Глава 27 (второй дистрикт)

Планолёт внутри был как железная коробка, набитая людьми до отказа. Воздух — сухой, с привкусом керосина и пластика. Вибрация шла по полу, по костям, по зубам. Свет — белый, яркий — не про уют, а про контроль. Гейл сел не сразу. Сначала дёрнул лямки ремня на своём сиденье — раз, второй. Проверил застёжку, как капкан: щёлк — держит. Ещё щёлк — не поддаётся. Пальцы сами нашли карабин на разгрузке, погладили металл. Потом взглядом прошёлся по кабине: аварийный выход, крепления, ящики. Связист у борта — шнур на коленях, наушник болтается. Два технаря: один уже сполз на ремне боком, второй пихает под ноги сумку так, будто пол — его личная кладовка. А охрана — двое. Лица одинаковые, как маски. Бити устроился ближе к кабине пилотов. Над коленями — планшет. На пальцах — лёгкая дрожь не от страха, а от привычной внутренней скорости. Он уже был не в планолёте, а в схеме. — Хоторн, — бросил Бити, не поднимая головы, — если вы проверите застёжку в десятый раз — она отстегнётся из упрямства. Гейл не улыбнулся. Просто ещё раз дёрнул ремень — уже молча, будто отвечая: выдержит. Сел наконец — вполоборота — так, чтобы спина не доверялась никому и ничему. Колено упёрлось в крепление. Шов под рёбрами напомнил о себе тупо, как плохо затянутая стяжка. Он выдохнул медленнее, чем хотел. Сбоку появилась Эмили. Не «вошла» — протиснулась. Серо-чёрная куртка застёгнута до горла, на плече рюкзак, на груди — ремень медсумки. Лицо ровное, почти пустое: так она держала себя, когда вокруг лишние глаза. Гейл поймал её боковым зрением раньше, чем признал это. Она остановилась у прохода, пропуская технаря с ящиком, и сразу отметил: ремень на плече перекрутился, карабин лёг не туда, рюкзак тянет плечо вниз. Он потянул её за рукав — коротко. Остановил. — Куда ты с этим всем? — сказал он, будто просто ворчит. — Собралась вылечить весь Второй одной сумкой? Эмили посмотрела на него сверху вниз — остро, быстро. — Во-первых, не с «этим». Во-вторых, если ты планируешь проверять ремни у всех подряд, мне придётся тебя уколоть, чтобы ты не мешал взлёту. — Ты без меня не справишься, — бросил он и тут же, не спросив, перехватил ремень на её плече. Пальцы сами нашли перекрут и выправили. Туго. Аккуратно. Эмили дёрнулась, но не отстранилась сразу. — Я справлюсь без тебя ровно так же, как ты справляешься без своих идиотских привычек, — сказала она сухо. Он стянул ремень на сантиметр выше, проверил карабин — щёлкнул, как надо. Только после этого отпустил. — Значит, никак, — ответил он и кивнул на место рядом. — Садись. Пока тебя не прибило ящиком. — Я сама решу, где… Планолёт дёрнуло. Лёгкая дрожь по корпусу, как предупреждение. Эмили на секунду напрягла пальцы на лямке. Почти незаметно. Гейл увидел — и, будто ему стало скучно, хлопнул ладонью по сиденью рядом. — Сюда, доктор. Не заставляй меня тащить тебя за шкирку. Я буду делать это без удовольствия. — А я буду кричать, — отрезала она. — Не будешь. Люди кругом. Это вырвалось слишком легко — и он тут же пожалел: у неё на мгновение затвердел взгляд, будто он ткнул в свежий синяк. Эмили села рядом. Сразу пристегнулась, проверила застёжку — чтобы он видел. Гейл всё равно потянулся и дёрнул её ремень. Эмили замерла. — Хоторн. — Что? — он не отвёл глаз от застёжки. — Ровно. Держит. Я не хочу потом вытаскивать тебя из прохода. — Ты не будешь вытаскивать меня из прохода, потому что если ты ещё раз тронешь мой ремень, я сама соберу тебя по полу. Частями. Он коротко кивнул, будто принял замечание к сведению. А ладонь всё равно задержалась на её плече на секунду дольше, чем нужно. Как будто пальцам надо было убедиться: тёплая. Живая. Здесь. И это мгновенно стало лишним. Эмили это почувствовала. Слегка повела плечом, сбрасывая руку. — Убери лапы, — сказала она без злости, но жёстко. — Я не твой младший боец на тренировке. — Ты мой медик, — ответил он. — А медиков я берегу. Это профессиональное. — Врёшь. — Конечно, — согласился он слишком быстро и тут же перевёл взгляд в проход: корпус снова пошёл дрожью, и он уже считал толчки, как удары — один, два… где третий. Гейл скользнул взглядом к аварийному выходу. Потом к креплениям над головой. Потом — к рукам охранника у борта: тот держал ремень так, будто это просто ткань. Гейл наклонился и, не спрашивая, дёрнул его у охранника. Тот посмотрел на него холодно. — Всё в порядке, — ровно сказал охранник. — Теперь — в порядке, — ответил Гейл и отвернулся. Эмили рядом тихо выдохнула — коротко, раздражённо. — Ты сейчас как мой тревожный пациент, — сказала она. — Только без халата. — Не говори со мной, как с больным, — бросил он. — Тогда не веди себя так. Он посмотрел на свои ладони: пальцы чуть побелели от того, как он сжимал кулаки. Разжал. Снова сжал. Будто учил кисть работать. Планолёт начал катиться. Вибрация изменилась — стала ровнее, плотнее. Гейл прижал кончик языка к нёбу — чтобы не скрипнули зубы. Грудная клетка поднялась — и тут же отпустила на выдохе, как пружина, которую держали слишком долго. Эмили смотрела прямо перед собой. Ровное лицо. Только пальцы сдвинулись, перехватывая ткань так, чтобы костяшки не торчали. Гейл увидел — и тут же нашёл повод зацепить, чтобы она огрызнулась. — Рюкзак сними, — сказал он. — Ты сидишь как ёж. В случае чего он тебя же и перевернёт. — В случае чего, — огрызнулась она, — перевернёт нас всех. Но спасибо за заботу, солдат-спасатель. Она не сняла рюкзак. Гейл потянулся и, не дав ей договорить, стянул лямку с её плеча сам — резче, чем надо. Эмили зашипела: — Эй! — Сиди смирно, — отрезал он. — Я сейчас сделаю как надо. — Ты опять… — Опять. Он сунул рюкзак под сиденье, впритык к креплению — так, чтобы проход оставался чистым. Три секунды. И его пальцы дрожали после этих трёх секунд, как после удара. Эмили заметила. Не сказала. Только чуть повернула голову и посмотрела на него боком — быстро, будто сняла показания по коже. — Ты всегда такой, когда летишь? — спросила она слишком ровно. — Я всегда такой, когда кто-то рядом делает глупости, — ответил он. — Я ничего не делаю. — Ты дышишь, — бросил он. — Уже риск. Эмили закатила глаза. — Ты отвратителен. — Скажи ещё раз, — попросил он, и ему стало легче — на полпальца, на один вдох. — Ты отвратителен, — повторила она послушно, будто понимает, зачем. Гейл кивнул, поставил галочку в списке. Планолёт оторвался от пола. Это ощущалось не «взлётом», а тем, что земля внезапно решила тебя отпустить. Железо на секунду стало легче, чем должно. Живот сделал короткий рывок вниз. Давление ударило. Сразу захотелось упереться ногами во что-то, что не уедет. Гейл не дёрнулся резко. Просто пальцы опять нашли ремень и дёрнули. Щёлк. Держит. Эмили рядом вжала пальцы в ремень у груди. Без паники — но ткань натянулась так, что побелели костяшки. Гейл накрыл её руку своей — будто случайно, будто между делом. Ладонь легла сверху, придавила не силой, а весом. Эмили замерла. — Убери, — сказала она тихо. — Уберу, когда ты перестанешь давить ремень, как будто он тебя держит за горло. — Он и держит, — прошипела она. — Он держит. И всё, — сказал он. Эмили выдернула руку. Но не резко. — Ты не имеешь права командовать мной в воздухе, — сказала она. — Имею, — ответил он. — Здесь я старший по глупостям. — Это не должность. Это диагноз. Он чуть повернул голову, посмотрел на неё. Глаза ровные. Дыхание — короткое, как у человека, который экономит не воздух, а возможность сорваться. — Пей воду, — сказал он вдруг. Эмили моргнула. — Что? — Вода у тебя есть? — он ткнул пальцем в карман её куртки, не дотрагиваясь. — Или ты опять взяла только иглы и злость? — У меня есть всё, что нужно, — отрезала она. — Тогда достань. — Ты что, проверяешь меня? — Да. — Хоторн… — Я уже сказал, — голос ровный, почти без интонации. — Покажи. Эмили стиснула губы, полезла в карман и вытянула маленькую фляжку. — Доволен? — Нет, — ответил он. — Пей. — Ты… — Пей, — повторил он, и слова прозвучали как команда на тренировке. Эмили посмотрела на него долгую секунду. Потом открыла фляжку и сделала глоток — маленький, злой, демонстративный. — Вот. Успокоился? — Почти, — сказал он и почувствовал, как отпускает челюсть. Он тут же сжал её обратно. — Ты невозможен, — сказала Эмили. — Ты тоже, — ответил он. — Но ты хотя бы полезная. — Спасибо, — сухо сказала она. — Я польщена, что ты считаешь меня инструментом. — Не инструментом, — поправил он автоматически и тут же поймал себя на этом слове. Слишком мягко. Не его. Он кашлянул — будто от дыма. — Медиком. Не начинай. Эмили прищурилась. — Ты сейчас почти сказал что-то человеческое. — Я могу вернуть обратно, — ответил он. — Верни, — сказала она, и уголок рта дёрнулся на полсекунды. Гейл зацепился за это движение глазами, как за поручень. — Не лезь под ноги во Втором, — сказал он, будто ворчит. — Там камни. Там не коридор медблока. Там тебя никто не подхватит, если ты решишь геройствовать. — Я не геройствую, — ответила Эмили. — Я работаю. — Ты работаешь так, будто тебе за это дадут медаль, — бросил он. — Мне не нужны медали. — Тогда зачем ты лезешь туда, где тебя могут раздавить? Эмили чуть наклонилась ближе — чтобы слышать через гул, — и сказала тихо, впритык: — А ты зачем? Гейл не ответил. Пальцы сами нашли край её рукава — ухватились за ткань, будто проверяя: здесь. Ещё здесь. Потом отпустили, как будто ничего не было. Эмили посмотрела на его руку. — Перестань, — сказала она. Не приказом. Констатацией. — Я и не начинал, — соврал он. — Начинал. Гейл отвёл взгляд к креплениям над головой. Пересчитал. Перевёл дыхание так, чтобы грудь поднималась не рывком, а ровно. Так проще держать корпус, когда железо решает тряхнуть. Планолёт гудел. Люди рядом говорили вполголоса. Бити что-то чертил на планшете. Эмили выпрямилась. Пальцы уже не белели. Она снова стала ровной. И Гейл поймал себя на том, что ищет повод зацепить её ещё раз — не чтобы поссориться, а чтобы слышать живой голос рядом, чтобы уши не слушали только гул. — Если ты начнёшь падать там, — сказал он буднично, — я тебя привяжу. — Чем? — сухо спросила она. — Тем же, чем вы меня фиксировали в медблоке. — Ты идиот. — Ещё, — попросил он. Эмили устало выдохнула и, не глядя, сказала: — Ты идиот, Хоторн. Гейл кивнул, и ладонью — как будто случайно, как будто просто проверяя, что мир не расползся, — коснулся её плеча. На мгновение. Ровно настолько, чтобы почувствовать ткань и тепло под ней. И убрать руку до того, как это станет чем-то, о чём надо думать. Планолёт выровнялся и пошёл тяжёлым ходом. Гул стал тише не потому, что стало спокойнее, а потому что уши привыкли. Свет притушили. Белый остался белым — просто перестал резать в глазах. Люди вокруг начали расползаться в свои маленькие ритуалы: кто-то упёр лоб в ремень, кто-то натянул капюшон, кто-то уткнулся в планшет. Сбоку Эмили сначала была собрана. Ровная спина, плечи на месте, взгляд в точку перед собой — как будто она не в железной коробке, а на обходе, и сейчас просто надо переждать. Шум остался тем же. Поплыло тело. Костяшки отпустили ткань. Подбородок провалился — и тут же вернулся, как будто её дёрнули ниткой. Гейл заметил, когда дыхание стало другим. Эмили моргнула медленнее, чем обычно. Потом ещё раз. Веко задержалось на долю секунды. Гейл поймал себя на том, что хочет зацепить её словом — не из злости, а потому что, пока она огрызается, шов не тянет так отчётливо. Он уже открыл рот — и не сказал. Потому что она сама, коротко выдохнула и пробормотала, не глядя: — Не начинай. — Я даже не собирался — сказал он слишком ровно. Эмили не ответила. Только чуть сильнее прижала к себе ремень медсумки — как щит, когда голова уже плывёт. Планолёт слегка тряхнуло. Не сильно. Просто напомнил: ты не на земле. Гейл автоматически дёрнул свой ремень — и сразу же поймал это движение. Остановил. Разжал пальцы. Сжал снова — уже на бедре, чтобы было куда деть напряжение. Эмили рядом качнулась на этот толчок — голова пошла вперёд, подбородок почти коснулся груди. Она выпрямилась — медленно, неуклюже, как человек, который просыпается на секунду, чтобы не упасть. И всё равно через минуту снова поплыла. Без образа. Просто усталость, которая сильнее характера. Гейл смотрел в крепления над головой и считал их, как будто от счёта зависит, не развалится ли корпус. Один, два, три… Потом взгляд сам сполз на Эмили — и тут же вернулся наверх, как будто туда нельзя смотреть. Она держалась ещё пару минут. Потом у неё просто кончились силы. Голова снова пошла вперёд, чуть в сторону — и остановилась, зацепившись на ремне, как на верёвке. Шея напряжена, мышцы ещё пытаются работать, но уже не могут. Он знал этот итог: шея камнем, голова в тисках. Гейл сначала дёрнулся на рефлекс: исправить. Зафиксировать. Сделать как надо. Потом замер. Люди рядом. Глаза — тоже. И даже если никто не смотрит — в Тринадцатом это ничего не значит. Он перевёл взгляд на проход — проверил, кто где. Охрана сидела ровно, как раньше. Технарь спал, уткнувшись лбом в ладонь. Связист слушал гарнитуру и делал вид, что кроме шума ничего нет. Гейл наклонился чуть ближе к Эмили — так, будто просто проверяет, а не тянется. Кулак сам нашёл её ремень — не тронул. Просто завис рядом. Как над защёлкой капкана: не нажал — но палец уже там. Эмили не проснулась. Только губы чуть сжались, будто даже во сне она держит себя на злости. Гейл выдохнул через нос. Слишком долго её голова висела так — и он уже видел, как потом она будет держаться за шею и злиться. Не поднимая рук высоко, не обнимая, не создавая движения, которое кто-то увидит. Подсунул плечо ближе. На сантиметр. На полсантиметра. И одной ладонью — тыльной стороной ладони — коротко, точно — подхватил её затылок. Сдвинул её вбок. Эмили на секунду напряглась даже во сне — тело отреагировало, как на чужое. Потом, не просыпаясь, выдохнула и тяжесть стала честной: она действительно уснула. Гейл замер. Он назвал это «опорой». Вещью. Чтобы не называть иначе. Он даже не посмотрел на неё прямо. Смотрел вперёд, в крепления, в чужие сапоги, в гул. Просто краем глаза отметил: её дыхание стало ровнее. Длиннее. И это было… неудобно. Не физически. Внутри. Потому что он сразу вспомнил другую девчонку, которая тоже засыпала где придётся — на камне, на дереве, на полу. И как он всегда думал: она не должна так. Она не должна быть одна. Китнисс. Гейл сжал челюсть. Ему захотелось убрать плечо. Отодвинуться. Сделать вид, что ничего нет. Потому что это движение — чужая голова на его плече — слишком легко могло стать чем-то. А ему было нельзя. У него всё уже решено. Всё уже названо. И если он даст этому хоть секунду — потом не отмоется. Даже если никто не узнает. Гейл сидел и держал себя так, чтобы не шелохнуться. Потому что двигаться — значит разбудить. А будить — значит снова увидеть её «ровную», снова услышать её голос, снова получить этот взгляд. Ремни он не трогал — заставил пальцы лежать на бедре, сжатыми в кулак. Считал крепления. Считал вдохи. Считал секунды до следующей тряски. И всё равно краем глаза рассматривал её — не как «девушку». А как проверяют рану. У неё у виска выбилась тонкая прядь и прилипла к коже — от пота или от сухого воздуха — не важно. Под глазами тень, которая появляется, когда ты сутки держишь чужое дыхание, а потом садишься и понимаешь: своё тоже надо удержать. На костяшках — мелкие трещины. На губах — сухость. Она выглядела младше, когда спала. И это злило. Гейл не позволил себе думать, почему. Он просто отметил — и отвёл взгляд. Планолёт снова слегка тряхнуло. Эмили на его плече качнулась — и инстинкт у него сработал быстрее головы: ладонь поднялась и на секунду легла на её плечо, сверху, удерживая, чтобы она не ударилась. Он тут же убрал руку обратно, как будто обжёгся. Эмили не проснулась. Только чуть сильнее уткнулась виском в ткань его куртки. Гейл снова замер. Сидел и смотрел вперёд. Дышал ровно. И убеждал себя молча: Не про неё. Про порядок. Довезти медика. Всё остальное — шум. А то, что плечо стало тёплым — это просто физика. Просто вес. Просто воздух. Он повторил это внутри несколько раз. И только потом поймал себя на другом: он перестал считать толчки. Пока она спала, планолёт казался менее железным. Не безопаснее — просто менее пустым. Гейл сжал челюсть ещё сильнее, как будто мог задавить эту мысль. И продолжил смотреть вперёд. Роторы ещё били по воздуху, а поле уже раскладывало всех по функциям. Выгрузка. Счёт. Развод. Кто-то уже тыкал в планшет. Кто-то ставил галочки маркером на ящиках. Кто-то молча отводил чужих в сторону. Земля под сапогами была жёсткая, сухая. Ещё дрожала после посадки короткими остатками вибрации. Пахло горячим металлом, керосином и пылью — той, что садится на язык и скрипит на вдохе, когда сглатываешь. Он не спрыгнул сразу. Дал выйти остальным. Держал выход. Считал головы. Только потом — вниз. Эмили не успела сделать и трёх шагов. Её взяли в поток сразу. Под локоть. Пол-оборота — и уже ведут. Двое местных медиков: белые повязки, куртки в старых бурых пятнах крови. — Доктор… Мэр… — он глянул в лист, будто фамилия там была важнее человека. — Вы нам нужны. Тринадцатый говорил… Эмили не поправила — только сжала челюсть и пошла. Второй держал её почти вежливо. Пальцы легли выше локтя. Не больно. Но так, что сустав уже не твой. Гейл поймал это плечом. По тому, как их шаг встал поперёк её шага. Не рукой — углом корпуса, как они ставят людей в цепочку. Как ведут того, кто не должен вырваться. Он не рванул. Рывок — это видно. А видимое здесь превращают в рычаг. Сначала проверил, кто ещё на поле. Сколько стволов. Где стоят местные солдаты. Кто смотрит на Эмили дольше, чем на ящики. Один парень у носилок — без повязки, с руками в карманах — повернул голову слишком поздно. Гейл запомнил лицо. И второе — того, кто держал её локоть. Только потом сдвинулся. Шаг. Ещё. Перехватил себя. Защёлкнул внутри: стоять. Не потому что расхотел. Потому что понял: ещё шаг — и это станет «его». Это будет заметно. И тогда любой местный будет знать, куда бить, если захочет достать его. Тринадцатый сидел в нём ремнём: чужое — по списку. Своё — то, что на тебе держится. Во Втором правила были другие, но смысл тот же — ты не держишь людей. Ты держишься сам. Лицо — ровное. Челюсть — камнем. Но тело не расслабилось. Вибрация ещё сидела в зубах. Ремень на груди был единственным знакомым «держит». Пальцы сами легли на него и сжали, будто проверяя: всё ли на месте. Он ещё раз посмотрел на медиков: как держат, как ставят шаг, как закрывают её от толпы. Убедился — ведут к входу, не уводят в сторону. Дверь шатра открыта. Внутри — свет, движение, голоса. Этого должно было хватить, чтобы отпустить. Но не отпустило. На плече Эмили на секунду мелькнул ремень сумки — съехал. Она поправила его коротко, не останавливаясь. Глаза сами ушли назад. Кто сзади. Кто толкнёт “случайно”. Эмили обернулась — быстро, будто случайно. Не задержалась на нём взглядом — просто отметила, что он рядом. И тут же собрала лицо обратно. Плечи на месте. Шаг — рабочий. Она уже была врачом: взгляд на вход, без лишнего. У входа один из местных чуть сместился, перекрывая проход. Эмили исчезла в шатре. Полотнище хлопнуло. Где-то в стороне кто-то сказал «Эвердин» — как отметку на карте. И мысль пришла сразу — не про Орех и не про штаб: найти Китнисс. Не «увидеть». Не «поговорить». Найти — как находят в лесу: по следу, по пустоте, по тому, как пространство само выдаёт, где опасно и где своё. Деревня Второго была каменной и живой. Камень под ногами — не ровный бетон Тринадцатого, а настоящий: крошится, скользит, пахнет холодом. Воздух — хвоя, дым и что-то железное, будто сама гора дышит рудой. Местные двигались иначе: не строем, а узлами. Сбивались по двое-трое, как камни в осыпи: чуть тронешь — поедет вся куча. Взглядом проверяя каждую фигуру в форме. Не боялись — и не расслаблялись. Гейл шёл и резал взглядом проходы. Где толпа не плотная — туда не идут. Где тишина становится острее — там кто-то важный. Где люди раздвигаются не из вежливости, а из инстинкта не оказаться рядом — там опасность или символ. Он поймал это место телом: воздух впереди стал плотнее на вдох. Как будто шагнул в чужую зону. И увидел её. Не полностью. Кадром. Через плечи, каски, чужие движения. Этого хватило. Китнисс шла ровно. Не волочила шаг. Плечи держались. И от этого у него в груди стало тесно. Она выглядела… лучше, чем он ожидал. Не «счастливее» — слово было бы дешёвым. Живее. От воздуха. От дела. От того, что вокруг не бетон и коридоры, а камень и дневной свет, и можно идти не по линии, а по земле. Сначала отпустило. Потом — тут же стянуло обратно. Во рту пересохло. Грудь стала тяжёлой, будто к ней привязали груз. Ноги сами хотели сделать шаг ближе — один, всего один, чтобы убедиться: она настоящая. Не кадр из отчёта. Не «слышал, что». Он почти пошёл. Почти. И в этот момент Бити поймал его за рукав. Не крепко. Но точно. Как перехватывают карабин, когда он уже пошёл в разнос. — Хоторн, — сказал Бити быстро, не глядя на Китнисс и не давая Гейлу даже кивнуть туда, где она была. — Потом. Сейчас — в штаб. Нам надо решить вопросы по горе. «Потом» было тем самым словом Тринадцатого. Которым закрывают рот. И дверь. Внутри щёлкнуло унизительно. Как когда тебя пристёгивают не чтобы держать, а чтобы не мешал. Он прижал язык к нёбу. Протолкнул злость внутрь, как сухой хлеб. Потому что сорваться здесь — значит сорваться на виду. А на виду в этой войне сорваться нельзя: тебя либо запишут в «опасные», либо сделают из этого рычаг. Он коротко выдохнул через нос. Сжал челюсть. Бити уже шёл, не оглядываясь. Гейл пошёл за ним — не потому что согласился, а потому что сейчас так надо. Пальцы сжались в кулак — и разжались. Не сейчас. До штаба было недалеко. Он здесь был не комнатой — штольней. Камень под сапогами скрипел мелко, сухо. Из дневного света — сразу в холод. Штольня ударила холодом. Воздух в камне стоял жёстко. Здесь было хуже: дёрнуть было нечего. Ремень на груди — просто ткань. Между тобой и пустотой — стены и люди. Внутри сидели тесно. Каски, куртки, чужие локти. Кто-то бросил на стол карту — бумага шлёпнула о дерево так, что звук отдался в зубах, как металл. Тело поднялось само: полшага, плечи вперёд, вес на носки. Он поймал себя на движении и загнал дыхание ниже, чтобы не выдать себя. — Вот, — сказал местный и ткнул пальцем. — «Орех». Входы. Подъёмы. Вентшахты. Слово легло как камень на язык. «Орех». И вместе с ним — узкий ход, чужие спины, воздух, который кончается раньше выхода. Шов под рёбрами отозвался тупо. Гейл наклонился над картой. — Сколько смен внутри? — спросил он. — По-разному. Днём больше. Ночью меньше. Но там склад, оружейка, генераторы. Не просто гарнизон — всё держится на этом. Бити уже чертил. Линии и стрелки ложились быстро, будто рука думает отдельно. Гейл смотрел на гору и видел коробку. С отверстиями. И видел, как заставить коробку выдавить людей наружу. Мысль пришла слишком ровно. Слишком удобно. — Лоб в лоб их не выбить, — сказал кто-то. — Мы пробовали. — Лоб в лоб — это мясо. Если вам не жалко своих, — ответил Гейл сухо. Он услышал свой тон — ровный, как отчёт. И сжал челюсть, чтобы не добавить лишнего. — Койн хочет «Орех» целым, — бросил местный, как крышку на карту. — Не завалить. Не взорвать. Взять. «Взять» повисло над столом приказом, который всегда стоит чьих-то рёбер. — Целым — значит заходить, — сказал другой. — Чистить коридор за коридором. — Значит терять людей, — добавил третий. Не страхом. Счётом. Бити поднял голову. — Можно попробовать рычаг, — сказал он быстро. — Переговоры. Гарантии. Протокол… Кто-то коротко хмыкнул — без смеха. — Там не протокол. Там «Орех». Они оттуда слали бомбы, чтобы дистрикты горели… У Гейла щёлкнуло в груди не болью — памятью. Пламя не пахло керосином. Оно пахло домом. Деревом. Людьми. И кричало так, что потом любой гул кажется тихим. Он посмотрел на чёрные линии входов. На серую массу горы вокруг. На слово «целым», написанное чужой рукой. И опять — простое решение, как щёлк застёжки. Пережать. Заставить воздух стать счётчиком. Он не сказал. Пальцы на бедре сжались в кулак. Разжались. Сжались снова — тише, глубже, чтобы никто не видел. — Если зайдём через главный, — продолжал местный, — нас положат на первом изгибе. Там прострел. Там они знают каждый метр. — Тогда не главный, — бросили сбоку. — Верхние штреки. Бити ткнул стилусом в планшет. — Штреки ведут к вентшахтам. Воздух. Единственное, что связывает их снаружи, — сказал он. — Можно перекрыть им часть манёвра. Не разрушая. «Не разрушая» прозвучало аккуратно. Как будто аккуратность отменяет кровь. Гейл кивнул. — Перекрыть — это всё равно лезть, — сказал он. — И всё равно погибнут свои. Много. — Они там сидят сутками, — сказал местный. — Приказ — и всё. И Гейл поймал себя на том, что смотрит на гору, не на людей. Челюсть на секунду перестала скрипеть на вдохе. На секунду. — Койн приказала сохранить объект, — сказал Бити ровно. — Без обвала. Без подрыва. Нам нужен «Орех» рабочим. Работа пошла плотнее. Не разговор — верстак. Слова были короткие. И всё равно лезли мелкие вещи, которые не должны были трогать. Хлопок железной двери — и в ушах на миг стало звенеть. Он не моргнул. Просто заставил взгляд держаться на карте. Глухой удар где-то в глубине — камень, вагонетка, что угодно — и тело собрало стойку само. Он задавил это не успокоением. Давлением. Как держат крышку, чтобы не сорвало. Потому что если он станет неудобным — его уберут. А если его уберут, останется только шум в голове, который ничем не заглушить. Коридор был узкий, свет тусклый. Мимо проходили люди — почти не глядя. Здесь не было любопытства. Только быстрые оценки: свой/чужой/опасный/полезный. У входа стояли двое местных. Ровно, как стойки. Смотрели сквозь него. — Где группа Эвердин? — спросил он буднично. Тем же тоном, что «сколько патронов» и «где склад». Они обменялись взглядом — коротким. — С Лайм была. Потом в укрытие. Ей место выделили в одном из домов. Гейл кивнул, будто это просто отметка по списку. — К кому, если понадобится связаться? — добавил он так же ровно. — Через дежурного связиста. Вон там, у поворота. Он уже хотел спросить ещё — и поймал это в горле, как царапину. Перекрыл. — Понял, — сказал он и отошёл. Злость накатила на третьем шаге. За то, что спрашивает. За то, что не остановился раньше. За то, что тело идёт на запах, даже когда голова запрещает. Он вернулся в зал. На карте «Орех» всё ещё был кругом и линиями. Камень, который надо было взять целым — и который будет брать их по одному, если идти честно. Койн хотела сохранить гору. Бити считал варианты. А у Гейла внутри сидела одна и та же мысль — простая, как щёлк застёжки. И он снова не озвучил её. Когда заседание закончилось, никто не хлопал. Просто разошлись — как после смены. В коридоре снова ударила дверь. Он вздрогнул, поймал себя и разжал пальцы. Снаружи было лучше только тем, что воздух был настоящий. Холодный. С хвоей и камнем. Но и в этом воздухе сидела война — в дыме, в голосах, в том, как люди ходят, не отпуская плечи. Он увидел медшатёр, куда увели Эмили. Полотнище хлопало на ветру, как флаг без смысла. Он не пошёл туда. Просто повернул в другую сторону — так, чтобы никто не мог назвать это выбором. Ему нужна была Китнисс. И ладонь сама нашла лямку на груди. Щёлк. Держит. Он выдохнул — коротко. И пошёл. Вечером лагерь стихал так, как стихает только место, которое весь день было чужим. Не тишиной — паузой между командами. Костры горели ниже. Голоса стали короче. Люди перестали изображать, что им не страшно, и занялись тем, что умеют: жевать, чинить, считать, молчать. Гейл шёл по краю деревни, не по центру. По привычке. Там, где меньше углов, из которых тебя могут достать, и больше воздуха, который можно заметить заранее. Ладонь сама держала лямку на груди — не дёргал, не проверял. Просто прижимал, как будто ткань могла удержать то, что внутри ходит кругами. Он нашёл её не там, где искал. Китнисс сидела отдельно, там, где костры уже не греют, а глаза ещё достают. Перед ней лежали птицы. Гусь — тяжёлый, сырой. Ещё несколько валялись у ног кучей. Это ударило запахом и движением пальцев. Работой. Тем, что возвращает голову в руки. Она ощипывала ровно, спокойно, будто это единственное, что сегодня можно сделать правильно. Перо — в сторону. Ещё. Ещё. Точно. Без лишнего. Гейл сел рядом молча. Не спросил. Не поздоровался. Просто опустился — сначала на корточки, потом на бревно, так, чтобы не задеть плечом, но чтобы быть рядом. И взял вторую птицу. Перья липли к пальцам. Лезли под ногти. Шуршали тихо, как сухая трава. Он поймал себя на том, что дыхание становится ровнее. Не потому что стало легче. Потому что руки заняты. Потому что в руках — понятное: дёрнул — выдернул. Снял — отложил. Есть результат. Не как с ней. Они работали без слов. Лагерь скатывал вечер по шагам, по кашлю, по слишком громкому смеху у костра — чтобы не слышать себя. Потом он сказал, не глядя: — Нам хоть что-то перепадёт? Или всё уйдёт «на нужды фронта»? Китнисс дёрнула перо, оторвала его с маленьким щелчком и ответила буднично: — Перепадёт. Большая часть — на кухню. Пару птиц надо отдать тем, у кого я ночую. — В качестве платы за то, что пустили Пересмешницу под крышу? Она чуть повела плечом. Почти улыбка — на секунду, как у человека, который не хочет выдавать лишнее. — За то, что я не сожгу им дом во сне. Говорят, вредно для здоровья. Гейл хмыкнул коротко. Не смех — выдох. Мимо прошёл кто-то из Второго: куртка, каска, шаг тяжёлый. Китнисс напряглась мгновенно. Не лицом — позвоночником. Рука на секунду остановилась. Взгляд ушёл не на человека, а на пространство вокруг него: кто, откуда, куда смотрит. Гейл почувствовал это кожей — как чувствуют, когда рядом кто-то вдруг перестал дышать. Тот прошёл дальше. Тишина вернулась. Китнисс не расслабилась до конца. Просто заставила пальцы двигаться — как заставляют себя жить, когда жить не хочется. Гейл подцепил очередное перо, выдернул — и увидел у неё у виска застрял пух. Белый, чужой. Он снял его двумя пальцами, не тронув кожу. Вдох задержался сам. И от этого жеста внутри щёлкнуло, как ремень: сделал — и уже не отмотать назад. Он сказал, как бы между делом: — Вчера я видел Пита. Китнисс не повернулась. Только перо в её пальцах дёрнулось резче. — Где? — За стеклом. Он выбросил горсть перьев на землю. Слишком резко. — И у меня возникла одна мысль. Очень эгоистичная. Китнисс дёрнула перо. На этот раз резче. Перья взметнулись облачком. — Что теперь тебе не придётся… — она проглотила слово, будто не захотела его произносить вслух, — …сравнивать себя с ним? Гейл смотрел на гуся, будто это карта. Белые прожилки кожи. Суставы. Места, где надо аккуратно, чтобы не порвать. Пальцы сжались — разжались. — Нет. Наоборот. Он перекрутил пушинку между пальцами, пока она не начала крошиться. — Я подумал: похоже, у меня теперь вообще нет шансов. Что бы я ни сделал — это будет не то. Не так. Не достаточно. Слова вышли ровно. Как отчёт. Но ровность была не спокойствием — крышкой. Китнисс молчала секунду. — Почему? — спросила она наконец. Он не поднял глаз. — Потому что его боль — видимая. Её можно показать. Её можно поставить на стол, как доказательство: вот, смотри, у него внутри всё выжгли. А мои… — он замолчал, и пауза получилась хуже любого слова. — Мои всегда будут «не такие». Не в счёт. Не в список. И даже если он не вернётся… — он проглотил окончание и продолжил жёстче: — ты всё равно не сможешь его отпустить. И рядом со мной ты всё равно будешь помнить. И всегда будешь чувствовать себя виноватой. Китнисс остановилась. Перо в пальцах повисло. — Когда я целовала Пита, — сказала она тихо, — я тоже чувствовала себя виноватой. Гейл замер. Как будто на секунду ослабили стяжку под рёбрами — и тут же затянули, только иначе. — Из-за тебя, — добавила она. Он поднял голову. На мгновение внутри стало ровнее. Не радостно — просто перестало скрежетать. На полвдоха. Он поймал это телом и тут же сжал челюсть, чтобы не дать себе поверить. — Если это правда… — начал он и осёкся, потому что продолжение звучало бы как просьба. А просьба — это горло наружу. Китнисс кивнула один раз. — Правда. И то, что ты сказал о Пите — тоже правда. Вот здесь и ударило. Не словом. Провалом. Как камень в шахту: сначала пусто — потом глухо. Во рту появился металлический привкус. Он сглотнул его и снова взялся за перья, потому что если остановиться — начнётся другое. А «другое» он держать не умел, когда рядом она. — Ладно, — сказал он, будто про птиц. — Давай отнесём. Потом хворост. Они подняли добычу и пошли к кухне. Когда они вышли, воздух ударил холодом по щекам. Гейл двинулся к лесу первым. Китнисс пошла рядом. В лесу было темнее. Тише. Не безопаснее — просто без чужих глаз. От этого плечи опустились, а внутри стало громче. Он ломал ветки, чтобы занять руки. Хруст — сухой. Правильный. Как щёлк ремня. Китнисс собирала молча. Пальцы работали быстро, без лишних пауз. Гейл видел синяки на её шее, когда ворот куртки сдвигался. Не яркие — уже уходящие, но всё равно чужие. След войны, который почему-то всегда выглядит как чужая подпись на коже. Пит. Он остановился. Просто перестал ломать ветки. Китнисс подняла на него взгляд. Гейл сделал шаг ближе и обнял — осторожно, будто проверяя, можно ли. Поставил руки так, чтобы она могла оттолкнуть — и чтобы ему не пришлось делать вид, что это не больно. Китнисс не оттолкнула. Её тело на секунду стало мягче, как будто устало держаться. Он наклонился и коснулся губами синяка у ключицы. Потом ещё одного. Касание. Проверка: болит? живо? не треснуло? Внутри поднялась злость — не на неё. На то, что Пит вообще оставил на ней след. На то, что война добралась до кожи. И на то, что он опять не был стеной. Что он всё время приходит после. Китнисс выдохнула. Дыхание стало глубже. На секунду она прижалась ближе — и Гейл почувствовал: вот человек рядом, вот тепло, вот реальность. На секунду показалось: получается. Как раньше — держать. Он поднялся к её губам. Поцеловал. Китнисс ответила. Сначала — честно телом: губы, дыхание, пальцы, которые нашли его куртку и сжали — как опору. И на одну короткую секунду у Гейла внутри встало слово, от которого он обычно отводит взгляд: нужен. Не «любим». Не «выбран». Просто — нужен. И тут он заметил мелочь. Не слово. Не взгляд в сторону. Пустоту в фокусе. Как будто она не здесь — а глубже, там, где нет леса и его рук. Ладонь держалась не за него, а за возможность не падать. Это было хуже, чем «она выбирает Пита». Питу хотя бы можно проиграть. А пустоте — нет. Гейл отстранился первым. Медленно. Чтобы не превратить это в отталкивание. Китнисс моргнула, будто проснулась. Он посмотрел ей в лицо и сказал тихо, ровно. — Поцелуй меня. Ещё раз. Нормально. Китнисс замерла. Глаза на секунду стали пустыми. Потом она прошептала: — Не могу. У него внутри тонко щёлкнуло. Как сухая нить. Он всё-таки коснулся её губами — коротко. Почти формально. Отпустил. И отступил на полшага, будто сам себя выдернул из капкана до того, как он захлопнется. — Ладно, — сказал он и попытался улыбнуться так, чтобы это звучало не как поражение. — Это всё равно что целовать пьяную. Так не считается. Смех вышел одним звуком. Неровным. Он тут же занялся хворостом, будто вспомнил, зачем они здесь. Ветки не спрашивали. Их можно было ломать. Китнисс тоже потянулась за ветками. Как человек, которому дали задачу и это спасло. — Откуда ты знаешь? — спросила она, не поднимая глаз. — Целовал пьяных? — Нет, — ответил Гейл. — Но у меня есть воображение. Китнисс подняла бровь. — То есть… до всего этого ты вообще не целовался? Гейл выдохнул через нос. — Я такого не говорил. Когда мы познакомились, тебе было двенадцать. И ты доставала меня так, что мне хотелось уйти в шахту добровольно. — Значит, была другая жизнь, — сказала она, и в голосе впервые за вечер появилось настоящее любопытство. — С кем? Где? Он поднял вязанку веток, проверил веревку на ней ладонью. Просто чтобы почувствовать: держит. — В школьном дворе. За кучей шлака. Там, где никто не должен был видеть. Китнисс закатила глаза — и это было уже похоже на неё. Настоящую. Не пустоту. — И когда я «удостоилась»? — спросила она сухо. Гейл замедлил шаг, выбирая слова так, чтобы не звучало как «я ждал». — Примерно за полгода до того, как тебя увезли. После Нового года. Мы были в Котле, ели похлёбку у Сальной Сэй. Дарий тебя подначивал… — он скривился. — Шутка про кролика и поцелуй. И я вдруг понял, что мне это не нравится. Китнисс фыркнула. — Дарий всегда шутил. — Скорее всего, — согласился Гейл. — Но ты… ты обычно понимаешь такие вещи последней. Она посмотрела на него искоса. — Это сейчас упрёк? — Это факт, — сказал он, и тон снова стал грубоватым — дымовая завеса, которую он умел ставить автоматически. — Пит. Я. Даже Финник. Китнисс остановилась. — Финник? — удивление было настоящим. Гейл пожал плечами. — Я видел, как люди цепляются. Когда им надо за что-то держаться, чтобы не утонуть. — Он сломал ветку пополам. Хрустнуло. — Не важно, кто именно. Важно — что ты рядом — и ты становишься опорой. Временной. Пока не вернут настоящую. Слово «временной» застряло у него между зубами. Он сам его не любил. Оно пахло тем, чем пахнет «не выбирают». Китнисс молчала. Потом сказала тихо: — Ты плохо знаешь Финника. — Возможно, — ответил Гейл. — Но я хорошо знаю, как выглядит человек, который держится за воздух. Он сказал — и почувствовал, как крюк цепляется за него самого. Как будто слово повернули, и оно нашло ребро внутри. Китнисс прищурилась. Взгляд стал неприятно точным — как когда она видит след на снегу и понимает: рядом добыча. — С Эмили ты тоже так? — спросила она. Слова легли тяжело. — Целовался? Гейл остановился. Так резко, что вязанка дёрнулась на груди. Ремень впился. Воздух стал сухим, как в планолёте. Внутри поднялось сразу всё: злость, стыд — что его вообще можно о таком спросить, и ещё что-то тонкое, живое, чужое, которое он мгновенно задавил. Потому что если дать этому имя — оно станет настоящим. Он не поднял на неё глаз сразу. Сначала заставил пальцы разжаться. Сжал — разжал. Ещё раз. Пока не вернулся голос. — Нет, — сказал он. Слово вышло жёстким. Слишком. Как удар по двери. И сразу — второй слой, грубее, чтобы закрыть тему и себя: — Не выдумывай. Китнисс смотрела секунду, будто проверяла — врёт или нет. Гейл не дал ей времени. Поднял вязанку выше, сделал шаг — чтобы движение решило за него. Он поймал в себе вспышку: как она легко бросила имя, будто Эмили — просто предмет в списке. Будто можно приписать ему чужое, чтобы понять, где он стоит. Как будто он и правда может быть «заменой». Как будто он вообще когда-либо был «выбором», а не инструментом. Он сжал челюсть так, что заболели виски. И пошёл дальше, чтобы пауза не стала местом, куда провалится он сам. Они вернулись к лагерю так, как возвращаются после работы: с грузом в руках и с видом «всё нормально». Хворост приняли у костра. Китнисс ушла туда, где ей выделили ночлег, не оглядываясь. И это было правильно. Так безопаснее. Он мог бы пойти за ней. Мог бы сказать что-то ещё. Мог бы попытаться «договорить». Не сделал ни одного движения. Потому что «договорить» означало бы признать, что ему нужно. А нуждаться он умел плохо. Это было почти как просить. Просьба — слабое место. Война всегда бьёт туда. Поздно вечером лагерь уже не жил — доживал смену. Редкие шаги по камню. Голоса на постах — короткие, одинаковые: отметка, что всё на месте. Гейл в доме не уснул. Сначала крутилось привычное — Китнисс. Где она сейчас, как держится, кто рядом. Потом мысль сдвинулась вбок, как заноза: Эмили. Сегодня почти не выходила. И он видел — как она шла днём, слишком ровно, будто кость держит тело вместо мышц. Он застегнул куртку до горла. Проверил карманы. Вышел. Медточка стояла на краю — брезент, верёвки, фонарь. Внутри бил белый свет, как на допросе. Он вошёл — и глаза резануло. Тесно. Лампа сверху. Запах йода, мокрой ткани, металла и усталости, которая у людей пахнет одинаково: пот, кровь, антисептик. Тут было понятнее, чем в темноте дома. Здесь хотя бы всё имеет причину. Гейл задержался у входа на секунду — привычка. Где выход. Где стол. Где ножницы. Кто спиной. Кто лицом. Кто может рвануть. Потом шагнул дальше. Эмили действительно была по локоть в работе — не образно. Перчатка до запястья, ампула, бинт, ручка, лист, снова ампула. Голова почти не поднималась. — Седьмой, — сказала она кому-то слева. — Давление. Цифры. Не «нормально», а цифры. — Бинт выше. Ты его сейчас как шарф наматываешь. Кровь пойдёт — и будешь смотреть. — Дальше. Живой — сюда. Не живой — потом. Санитары заглядывали, исчезали. Она отдавала короткие команды, как будто если замолчать — начнёт сыпаться всё сразу. Гейл остановился у стены, у ящиков — туда она обычно сажала «не мешающих». Эмили увидела его только когда закрыла ампулу и провела ногтем по строчке в списке. — Чего надо, Хоторн? Он не сразу ответил. Подождал, пока она допишет что-то в лист и не швырнёт ручку на секунду на стол — как передышку. — Ничего, — сказал он. И звучало это почти правдой. Эмили шумно вдохнула носом. — Тогда стой. И руками не маши. Она кивнула на стену — туда же. Как будто он тут уже прописан. Гейл прислонился плечом. Руки сложил на груди. Ладонь сама нашла лямку разгрузки — прижала. Не дёрнул. Он начал с того, что умел: с вопросов. Так проще разговаривать, чем просто стоять и смотреть. — Ты где спишь? — Здесь, — отрезала Эмили, не глядя. — На столе. Между списками. — Кто тебя меняет? — Никто. — Эмили… Она подняла глаза — быстро, зло. — Не начинай. Я на смене. Гейл кивнул. Слишком коротко. Она снова склонилась к раненому, что-то поправила, кинула: «готово, следующий», и только потом — уже тише, на секунду для него: — Тебе правда нечего делать? — Есть, — сказал он. — Проверяю, что ты не развалилась. — О, — Эмили усмехнулась одним уголком. — Проверяющий приехал. Он промолчал. Подождал, пока санитар отойдёт, пока рядом станет меньше ушей. — Ты ела? — спросил он. Слова вышли резко. Он сам это услышал и тут же сжал зубы. Эмили даже не удивилась. Только устало подняла бровь. — Нет. И что? — Иди поешь. — Куда? — она мотнула подбородком на палатку. — В очередь к тем, кто считает меня капитолийским сувениром? Гейл чуть сдвинулся, чтобы не заслонять проход и не выглядеть как «охранник». Но остался там же. — Воду пила? — Хоторн, — сказала она, и голос стал опасно спокойным. — Я сейчас воткну тебе иглу. Без обезболивания. — Воду, Эмили. Она дёрнулась на имени — не мягко. Скорее — «не здесь». Взгляд метнулся в сторону, где могли быть люди. — Не называй меня так при них, — сказала она тише. — «Доктор» нормально. Гейл посмотрел на неё. Кивнул. — Доктор, — повторил он ровно. — Вода была в рационе? — Была, — соврала она. Он увидел по губам. Сухие. По движению горла. Не глотала. — Докажи, — сказал он. — Ты сейчас серьёзно? — Да. Эмили прищурилась — злится, но уже без сил на полноценный бой. — Ладно, — буркнула она, полезла в карман. Достала маленькую фляжку и потрясла. — Видишь? Вода. Доволен? — Пей. — Ты… — она поджала губы. — Ты не мой командир. — Я и не командую, — сказал он. — Я мешаю тебе умереть от тупости. — Прекрасная формулировка. Но фляжку она открыла. Сделала глоток — маленький, злой. Закрыла крышку так, что щёлкнуло. — Всё? — спросила она, как на осмотре. — Можно продолжать жить? — Ещё глоток. Эмили глянула на него так, будто сейчас укусит. Потом всё-таки сделала второй. Гейл почувствовал, как отпускает челюсть. И тут же снова напряг — чтобы не заметили. — Вот, — сказала Эмили. — Тебе легче? — Чуть. — Ненавижу тебя. — Взаимно, — сказал он, и это прозвучало почти по-человечески. Она фыркнула, снова повернулась к столу. И Гейл поймал её рукой — не за руку, за край перчатки, совсем коротко, чтобы остановить движение. — Сними, — сказал он. — Что? — Перчатку. У тебя пальцы белые. Эмили посмотрела на свои руки, будто впервые за вечер. Медленно сняла перчатку. Пальцы действительно были сухие, в мелких трещинах. — Доволен? — спросила она тише. — Нет. Она хотела огрызнуться, но в этот момент полотнище у входа шевельнулось. Заглянул солдат — молодой, явно по поручению. Держал поднос двумя руками. — Доктор Мур, — сказал он слишком старательно. — Вам… еда. Сказали: если врач не ест — завтра будет ещё один пациент. Эмили замерла на секунду. Потом выдохнула: — Поставь. Спасибо. Парень поставил поднос. И задержался — лишнюю долю секунды. Посмотрел на Эмили так, как смотрят на человека, который особенный и на которого можно залипнуть. — Вам помощь нужна? — спросил он. — Я могу… Гейл не поднял голос. Не сделал шаг вперёд. Он просто повернул голову и сказал ровно: — Нет. Парень моргнул. Попробовал улыбнуться. — Я просто… — Я сказал нет, — повторил Гейл тем же тоном. Полсекунды — и парень понял. Кивнул, пробормотал что-то и исчез за брезентом. Эмили повернулась к Гейлу, и злость у неё была настоящая. — Ты чего творишь? — Он лишний, — сказал Гейл. — Он — санитар, — прошипела она. — И теперь весь лагерь будет обсуждать, что ты тут изображаешь. — Пусть обсуждают. — Да чтоб тебя… — Эмили резко схватила ложку и ткнула в поднос. — Ты понимаешь, что я потом это разгребаю? Я. Не ты. Гейл молча смотрел на еду. — Ешь, — сказал он. — Ага. — Она зло засмеялась. — Может, мне тебе отчитаться? Сколько ложек? — Сколько съешь — столько и отчитывайся. — Ты невозможен. — Ешь, Эмили. Она опять дёрнулась на имя — но сил ругаться уже не было. Села. Как садятся не отдыхать, а «ладно, победил». Сделала первый глоток. Потом второй. Потом начала есть — быстро, будто это тоже задача. Гейл стоял рядом, чуть сбоку, чтобы не нависать. Смотрел как она держится на упрямстве и сахаре в крови, которого у неё сейчас почти нет. Эмили раздражённо убрала прядь с лица. Она снова полезла в глаза. И он — почти не думая — коротко убрал её пальцами с щеки. Не ласково. Быстро. Как убирают помеху. Контакт — мгновение. Тепло кожи — и у него внутри что-то дёрнулось: слишком отчётливо. Он тут же убрал руку. Эмили замерла с ложкой. — Ещё раз полезешь — укушу, — сказала она без настоящего яда. — Укуси, — сказал он и сам не понял, зачем. Она фыркнула и продолжила. Доела половину. Потом положила ложку. — Всё. Больше не лезет. — Хватит, — сказал Гейл. — Лучше чем ничего. Эмили откинулась на секунду, закрыла глаза — на вдох. Потом открыла. — Ты теперь будешь сюда ходить ночами? — Не знаю, — честно сказал он. — Отлично. — Она криво усмехнулась. — У меня как раз нет проблем. Гейл кивнул, будто принял замечание. И поймал себя на том, что ему хочется ещё что-то сказать — не умное, не правильное. Просто… оставить метку, что он был. Он не сказал. Повернулся к выходу. Уже у брезента бросил через плечо: — Если ты опять не поешь — я приду снова. — И что сделаешь? — спросила Эмили, не поднимая головы к спискам. — Буду стоять, — сказал он. — Молчать. — Ужас, — буркнула она. — Самое страшное оружие Тринадцатого. Гейл вышел в холод. Снаружи лагерь был тихий. Камни хрустели под подошвой. Посты переговаривались коротко. Внутри у него война не стала тише. Просто на минуту перестала бить в одну точку. И это было неприятно — потому что он знал: к таким минутам привыкают. А ему нельзя было привыкать.