридоре. Сегодня. Эмили чуть приподняла бровь. — Я… — он облизнул пересохшие губы. — Увидел её, развернулся и ушёл. Не смог ничего нормального сказать. Слова повисли в воздухе, как слишком личное, случайно вытряхнутое на стол. Он сам от них вздрогнул, будто это сказал кто-то чужой. — Понятно, — тихо сказала Эмили. Не «дурак», не «зачем», не «надо было…». Просто констатация. От этого резануло сильнее любых оценок. Внутри поднялась волна: «я не трус», «это не так», «ты ничего не знаешь», — он сжал челюсть, не давая ни одному слову сорваться. Тишина сгустилась. Жужжание лампы стало слышнее. В соседней палате кто-то повернулся на койке, пружины пискнули. — Знаешь, — тихо сказала Эмили, — я тоже когда-то решила, что если буду стараться сильнее, всё станет на свои места. Я рано закончила школу. Поворот был настолько резким, что он просто моргнул. — Что? — Школу, — повторила она. — Рано. В двенадцать. В тринадцать уже сидела в университете, делала вид, что мне легко среди людей старше на пять - семь лет и выше на две головы. В пятнадцать его закончила. Мне очень хотелось, чтобы отец отстал и похвалил. Он слушал. Голос у неё был другим — не тем, каким она строит санитаров и отчитывает Сэма. Ровный, но не пустой. — Самое смешное, — продолжила она, — параллельно он заставлял меня ходить в музыкальную школу и на танцы. Одновременно. Каждый день. — Она криво усмехнулась. — «Всестороннее развитие». Уроки, экзамены, скрипка, балет. Я вечно ничего не успевала, всё путала. Он ругался, что я «не умею планировать время». Я старалась ещё сильнее. И всё равно… — она мотнула головой. — Всё равно было мало. Я всегда была… недостаточной?.. На слове «ругался» что-то едва заметно дёрнулось у неё на лице — и оборвалось. Она замолчала на полуслове, как раньше он. Просто сглотнула и уставилась в стол, в точку между бумажками. Он смотрел. На тонкое запястье, опирающееся на край. На пальцы, сжимающие ручку. На плечи, которые сейчас были не «у врача», не «у вечной занятости», а у девчонки, которой всю жизнь ставили галочки в графе: «достаточно ли старалась». В комнате повисла другая тишина. Не та, когда слова застревают от злости, и не та, когда их слишком много. Тишина, в которой оба только что сказали по одному лишнему предложению — и это странным образом уравняло. Он опустился на стул у стены. На этот раз — сидел. Нога всё равно иногда дёргалась, рука автоматически искала трещинку на краю сиденья, чтобы её ковырять. Но по медпункту он больше не носился. Эмили переложила ручку из одной руки в другую, листала бумаги, не видя текста. Через пару минут положила блокнот в сторону, закинула голову на спинку стула и просто закрыла глаза. Так они и сидели. Он — прислонённый к холодному камею, с головой, которая впервые за день не билась о стены, а просто гудела. Она — на своём посту, с тёмными кругами под глазами и чуть приоткрытыми губами, как человек, который не спит, но и не бодрствует до конца. Комфортная тишина в Тринадцатом — странная штука. Но это была она. Без лозунгов. Без «всё по плану». Без символов. Сменщица пришла ближе к середине ночи. Свет в коридоре уже ушёл в жёлтый полумрак, из динамиков вяло сочилась очередная «информация для личного состава». — Мур, — зевнув, сказала медсестра, заглядывая в пост. — Свободна. Иди спи, пока тебе это ещё положено по расписанию. — Потрясающе, — отозвалась Эмили. — У меня сегодня целых пять часов личной жизни. Потрачу их на горизонтальное положение и созерцание камня. Она подписала последние строки в журнале, передала планшет, встала. Колени на секунду подогнулись — она тут же выровнялась. Гейл уже поднялся со стула, будто его тоже освободили приказом. — Пошли, — сказала она ему, как что-то само собой разумеющееся. Они вышли из медпункта вместе. Дверь мягко закрылась, отсекла белый свет и запах антисептика. Коридор встретил их приглушённым гулом ночной смены: приглушённые шаги, пару голосов у поста охраны, писк дежурного браслета где-то вдали. Гейл автоматически отметил, где ближайший аварийный выход и сколько шагов до него — мозг всё ещё работал в режиме тревоги. Шли молча. Эмили — чуть впереди, он — на полшага сзади, как охрана. Лампы над головой сменяли друг друга ровной цепочкой. Стрелки на полу вели к секторам, к санитарному блоку, к столовой, которая сейчас была закрыта. Воздух был тёплый, слегка затхлый — запах большого спящего муравейника. У поворота к их сектору она притормозила, не оборачиваясь: — Попробуй поспать, — сказала тихо. Голос хрипел от усталости, но был твёрдый. — Не геройствуй. Потолок держится и без тебя. Он коротко фыркнул. — Посмотрим, — буркнул. «Поспать» звучало как чужое слово. Сектор встретил их полумраком. Ночники под потолком рисовали мутные круги света. Люди лежали по местам. Кто-то тихо кашлял, кто-то бормотал во сне. Воздух был тяжёлый от тепла и дыхания. Их ниша — как всегда: верхняя полка — его. На нижней— её пространство. Эмили шмыгнула первой к своей койке. Между Сэмом и Мэттом. Сэм, даже во сне, подвинулся, делая ей место; Мэтт, зарывшись носом в одеяло, дёрнул плечом, но не проснулся. Она осторожно протиснулась между ними, как будто боялась разбудить камень, а не людей. Легла на бок, лицом к стене, подтянула колени. Одеяло было сбито в ком у ног. Он стоял, опираясь плечом о край их секции, и смотрел, как она устраивается. Как поправляет ворот комбинезона, как пальцы нащупывают край подушки, как глаза, едва коснувшись ткани, уже тяжелеют. Зачем-то подошёл ближе. Совершенно автоматически подцепил край её одеяла и подтянул вверх, укрывая до плеч. Движение было привычное — как с братьями, с Пози. Тепло не утечёт, не будет дёргаться от холода. Пальцы коснулись её плеча — через ткань, лёгкое касание. Он слишком поздно осознал, кого именно укрыл. Сердце дёрнулось. Он будто обжёгся. Одеяло отпустил так резко, будто это была раскалённая проволока. Развернулся — сразу, резко, слишком быстро. Сделал вид, что просто поправлял что-то на верхней полке. Сэм во сне пробормотал что-то нечленораздельное, чуть ближе подтянулся к Эмили. Та глубоко вдохнула и медленно выдохнула, проваливаясь в сон. Лицо расслабилось, тени под глазами всё равно никуда не делись. Он проверил остальных. Вик и Рори — на соседней койке, в обнимку, лбы почти соприкасаются. Один во сне тихо фыркает, второй что-то шепчет. Руки переплетены, как будто оба держат одну и ту же ветку. Пози — маленьким свёртком под боком у Хейзел. Та лежит на спине, одной рукой прижимает дочь к себе, пальцами другой машинально гладит её по волосам даже во сне. — Ложись, — строго сказала Хейзел, не открывая глаз. Он дёрнулся: думал, что она спит. — Я… — Ложись, Гейл, — повторила она уже тише, но так, что спорить было бессмысленно. — Ты нужен нам на ногах, а не на стенах. Он вздохнул, подтянулся на верхнюю полку. Матрас скрипнул, потолок завис в том же самом месте — чуть выше вытянутой руки. Он лег на спину, уставился в камень. Тень от ночника как будто ползла по нему, хотя он точно знал: это иллюзия. Время растянулось. Он слышал, как сектор постепенно тонет в общем дыхании. Чей-то храп, тихий детский всхлип, короткий стон — всё смешивалось в ровный гул. В этом гуле он слышал только одно — собственное сердце, колотящееся, как если бы он бежал. Глаза не закрывались. Стоило попробовать — на внутренней стороне век тут же проступало оранжевое небо. Не хочу. Не снова. Он держал себя в настоящем намертво: считал швы в потолке, рисовал маршрут до выхода, слушал, как сопит Пози, как Мэтт переворачивается, как у Эмили чуть меняется ритм дыхания, когда она переходит в глубокий сон. Минуты складывались в час. Время от этого не ускорялось. Первая бомба ударила без предупреждения. Сначала — тот самый глухой толчок, как будто порода под ними сделала шаг. Потом — низкий звук, такой частоты, что зубы сами сжались до боли. Весь бункер на секунду взялся дрожью. Кто-то вскрикнул. Кто-то выругался. Кто-то вцепился в матрас так, что он заскрипел. Дальше — вторая. Почти сразу. Ближе. Сильнее. Воздух в секторе застонал. Потолок над ним не упал — но это было ненадолго успокоением. Пол под матрасом отозвался вибрацией, прошедшей через позвоночник до самых зубов. По бункеру пошёл гул — не только от бомбы, от людей. Кто-то уже молился вслух, хватаясь за горло, за шею. Детский плач вспыхнул в двух местах сразу, как спички. Кто-то пытался кого-то успокоить. Гейл не успел понять, в какой момент всё сломалось. Камень над ним рванулся вниз — и в ту же секунду исчез. Вместо потолка — открытое небо. Не серое подземное, а то самое, как в двенадцатом: оранжево-чёрное, рваное от дыма. Вместо аккуратных, ровных стен сектора — заваленные обломками дома. Вместо приглушённого света ночников — вспышки огня. Запах ударил в нос так ярко, что он захлебнулся. Не йод и пот. Жжёное мясо. Волосы. Пластик. Уголь. Земля, перемешанная с кровью. Крики. Не два-три детских всхлипа. Сплошной визг. Кто-то орёт так, как человек орёт, когда у него под завалом осталась половина семьи. Ему в горло тут же встаёт металлом: он этот звук знает. Он по этому звуку бежал, ориентируясь в огне. — Гейл! — кто-то выкрикнул его имя. Он не расслышал, чей голос, потому что слышал другие. «В лес! В лес, быстрее!» «Тащи её за руку!» «Оставь, уже поздно, оставь!» Он на автомате сорвался с матраса. Даже не вспомнил, что это верхняя полка. Просто прыгнул. Пол встретил ступни ударом — тот же бетон, но мозг уже не видел его. Перед ним — площадь Двенадцатого, заваленная балками. И Хейзел. У завала. Он бросился к ней. В реальности — два шага до нижней койки. В голове — десятки метров по пеплу и стеклу. — Встаём! — хрипло рявкнул он, хватая мать за плечи. — Всем вон! Живо! Хейзел охнула — не от бомбы, от его руки. Он рывком потащил её к проходу, между койками, не замечая, что та спотыкается о одеяло. — Гейл, стой, — она пыталась удержаться, пальцы цеплялись за край кровати. Ему слышалось другое: «Не бросай меня! Не бросай!». — Вставай! — шипел он, почти не разжимая зубов. — Хватай детей и вон! К лесу! Быстро! Он даже не замечал, что «леса» здесь нет. Дети вскочили. Пози заплакала в полный голос: на неё слишком громко заорали, и под ногами трясётся. Сэм посхватился, Мэтт тоже, готовые бежать — только куда? Эмили проснулась так резко, будто её дёрнули за шнур. На секунду взгляд был помутневший, не фокусирующийся. Потом она увидела картинку: Гейл, практически вытаскивающий Хейзел из койки, дети — клубком вокруг, сектор — в панике. Снова взрыв. Где-то дальше. Вибрация пробежала по стенам, сорвала пыль с потолка. Крик усилился. Кто-то бросился к проходу. Кто-то, наоборот, вжался в стену. — Всем оставаться на местах! — ревела сирена через динамики. — Не покидайте свои секции! Повторяю… Слова не пробивались сквозь гул. Он уже был в другом месте. Его глаза видели не лампу, а пылающее небо. Его ноги шагали по бетону бункера, а мозг — по заваленному шлаком тротуару. — Ложитесь! — рявкнул он кому-то, кто попытался выскочить вперёд. — К стене! Головы закрыли! Голос — тот же, что на развалинах. Экстренный. Не терпящий. Он тащил Хейзел к воображаемому выходу, как когда-то тащил людей к лесу. — Гейл! — она уже кричала, вцепившись в его запястье. — Тут нет леса! Ты куда?! Он не слышал. В проходе он видел не тупик, а просвет между двумя домами. Там — воздух, там — шанс. Рядом мелькнула тень. Эмили. Она выскользнула из своей койки, не до конца понимая, что делает, просто — на рефлексе: если кто-то несётся на автопилоте, сначала нужно остановить. — Гейл! — её голос прорезал гул — низкий, хриплый, но поставленный. Он не повернул головы. Тогда она встала прямо в проход, упёршись ногами в бетон, как будто могла своим весом остановить лавину. Руки протянула вперёд. Он налетел на неё всем своим ходом. Воздух вышибло из обоих. Её отшвырнуло бы, если б сзади не было стены. Она вжалась в неё спиной, руки вцепились ему в плечи. — Гейл, — повторила она, уже ближе, почти в лицо. — Смотри на меня. Он рванулся в сторону — привычным движением, когда хочешь обойти препятствие, а не столкнуться с ним. Она перехватила. Для её роста и комплекции это было безумием — держать такого, как он. Помогал коридор: узкий, ему некуда было развернуться по-настоящему. — Отпусти, — прохрипел он. — Там… — Никакого «там» нет, — отрезала она. — Мы уже под землёй. Ты слышишь? Под. Землёй. Она чувствовала, как под её пальцами играют мышцы — как у зверя, попавшего в силок. Он был горячий, напряжённый, грудь ходила часто, дыхание — рваное, словно он только что пробежал весь дистрикт. Сзади к нему прижалась ещё одна тяжесть. Хейзел. Она обняла его сзади, заложив руки под его, как делала когда-то, когда он в детстве кидался в драку с теми, кто был старше на два года. — Сын, — уткнулась лбом ему в лопатку. — Сын, здесь нет выхода. Мы уже убежали. Всё, слышишь? Уже. Он дернулся ещё раз. На чистой физике. На злости, на страхе. Обеих их швырнуло, как флажки. Если бы не стены, они бы разлетелись. Но стены были. Они держали. — Гейл, — повторяла Эмили. Не крик — твёрдо, каждое слово отдельно. — Это не площадь. Не Двенадцатый. Это сектор бомбоубежища Тринадцатого. Здесь твои. — Она почти проговорила по слогам: — Ви-к. Ро-ри. По-зи. Хей-зел. Он наконец дёрнулся головой в её сторону — не осознанно, но рефлекторно. Она поймала взгляд. Глаза были расширены, почти чёрные, зрачки — как у загнанного зверя. В них не было сектора. Только огонь и дым. — Смотри, — сказала она и кивнула куда-то за его плечо. Он, сам того не желая, перевёл взгляд. Там — не Двенадцатый. Там — Пози, которая рыдает, вцепившись в край одеяла. Сэм и Мэтт, застывшие у койки, оба белые, с расширенными глазами. Вик держит Рори за плечи прячась— тот дрожит, но стоит. Люди в секторе — живые, взъерошенные, испуганные, но в одном месте. Над ними — камень. Целый. Только чуть осыпалась пыль по швам. Сирена всё ещё выла где-то сверху, но теперь к ней добавился голос: — Повторяю: повреждений в секторе нет. Оставайтесь на местах. Повторяю: повреждений нет. Гул медленно сползал. Рыдающих детей начинали укачивать. Кто-то уже бормотал: «Всё, всё», — больше себе, чем другим. Гейл стоял, всё ещё упершись руками в плечи Эмили, а спиной — в руки матери. Мышцы тряслись. Пальцы чуть разжались. Он услышал своё дыхание — тяжёлое, рваное, как после забега. Только он не бегал. — Видишь? — тихо сказала Эмили. — Мы уже спрятались. Дальше некуда. Ты всё сделал. Тогда. — Пауза. — Уже сделал. Выдохни. Слова доходили как через воду. Но доходили. Он выдохнул до боли. Ноги под ним резко ослабели, как будто только что сняли утяжелители. Если бы не стены и не поддержка, сел бы на пол. Хейзел первой ослабила хватку, но не отступила. Просто скользнула руками вниз, взяла его за локти. — Всё, — шептала. — Всё, сын. Мы в безопасности, это не тогда. Ты здесь. Он медленно разжал пальцы. Отошёл на шаг к своей койке. Сел. Голова наклонилась вперёд, локти — на колени, руки — в замок. Костяшки всё ещё белые. В секторе постепенно возвращалось дыхание. Кто-то включил маленький ночник посильнее. У кого-то зазвенели таблетки в бумажном пакете. Голос из динамика всё так же уговаривал: «сохраняйте спокойствие». В нём не было спокойствия. Была пустота. Он смотрел в пол и не чувствовал ног. Руки казались чужими. Как будто он сидел в чьём-то теле, которое только что пыталось вытащить людей из несуществующего огня. Я сошёл с ума — простая, холодная мысль. Тело не слушается. «Сейчас» и «тогда» больше не различаются. Стыд подступил сразу — тягучий, как грязь. Он видел краем глаза: Пози всё ещё всхлипывает. Сэм смотрит на него так, словно впервые видит не того «сильного», а кого-то, кто готов втащить их в огонь, лишь бы бежать. Люди в секторе переглядываются: кто-то с пониманием, кто-то с тревогой. Эмили опустилась рядом, не на койку, на пол. Плечом к его щиколотке. Подтянула к себе аптечку, словно просто села «проверить бинты». Не трогала его. — Так бывает, — сказала она в пространство, не глядя. — Когда бьют одинаково. Мозг не всегда успевает подписывать, что «это другое». Он усмехнулся беззвучно. Горло всё ещё обжигало. — Пройдёт, — добавила она так, будто продолжала предыдущую мысль. — Не «никогда не вернётся», — честно. — Но станет реже. И тише. — Пожала плечами. — Мозг — тоже, своего рода, мышца. Она запоминает не только удары. — Прекрати, — шепнул он. — Я… напугал детей. — Я тоже напугала детей, — возразила она. — Не сегодня — когда носом кровь пускала у них на глазах. Пози уже решила, что у меня голова взорвётся. Ничего, живём. Хейзел, усаживая Пози обратно, бросила на него взгляд. Обеспокоенный, но не отталкивающий. — У тебя было хуже, — сказала она спокойно. — В лесу. — И, помолчав, добавила: — Если бы не ты, нас бы здесь вообще не было, чтобы бояться. Он ничего не ответил. Сирены отзвонили через полчаса. Голос Койн в динамике сказал: «угроза миновала», «повреждений нет», «продолжайте соблюдение режима». Люди ещё долго не расходились, никто не хотел спать. Кто-то рассказывал шёпотом, кто где был во время удара. Кто-то молча лежал, глядя в потолок. К утру дети уже играли. Это было самое странное. Сектор ещё пах страхом — липким, человеческим. Взрослые говорили тише, двигались жёстче. А дети… Пози с утра вытащила из тряпок какие-то обрывки, устроила из них «баррикаду». Сэм с Мэттом спорили, кто будет «бомбой», кто — «щитком». Вик пытался превратить игру в что-то более безопасное, объясняя, что «щитки не бегают навстречу взрывам, а наоборот». — Мы в укрытии! — гордо объявила Пози, прячась под одеяло. — Тут всё равно не достанут! Каждый её визг бил по его нервам отдельным ударом. Но ещё сильнее било то, как быстро они адаптировались. Детская психика, привыкшая к «тревога — нормально», «бомба — часть дня». День прошёл как через серую вату. Он был везде и нигде. Вроде бы — там же: на тренировке, в душевой, на очередной лекции. Тело делало всё, как положено. Поднимало, приседало, отжималось. Вставало по команде, садилось по команде, шло по стрелкам. Он помнил отдельные куски. Как инструктор что-то кричит про «синхронность группы». Как кто-то роняет снаряд, и его сердце взлетает в горло. Как холодная вода ударяет по затылку, а он на секунду теряет равновесие. Как на лекции кто-то рисует на схеме «сектора поражения», и ему хочется разорвать лист. Но всё это — будто из чужой головы. Будто он смотрел на себя со стороны. Большую часть времени он был занят только одним: вычислением. Где ближайший выход. Где можно спрятать детей, если начнёт трясти. Сколько шагов до угла, который можно использовать как укрытие. Он ловил себя на том, что автоматически считает людей в комнате: «этого вынесу на плечах, этого надо тянуть за руку, этого — оставить на второй заход». И ненавидел себя за это. За то, что даже здесь, под землёй, где от него не зависит ровным счётом ничего, мозг всё равно играет в эту игру. К вечеру он был выжат так, что руки дрожали, когда он пытался застегнуть манжету комбинезона. Глаза резало — не от света, от усталости. Сны за эти двое суток так и не пришли. Ни одного. Только вспышки и потолок. Он оказался в столовой, как будто его туда телепортировали. Стоял в очереди, в руках — поднос, на нем — стандартная порция серой массы, кусок хлеба, тонкая полоска зелени. Очередь двигалась по привычному ритму: шаг, стоп, шаг, стоп. Люди вокруг что-то говорили — он не слышал смысла. В какой-то момент поймал себя на том, что смотрит на свои руки и не помнит, как поднос туда попал. Как я сюда пришёл? Последнее, что он отчётливо помнил — лицо Эмили под его руками в ночи и её «смотри на меня». Потом — как будто плёнка перестала записывать. Пропуск. Вся тренировка, лекция, даже короткий разговор с Хейзел о том, что «дети меньше плакали, чем взрослые» — всё это было где-то в тумане. Он моргнул. Линия людей перед ним чуть дрогнула, кто-то толкнул его в плечо. — Эй, — сказал знакомый голос. — Ты живой вообще? Он повернул голову. Рядом стояла Эмили, с таким же подносом. — По расписанию, — ответил он. Голос прозвучал чужим. — Потрясающая оценка состояния, — фыркнула она. — Держись за поднос, Хоторн. Он посмотрел на неё — и только тогда понял, насколько у него дрожат пальцы. Поднос был на грани того, чтобы перекоситься. Он чуть крепче вцепился в пластик. Внутри всё ещё звенело. Не от бомб — от того, что они могли упасть. От того, что мозг теперь ждал их каждую минуту. Вторые сутки без сна. Вторые сутки под камнем. И теперь — ещё и знание: если что-то снова рухнет, он может первым начать бежать туда, где выхода нет. Он сделал глоток жижи, не чувствуя вкуса. Гул столовой, детский смех где-то в углу, голос из динамика, объявляющий про завтрашние инструктажи, — всё это слилось в один длинный звук. Внутренняя струна, которую он так тщательно натягивал все эти дни, вибрировала уже на пределе. Ещё чуть-чуть — и либо порвётся, либо кого-нибудь порежет. Ночью камень оказался ближе, чем обычно. Он лежал на своей верхней полке, почти носом в потолок, и казалось, что если вытянуть руку — кожу сдерёт от шершавости камня. Руки мелко дрожали. Не так, чтобы это было видно со стороны, — мелкая, мерзкая дрожь внутри мышц. Пальцы сами по себе перебирали шов на матрасе, край одеяла, ремешок браслета. Остановить это было так же трудно, как перестать дышать. Воздух не доходил до конца лёгких. Вдох — короткий, до середины. Выдох — сквозь зубы. Тело было в том знакомом состоянии, когда засада ещё не началась, но ты уже знаешь, что скоро. Мышцы напряжены, плечи приподняты, мозг щёлкает варианты, а делать пока нечего. Только ждать. Глазами он видел потолок Тринадцатого. Под веками другое. Китнисс на арене. В костюме с крыльями, которые вспыхивают белым, а потом — чёрным. Как она вытягивает лук, как взгляд становится узким, прицельным. В следующем кадре — та же Китнисс, но уже не на арене, а в коридоре. Выгоревшая. С его именем на губах, пока он отворачивается. Пит — не тот, что смеётся. Тот, с экрана. Чужое лицо, чужие слова, чужая ненависть. Руки в ремнях, белые стены, свет, как нож. Как он смотрит, будто Гейл — не человек, а мишень. Двенадцатый — горящий. Всегда один и тот же момент: небо, раскрывающееся оранжевым зонтом, и дома, складывающиеся, как картонные. Кричащие люди. Кто-то бежит, кто-то уже лежит. Огонь, который тянется к ним, как живой. Лицо матери. Лицо Сэма. Мэтта. Пози. Вика, Рори. Эмили. И вдруг — они все вместе, одним кадром, и у всех — один и тот же взгляд: пустой. Мёртвый. Он шипя втянул воздух. Скулы свело. Если я засну — всё это придёт по-настоящему. Один за другим, без пауз. Если не засну — здесь же и слечу с катушек. Он повернул голову к краю полки, глядя вниз. Из этой точки видно не так уж много: кусок стены, край нижней койки, темнеющий прямоугольник прохода. Остальное додумывалось. Он поймал свой шёпот: — Надо вытащить… — едва слышно. — Надо было успеть… Пауза. — Я должен был… Ещё пауза. Дыхание сбивается. — Она выбрала его… — так тихо, что сам едва слышит. — Я не успел… Слова, которые он бормотал сам себе, как сбитый механизм, шли вперемешку с обрывками команд: — Ложись… к стене… брать поменьше… в лес… в лес… Ему казалось, что он шепчет это внутрь, но ночью звук тянулся ниже. На нижней койке Эмили лежала на спине, уставившись в каменное днище его полки. Она не спала. Давно уже. Сначала думала, что это просто — привычка дежурств: организм не верит, что ему можно выключиться на всю ночь. Потом поняла: ещё и потому, что сверху лежит ходячий нерв, который дышит так, как будто его ведут на расстрел. Она ловила его дыхание — быстрый, неровный ритм. Слышала шорохи одеяла, мелкий стук: пальцы о камень, локоть о стену. И эти шепотки. Как будто в его голове крутились сразу три войны, и ни в одной он не успел. Где-то сбоку тихо посапывала Пози, свернувшись калачиком у Хейзел. Братья Мур дышали в унисон у нее под боком. Сектор в целом уже провалился в тот тяжёлый, истощённый сон, который бывает после бомбёжек. Эмили устала так, что казалось: если сейчас чуть сильнее нажать пальцами себе на глазницы, всё внутри просто выключится, как щёлкнуть тумблер. Голова ныла тяжёлой, вязкой болью — не мигрень, а тупой фон, как старый синяк. Но… Она всё равно слушала. Ей было страшно. И за него — потому что видела, как он прошлой ночью уходил куда-то, откуда его еле вернули. И за себя — потому что если он сейчас окончательно сорвётся, она будет среди тех, кто рядом. Под рукой. В зоне поражения. Потому что она капитолийка. Потому что он ее ненавидит. — Чёрт, Хоторн… — прошептала она себе под нос, так тихо, что кроме неё никто не услышал. — Только не развались сейчас, а? Он снова дёрнулся наверху, как от удара током. Одеяло шуршало. Потолок над ним был всё тот же. Она пару секунд лежала, стискивая зубы. Потом решение сложилось внутри почти щелчком. Резко села. Матрас под ней скрипнул. Чьи-то ресницы внизу дрогнули, но никто толком не проснулся. — Гейл, — прошептала она, поднимая голову. — Эй. Шорох сверху затих. Пара секунд — тишина. Потом: — Чего? — глухо. — У меня… — она выдохнула, проверяя, как звучит голос. Хрипло, но устойчиво. — Голова кружится. — Для правды не надо было ничего изображать: кружилась и правда. — Если я сейчас встану, упаду на кого-нибудь. Пошли в медпункт. Я одна не дойду. Пауза. В эту секунду она почти физически почувствовала, как у него наверху срабатывает что-то знакомое. Как какой-то внутренний рубильник щёлкает из режима «распадаюсь» в режим «надо кого-то тащить». Матрас над ней дрогнул. Гейл спустился почти бесшумно — зацепился руками за край, соскользнул вниз. В темноте все его движения были привычно точными. — Вставай, — коротко сказал он, подавая ей руку. — Не геройствуй. — На кого-то это сейчас слишком похоже, — не удержалась она, но ухватилась. Встала осторожно, позволив себе чуть больше шаткости, чем было нужно. Он встал сбоку, так, чтобы оказаться между ней и возможным падением. Медпункт ночью всегда был похож на аквариум: свет — холодный, почти синеватый; звуки — глухие, вроде бы близко, но как будто через стекло. Они дошли довольно быстро. Эмили пару раз позволила себе споткнуться — ровно настолько, чтобы оправдать руку, лежащую на его плече. Гейл ни разу не выпустил её локтя. Дежурный медик поднял голову от бумаг. — Опять вы, Мур, — вздохнул. — Хотите меня подменить? — Не дождетесь, доктор Джонес,— фыркнула она, с трудом изображая ухмылку. Она и без того едва держалась на ногах. — Слушай, у меня к тебе просьба. Он прищурился. — Уже интересно. Она села на край ближайшей кушетки, позволив плечам чуть опуститься. Бледной она была и так. Небольшая дрожь в руках — тоже не полностью игра. Всё остальное — дело подачи. — Хейзел Хоторн, — сказала она, облокачиваясь о колено. — Мать Гейла. Она… — вздохнула, подбирая слова. — Несколько ночей подряд не спит. После той бомбёжки… — Она махнула рукой в сторону какого-то абстрактного «там». — Сердце скачет, дыхание — тоже. Она держится, потому что дети на ней висят, но, если так дальше пойдёт, у неё банально сердце не выдержит. Медик поморщился. — Вы все тут «несколько ночей не спите», — заметил он, но уже не отмахивался. — Я не маг снотворных. У нас запасы не резиновые. — Я не прошу тебя выдать мне склад, — сухо ответила она. — Одну ночь. Одну нормальную ночь сна, пока сверху что-нибудь опять не рванёт. Хейзел свалится — толку будет ноль. У вас в списках лишних матерей не завалялось. Я возьму на себя три твоих ночных дежурства. Он посмотрел на неё внимательнее. На дрожащие пальцы, на тени под глазами, на торчащий из-под воротника край браслета с допуском. Перевёл взгляд на Гейла. Тот стоял чуть в стороне, как будто находился в другой комнате. Спина прямая, плечи — напряжённые. Взгляд — мимо. Как будто он просто отметился «рядом», но сам — где-то ещё. — Хоторн, ты как? — всё-таки спросил медик. — В норме, — отозвался Гейл после короткой паузы. Голос будто прошёл через песок. «В норме, конечно», — пробурчал медик себе под нос. — «Все у нас в норме». Он порылся в шкафчике, достал знакомый маленький инъектор с зелёной полосой. — Седативное, — сказал. — Слушайте внимательно. Одна доза на взрослого. Только на ночь. Не колоть, если пульс ниже… — он ткнул пальцем в шкалу на инъекторе, где ярко горела цифра. — И не превращайте это в привычку, ясно? — Я доктор, а не дилер, — отрезала Эмили. — Спасибо. — Поэтому колишь из-под полы, — ворчливо добавил он. — Официально я ничего не выдавал. Все поняли? Он бросил взгляд на Гейла. Тот кивнул — чисто по инерции. Слова доходили, как через воду. Он отмечал: «инъектор, зелёная полоска, одна доза». Где-то на заднем плане шло всё то же: «надо вытащить, надо успеть…». В коридоре было тихо. Шаги отдавались глухо, как будто по нему ходили не люди, а призраки. Эмили шла чуть впереди. Инъектор держала в руке — не пряча, но и не выставляя напоказ. Пальцы сжимали пластик крепко, так, словно он мог выскользнуть. Гейл сначала просто отмечал это где-то краем сознания. Потом туда же легло: мать не любит лекарства. Никогда не любила. Даже от головной боли — «перетерплю». Травы — да. Таблетки — только когда совсем припрёт. Уколы — если уже умирает. Седатив ночью? Ерунда. Просто взял и остановился посреди коридора. Эмили сделала ещё шаг, почувствовала, что рука, лежавшая на её локте, больше не двигается, обернулась. — Что? — спросила. Он смотрел не на неё. На инъектор. — Это не для мамы, — сказал он. Не вопрос. Факт. Тишина в коридоре стала ещё гуще. Где-то далеко хлопнула дверь, кто-то прошёл, не глядя в их сторону. Эмили пару секунд молчала. Потом коротко выдохнула: — Нет. Не для твоей мамы. Он поднял взгляд на неё. Внутри что-то дернулось — не как бомба, как трос. — Ты взяла это для меня, — медленно, по слогам. Она встретила взгляд. — Да, — просто сказала. Без прикрас. Внутри у него вспыхнуло. — То есть ты решила, — голос его стал резче, чем он сам ожидал, — что я не в своём уме, да? Что меня надо усыпить, как раненого пса. Чтобы не мешался под ногами. — Губы дёрнулись. — Не хватало ещё, чтобы меня жалели. Слова слетали не столько на неё, сколько на всё сразу: на медпункт, на бункер, на коридоры, на Китнисс, на каждого, кто за последние дни смотрел на него «с пониманием». Но стояла напротив — она. Эмили вздохнула, провела тыльной стороной ладони по лбу, будто стирая усталость, которая никуда не уходила. — Хочешь честно? — спросила. — Нет, соври красиво, — рявкнул он. — Честно, — спокойно продолжила она, проигнорировав. — Да. Я думаю, что тебя сейчас переклинивает, — сказала она без украшений. — Ты плохо чувствуешь, где ты — здесь или там. — Она кивнула в сторону потолка. — И да, мне страшно смотреть, как ты дёргаешься на своей полке, как будто тебя током бьёт. Страшно, что при следующем взрыве ты сорвёшься на кого-то, кто просто не успеет увернуться. Он сжал челюсти. — И решение — уколоть меня, чтобы я тихо лежал и никому не мешал? — Решение — дать тебе хотя бы одну ночь, — отрезала она. Голос впервые за ночь дрогнул — не от страха, от усталости и злости. — Одну. Нормальную. Без того, чтобы ты три часа подряд охотился за невидимыми выходами. Она на секунду закрыла глаза, явно считая до трёх. — Я видела людей, которые ломались, — сказала уже тише. — Не в учебниках, не в ваших инструктажах. Вживую. Они сначала перестают спать. Потом перестают видеть, где они — сигналы путаются, время — тоже. А потом начинают ломать всё вокруг. Себя, других, стены, людей. Она открыла глаза. — Ты сейчас где-то на втором шаге, Гейл. Он фыркнул, резко, почти смешно. — Спасибо за диагноз, доктор, — съязвил. — Поставишь галочку в карточке? — Я не психиатр, — отрезала она. — Я просто человек, который ложится спать в метре от тебя и слышит, как ты шепчешь в потолок про то, кого-то «надо было вытащить». И вижу, как ты ночью пытаешься вывести нас туда, где нет леса. — Она чуть подалась вперёд. — Мне страшно. Не потому, что ты «большой и страшный Гейл». А потому, что если тебя окончательно переклинит, ты будешь рваться спасать тех, кого здесь нет, и задавишь тех, кто есть. Он отвёл взгляд, челюсть ходила. — И что… — начал. — И Китнисс тут при чём, — спокойно перебила она. Слова ударили ровно туда, куда он меньше всего хотел. Он вскинул голову. — Не смей… — Я знаю, — перебила снова, всё так же ровно. — Что тебе больно из-за неё. Я не слепая. Не глухая. Мы все здесь живём в одном подвале, слухи ходят быстрее вентиляции. — Она развела руками. — Но даже если бы слухов не было — достаточно посмотреть, как ты реагируешь на её имя. Он хотел отпрыгнуть, уйти, оборвать разговор. Ноги не двинулись. — Ты за неё держишься так, будто других вариантов у тебя нет, — тихо сказала она. — А она тебя рвёт. Но у тебя есть не только Китнисс… У тебя есть конкретные люди, которым ты нужен живым и вменяемым. — Она начала загибать пальцы, совсем по-простому: — У тебя есть мать, которой не всё равно, как ты дышишь. У тебя есть братья и Пози, которые смотрят на тебя, как на индикатор «опасно/не опасно». Если ты всё время на взводе — они тоже. — Пауза. — У тебя есть мои мелкие братья, которым ты уже пообещал, что будешь рядом, хочешь ты этого или нет. Он дёрнулся. Она продолжила, уже жестче: — Они все живые, Гейл. — Отдельно: — Жи-вые. Они не на экране, не в пепле, не в воспоминаниях. Они спят вон там, через три поворота. И им нужен сын, брат и… — едва заметная пауза — нормальный взрослый, который не бьётся головой об стену и ждёт, когда потолок упадёт . Он коротко засмеялся, хрипло, без радости. — Спасибо. Нормальный взрослый из меня так себе. — Да, сейчас — так себе, — согласилась она спокойно. — Но это не конец жизни. — Она чуть наклонилась к нему. — И ты не обязан жить только тем, кого не смог спасти. И той, кто выбрал не тебя. Он вскинул голову, как будто она ударила. — Потому что пока ты ходишь с дырой размера Китнисс в груди и пытаешься залить её бомбёжками — всем вокруг приходится ходить по осколкам. — Она резко втянула воздух, будто сдерживая что-то своё. — И да, я говорю это не с высоты. Она замолчала на пару секунд, выбирая слова. В голосе впервые проступило что-то личное, слишком острое. — У меня был дедушка, — сказала. — Когда-то давно. В Капитолии. Он однажды решил, что может баллотироваться против Сноу. По закону — мог. По факту — нет. Его не расстреляли. Его «лечили». — Она скривилась. — Таблетки, процедуры, «коррекция». Сначала он просто перестал спать. Потом — перестал понимать, где он. Потом — перестал узнавать нас. Меня. Внучку, которую он раньше носил на руках. В какой-то момент он стал просто злым, слюнявым… — она дёрнула рукой воздух, как будто отгоняла картинку. — Чужим. Она посмотрела прямо на него. — Я знаю, как Хейзел будет больно, если ты станешь таким же. Даже если тебя не будут «лечить», а просто оставят в покое. И мне… — уголок губ дёрнулся, — мне, честно говоря, тоже не улыбается, что человек, который выволок меня по лестнице на спине, превратится в ходячий детонатор. Он молчал. Руки сжаты в кулаки так, что инъектор в его ладони — когда успел? — чуть не хрустнул. Она действительно вложила его в его руку, пока говорила. Легко, почти незаметно. Теперь пластик упирался в кожу, холодный. — Мои родители мертвы, — напомнила она спокойно, без жалобного интонационного кивка. Констатация. — У тебя — жива мать. Это раз. Двенадцатый не вернётся, — продолжила. — Пита тебе никто не вернёт таким, каким он был, чтобы твоя Китнисс была спокойна. Я не смогу сделать так, чтобы она выбрала тебя. — Она пожала плечами. — Не мой диапазон. Она подтолкнула его кулак легонько пальцем, показывая на инъектор: — Зато я могу сделать так, чтобы ты хотя бы одну ночь поспал. Просто одну. Чтобы мозг понял, что ещё существует состояние, когда тебя не дёргает каждый шорох. — Уголки губ тронула слабая, почти невидимая улыбка. — Это не жалость, Хоторн. Это помощь. Она чуть наклонила голову. — Ты не один. Даже если ведёшь себя как идиот. Пауза потянулась, как резина. Он мог сейчас швырнуть инъектор в стену. Мог сунуть обратно ей в руки: забери своё «не жалость», свои истории про дедушку, свои диагнозы. Мог развернуться и уйти — обратно под потолок, под камень, под сирены. Ноги не двигались. «Ты не один. Даже если ведёшь себя как идиот». Фраза застряла в голове, как осколок. Он шумно выдохнул, так, будто выталкивал из грудной клетки воздух вместе с этим криком. — Я… — голос сорвался. Он сглотнул. — Я подумаю. Сказал глупость: думать было уже поздно, всё давно надумано. Но других слов не нашлось. Эмили кивнула. — Твой выбор, — просто ответила. — Я своё сказала. И пошла к сектору первой — не оборачиваясь, не проверяя, идёт ли он за ней. Как будто действительно передала ему что-то и теперь это уже его проблема. Он пошёл следом. Инъектор холодил ладонь сильнее, чем камень стены. В секторе было полутемно и тесно от дыхания. Ночники под потолком давали тусклый, желтоватый свет. Воздух был густой, тёплый, пах чем-то успокаивающе нормальным. Люди спали. Кто-то тихо храпел, кто-то ворочался, кто-то прижимал к себе детей. Было бы проще, если бы все были на ногах, если бы надо было командовать, тащить, строить. А так — только он и его голова. Эмили скользнула меж коек почти неслышно. Их ниша встретила привычным силуэтом: нижняя полка, кучка одеял, торчащие локти и носы братьев, храп Мэтта в подушку, Сэм, свернувшийся буквой «зю», Пози на соседней койке, вползшая почти на грудь к Хейзел. Эмили нагнулась, мягко тронула каждого брата за плечо. — Двигайся, герой, — прошептала Сэму. Тот во сне фыркнул, повёл плечом, освобождая ей кусок матраса. Мэтт что-то промычал в подушку, но инстинктивно пододвинулся ближе к стене. Она устроилась между ними, как всегда: боком, колени подтянуты, спина — чуть к Гейлу, лицо — к стене. Одной рукой обняла Сэма, другой нащупала плечо Мэтта, почти машинально поцеловала обоих в лоб — лёгко. Никакого контролирующего взгляда в его сторону, никакого «ну что, решился?». Просто заняла своё место — там, где от неё ждали тепла, а не решений. Он стоял рядом, опираясь плечом о край секции, и смотрел, как её плечи медленно опускаются, как под серым комбинезоном понемногу отпускает зажатые до судороги мышцы. Как она, едва держась сама, всё равно распластывается так, чтобы укрыть собой сразу двоих. Она тоже держится на обрывках. И всё равно кого-то тащит. Рука сама потянулась к краю её одеяла. Он подцепил ткань и осторожно подтянул выше, закрывая шею, плечи, тонкое запястье, выбившееся наружу. Пальцы скользнули по ткани и всё-таки задели её плечо. Тёплое, живое. Она вздрогнула едва заметно — то ли от прикосновения, то ли от того, что проваливалась в сон. Он удержал руку на долю секунды дольше, чем нужно, будто проверяя: здесь. Живая. И только потом отдёрнул, уже вспоминая, на ком сейчас поправил одеяло. Эмили не шевельнулась, не открыла глаза, не бросила свой колкий комментарий. Просто дышала — ровно и уже глубже. Он выдохнул, отступил на шаг и подтянулся на верхнюю полку. Матрас скрипнул знакомо. Потолок навис — тот же, но казалось, ещё ближе, ещё ниже. Он лёг на спину. Инъектор лежал на груди, как чужая запчасть, забытая на живом теле. Небольшой кусок пластика, но ладонь под ним будто тянуло вниз. Рука сама сжала его. Гладкий корпус, шершавый край, узкая зелёная полоска, мигающая в темноте. Всё предельно просто: подставить плечо, щёлкнуть, ждать. Если я сгорю сейчас, ничего из того, во что я верю, не будет сделано. Мысль пришла без привычной злости, сухо, как сводка. Как приговор, который уже подписан. Он гнался за Китнисс так же, как в детстве за дичью по лесу: пока не собьёшь дыхание, пока ноги не перестанут слушаться. Только заяц — реальный, тёплый, а она давно превратилась в луч на закопчённом потолке: вспыхнула — исчезла. Ослепила — но не согрела. Я гонялся за ней, как за солнцем, упавшим на грязь. Пока не упёрся лбом в бетон. И вот бетон — буквально над ним. Холодный, немой и абсолютно равнодушный к тому, кого он там ждал. Перед глазами вспыхнуло её лицо — то самое, выжженное. Но в этот раз оно не тянуло вперёд. Не обещало, что «если дотянуться, станет легче». Оно было просто болью. Напоминанием о том, чего он не смог. О том, что уже не исправить. Если я сломаюсь — я не отомщу. Не достану никого из тех, кто это сделал. Ни Сноу, ни тех, кто жёг Двенадцатый, ни тех, кто строил виселицы на площади. Ни тех, кто сейчас считает нас по строкам в отчётах. Пальцы сильнее врезались в пластик. Перед внутренним взглядом вспыхивали другие лица. Мать — с зажатой челюстью, когда она не даёт себе заплакать при детях. Пози, прячущаяся под её рукой. Сэм, который рвётся быть «взрослым», и Мэтт, который делает вид, что ему всё равно. Вик и Рори, сросшиеся лбами над картами. Эмили — белая от усталости в медпункте, с этой чёртовой вещью в руке и красными глазами, которые всё равно смотрят прямо. Китнисс. Пит. Площадь Восьмого. Горящие дома. Лес. Камень. И вдруг — осознание, простое и мерзко ясное: если всё, что у него есть, — одно единственное лицо, он уже проиграл. Сноу победил, даже если завтра его самого вынесут из дворца в мешке. Двенадцатый в огне. Восьмой под бомбами. Потом — ещё кто-нибудь. Номер не важен, пока наверху сидит тот, кто задаёт координаты. Она наверху. Символ. Флаг. У неё будут палаты, эфиры, люди, которые её ловят, если она падает. У него — бетон, дети и пустые коридоры, которые ещё можно превратить в сети. Если я сдамся — не будет ни того, ни другого. «Это помощь», — сказала Эмили. Он ненавидел само слово. Всю жизнь привык быть тем, кто тянет, а не тем, кого тащат. Но ещё сильнее он ненавидел вот это: когда его просто выносит из настоящего в прошлое, как ветром из шахтерского лифта. Седатив — не спасение. Не выключатель войны. Всего лишь шанс на одну ночь, когда мозг перестанет гонять по кругу один и тот же маршрут: потолок — бомбы — площадь — Китнисс — Пит — Двенадцатый. И обратно. Один раз. Один. Он не был уверен, что это шаг вперёд. Может, очередной побег. Но оставаться в этой точке, в этом зажатом между «тогда» и «сейчас» состоянии — было хуже. Он поднял инъектор, проверил дозировку, как его учил медик. Повернул к себе. Оттянул рукав. Пальцы нащупали участочек кожи на плече — уже натянутой, забитой болью до такой степени, что мелкая игла там почти ничего не изменила бы. К горлу подступил ком. Если я сейчас это сделаю — это не про «жалкий» и не про «слабый». Это про «проснуться на ногах». Про то, чтобы завтра у меня хватило головы на ловушки, на схемы, на войну. Не только за неё. На всех. Он вдохнул глубже, чем за весь день, посмотрел в потолок, как в немую мишень. — Ладно, — тихо бросил. — Поехали. Прижал инъектор к коже и нажал. Щелчок прозвучал почти по-домашнему, как защёлкивающаяся застёжка на старой куртке. Короткий укол — и изнутри плеча начало расходиться тёплое тяжёлое чувство, не столько приятное, сколько чужое. На секунду ему стало по-настоящему страшно. Не так, как под бомбами. Иначе. Как перед прыжком в воду, когда не знаешь, есть ли дно и сможешь ли вынырнуть. Он ещё раз посмотрел на зелёную полоску — она уже тухла, — повернул инъектор в пальцах и, не раздумывая, сунул под подушку. Привычка: всё лишнее — спрятать. Не для проверяющих. Для себя. Чтобы, проснувшись, не видеть первым делом то, чем сам себе выключил ночь. — Эми… — выдохнул он в потолок, сам не веря, что говорит это вслух. — Споёшь что-нибудь? Колыбельную… хоть какую. Внизу одеяло возмущённо шевельнулось. — Хоторн, — простонала она сонно, — мы живём в бункере, а не в детском саду… — помолчала и буркнула ещё тише: — Ты понимаешь, что если кто-нибудь услышит, как я убаюкиваю главную местную боеголовку, мне придётся писать объяснительную? Он хрипло фыркнул, сам не ожидая от себя этого короткого смешка. — Молчи уже, пока я не передумала, — добавила она, и в темноте послышалось её тяжёлое, уставшее дыхание, переходящее в тихое, глухое мурлыканье. Никаких слов — просто ровный, упрямый мотив, как маятник: туда-сюда, туда-сюда. Звук цеплялся за него, как руки, тянущие из воды, и с каждой нотой из головы будто вымывало по одному лишнему образу: огонь, площадь, лицо Китнисс, крики. Остался только камень над лицом, тёплый воздух сектора и этот упрямый, чуть хриплый голос под ним. В какой-то момент он поймал себя на том, что слушает уже не песню — тишину между звуками, — и провалился в сон с редкой, почти незнакомой пустотой в голове.