1. Петербург в тональности ожидания

Холодный ноябрьский воздух Петербурга был густым и влажным, он пронизывал до самых костей, заставляя прохожих кутаться в пальто и прятать руки в карманы. Надя, прижимая к груди сумку, достала из кармана ашку и вышла из здания Высшей школы журналистики и массовых коммуникаций и на секунду замерла на ступенях. День выдался долгим, насыщенным лекциями, семинарами и бесконечными обсуждениями предстоящих проектов. В голове гудело от информации, а впереди был еще долгий вечер за экраном планшета: сессия неумолимо приближалась, как этот ноябрьский сумрак, наступающий уже в четыре часа дня. Ей было двадцать лет, а в ее жизни уже не было места романтике. Не то чтобы она была против, просто как-то не складывалось. Школа, подготовка к ЕГЭ, поступление в престижный вуз, а потом — сама учеба, которая поглощала все время и силы. Иногда, в такие вот тихие, уставшие вечера, на нее находила странная, сладкая грусть. Она шла по улицам и украдкой наблюдала за парами: они смеялись, держались за руки, их плечи были прижаты друг к другу, спасаясь от холода. В эти моменты в груди у Нади возникало щемящее чувство — не зависть, нет, а скорее тихая тоска по чему-то незнакомому, но такому желанному. По теплу, по пониманию, по тому, чтобы кто-то ждал ее дома, спросил, как прошел день, обнял, согрев своими ладонями. Но Надя была практичной девушкой. Она отмахивалась от этих мыслей, как от назойливой олонецкой мошкары летним вечером на Ладоге. «Не до того, — строго говорила она себе, — сессия, курсовая, этюд по социологии… А через неделю — Москва!». Мысль о предстоящей поездке с друзьями была как глоток горячего кофе — бодрящим и согревающим. Целых семь дней вдали от лекций, библиотек и этого вечного питерского давления. С Дашей, Настей, Кристиной и Валерой они планировали эту поездку несколько месяцев, и теперь она была почти реальностью, ярким пятном в серой ноябрьской рутине. Решив побаловать себя, она свернула в сторону «Скуратов». Аромат свежемолотых зерен и сладкой выпечки встретил ее у входа, словно объятие. Она заказала большой капучино с корицей и, получив заветный стаканчик, с наслаждением прикоснулась к его теплой поверхности. Выйдя на улицу, она достала наушники, нашла в плейлисте что-то меланхоличное и инструментальное, и двинулась в сторону дома, не спеша, растягивая этот миг уединения. И тут случилось чудо. Из густой пелены свинцового неба, словно пух, посыпались первые снежинки. Они были крупными, неторопливыми, почти танцующими в свете фонарей. Надя остановилась, запрокинула голову и закрыла глаза, подставив лицо под эти ледяные, нежные поцелуи зимы. Музыка в наушниках сливалась с тишиной, которую принес с собой снегопад. Это было волшебно. Первый снег всегда был для нее моментом очищения, неким ритуалом, стирающим все старое и открывающим дорогу чему-то новому. Город мгновенно преобразился, приглушились звуки, смягчились очертания домов. Она шла медленно, смакуя каждый глоток кофе, каждый миг этой внезапно наступившей красоты, и мысленно уже уносилась в Москву, представляя себе огни Красной площади, заснеженные улицы и смех своих друзей. --- Следующий учебный день начался с семинара по стилистике. Преподавательница, Екатерина Владимировна, женщина с неизменной хуйней на голове вместо прически и пронзительным взглядом, сегодня была невыносима. Она с каким-то особым пристрастием разбирала каждую работу, выискивая малейшие стилистические недочеты и погрешности в использовании тропов. «Жеребцова, — раздался ее колкий голос, — ваш синекдоха в третьем абзаце больше смахивает на метонимию, да и вообще, образ «город дышал туманом» избит до невозможности. Будьте оригинальнее». Надя лишь кивнула, сдерживая вздох. Рядом, за соседним столом, корчила гримасы Даша, а Настя закатывала глаза так выразительно, что Надя едва не рассмеялась. Валера, единственный парень в их тесной компании, сидел с невозмутимым видом, но Надя знала, что внутри он тоже кипит. Эти полтора часа тянулись вечностью. Когда, наконец, пара закончилась, они вывалились из аудитории, как глаза мопса (о котором так любила говорить Настя). «Ну что, братва, весело? — первым нарушил молчание Валера. — Я уже начал верить, что я бездарность, неспособная отличить метафору от оксюморона». «Да она просто ебнутая, — отмахнулась Кристина, поправляя темный волосы. — Ей бы на трассе доебы высказывать, там бы ее оценили». Чтобы стряхнуть с себя академический ступор, они решили пойти в кино. Шли как раз на третью часть «Иллюзии обмана». Фильм был таким же безумным и зрелищным, как и предыдущие, с головокружительными фокусами и поворотами сюжета. Сидя в темноте кинозала, прижавшись плечом к Даше и Кристине, Надя чувствовала себя по-настоящему счастливой. Все заботы — сессия, курсовые, ворчливая Выровцева — остались где-то там, за дверью. Возвращались они пешком, несмотря на холод, потому что было о чем поговорить и над чем посмеяться. Они обсуждали фильм, самые невероятные трюки, и тут Надя вспомнила. «Ой, ребят, а я вам то видео показывала? С платочком?» — спросила она, доставая телефон. Они столпились вокруг маленького экрана. На видео элегантная женщина-иллюзионист показывала зрителям маленький красный шелковый платок, а затем медленно, под музыку, начинала втягивать его в кулак. Платок исчезал, а потом, на глазах у изумленной публики, женщина доставала его вагины. Фокус был простым, но исполненным с такой грацией и артистизмом, что вызывал восторг. «Вот бы так уметь, — мечтательно протянула Даша. — Исчезнуть, например, с пары по социологии». «И появиться где-нибудь в квартире Артема Кошмана», — добавила Тина. Они шли дальше, смеясь и дурачась, их голоса звенели в морозном воздухе. Проходя мимо остановки, украшенной рекламными щитами, Надя заметила знакомое лицо. Огромный плакат анонсировал концерт Вани Дмитриенко. Молодой певец смотрел с постера своим пронзительным, немного грустным взглядом, его имя было у всех на устах, его песни крутили на каждом радио. «Опа, а вот и твой возлюбленный, Надь!» — не упустил момента Валера, хлопая ее по плечу. Надя лишь фыркнула. Эта дурацкая шутка родилась неизвестно когда и неизвестно почему. Возможно, однажды, когда по телевизору выступал Ваня, она случайно сказала, что у него приятный голос. Или, может, ее подругам просто показалось забавным приписать ей влюбленность в недосягаемую звезду. Шутка прижилась, и теперь при каждом упоминании Дмитриенко кто-нибудь обязательно подтрунивал над Надей. «Давайте сфоткаемся на фоне «мечты всей жизни Нади!» — предложила Кристина. Девочки с визгом бросились к плакату, строя смешные рожицы и обнимая изображение певца. Валера, исполняя роль фотографа, снимал их на телефон, приговаривая: «Так, Надь, ближе к Ванечке! Смотри на него влюбленно! Ты же скоро у нас в Москве его от Ани уведешь, мы в тебя верим!» Надя смеялась вместе со всеми, корча преувеличенно-влюбленный взгляд. Ей никогда не нравился Ваня Дмитриенко в том смысле, в каком могут нравиться реальные люди. Он был частью другого, блестящего мира, далекого от ее жизни с сессиями, курсовыми и походами в кино с друзьями. Он был красивой картинкой, приятным голосом из наушников (и то сомнительно), но не более. Эти шутки были просто забавной традицией, частью их общего, веселого микромира. Вечером, вернувшись в свою квартиру, Надя прибралась на столе, разложила конспекты и налила себе чаю. За окном тихо падал снег, окрашивая ночь в таинственный, фосфоресцирующий свет. Она села за стол, открыла ноутбук и принялась за курсовую. Мысли были ясными, на душе — спокойно. Да, иногда ей было одиноко. Да, иногда она мечтала о большой любви, о тех самых теплых руках, которые согреют ее в самый холодный вечер. Но сейчас ее жизнь была наполнена другим — учебой, друзьями, планами на будущее. Она чувствовала себя на своем месте. Все было понятно, предсказуемо и стабильно. Она даже представить себе не могла, что ровно через неделю, в шумной, сверкающей огнями Москве, ее размеренная жизнь перевернется с ног на голову. Она не знала, что судьба уже ведет ее по причудливому маршруту, в конце которого ее ждет самая случайная встреча из всех случайных встреч. Она не знала, чьи теплые руки совсем скоро будут согревать ее ладони в морозный московский вечер, и чье сердце, такое же одинокое и ищущее, как и ее, вскоре будет принадлежать только ей. Пока же Надя Жеребцова делала свою курсовую, изредка поглядывая на заснеженные крыши Петербурга, и ждала свою московскую сказку, сама о том не догадываясь.