2. Пять билетов на судьбу

Сознание вернулось к Наде не плавно, а обрушилось на нее оглушительной волной паники. Сквозь сон она услышала настойчивый, повторяющийся звонок, который врезался в сновидение, как нож в масло. Она металась во сне по какому-то бесконечному вокзалу, а поезд, пыхтя, уже трогался с перрона. Звонок был его гудком. Надя резко села на кровати, сердце колотилось где-то в горле. В комнате было полутемно, но сквозь щели в шторах пробивался настойчивый утренний свет. Она потянулась к тумбочке, где лежал телефон, и ее рука наткнулась на пустоту. Звонок не прекращался. Это был звонок в дверь. Боже, какой час? Она рванулась к телефону, валявшемуся на полу рядом с рюкзаком. Экран ярко вспыхнул, показывая безжалостные цифры: 10:47. Поезд. В 11:40. В голове все сложилось в единую, ужасающую картину. Они договорились встретиться уже на вокзале, у своего вагона. Она проспала. Она опаздывает. «Иду!» — крикнула она в сторону двери, срываясь с кровати и начиная метаться по комнате. Вещи были собраны с вечера, оставалось только впихнуть себя в джинсы и свитер, наскоро почистить зубы. Она совала в рюкзак зарядку, телефон, паспорт и билет, мысленно благодаря свое прошлое «я» за предусмотрительность. За дверью, постукивая ногой по полу, стояла Кристина. «Жеребцова, ты вообще в курсе, что у нас поезд через полчаса?» «Молчи и тащи чемодан!» — бросила она ей, захлопывая дверь и чуть не забыв ключ. Они не бежали, они летели по лестнице, как ошпаренные, и вывалились на улицу, где Тина уже поймала такси. Дорога до вокзала была сплошным адом. Каждая улица, каждая пробка казались личным оскорблением. Надя, тяжело дыша, смотрела в окно, мысленно умоляя светофоры и незнакомых пешеходов побыстрее. Она ненавидела себя за эту несобранность. Весь ее стройный мир, вся ее размеренность дали трещину из-за банального недосыпа. Когда они, наконец, ворвались в здание вокзала, было 11:35. Кристина, как опытный проводник, рванула к нужному перрону, таща за собой чемодан Нади, а она, с рюкзаком за спиной, бежала следом, извиняясь перед попадавшимися на пути людьми. Они подлетели к вагону как раз в тот момент, когда проводница уже собиралась убирать трап. «Нам сюда» — крикнула Кристина, и женщина, покачав головой, отступила в сторону. Надя ввалилась в вагон, чувствуя себя полной дурой. Ее встретили смешанные взгляды друзей: облегчение, веселье и легкий укор. «Надь, мы уже думали, ты решила остаться и сдать за нас все зачеты», — фыркнул Валера, принимая из рук Кристины чемодан. «Простите, я...» — начала Надя, но Настя перебила ее, обняв: «Ничего, главное — успела. Теперь поезд твой личный дом на ближайшие несколько часов. Расслабляйся». Их купе оказалось уютным гнездышком. Четыре девушки и Валера разместились там с трудом, но это был их мирок, их крепость на колесах. Стоило поезду тронуться с места, как суета и паника остались позади, растворившись в ритмичном стуке колес. Питер с его сессионным напряжением медленно, но верно отдалялся, уступая место предвкушению приключений. Путешествие быстро обрело свой уникальный, слегка абсурдный ритуал. Из рюкзаков и сумок пошли извлекаться запасы провизии. Настя, как церемониймейстер, торжественно разложила на откидном столике свой вклад: несколько шоколадок Kinder. Это была давняя традиция. «А вот и наш ребенок подкрепится», — усмехнулся Валера, кивая на Настю. «А то! — парировала она, с наслаждением разламывая первую плитку. — Растущему организму нужны витамины. Шоколадные». Все засмеялись. Шутка о том, что Настя — их общий «ребеночек», родилась из-за ее хрупкой внешности, вечного энтузиазма и манеры впадать в детский восторг по любому поводу. Ей было столько же, сколько и всем, но ее энергия и впрямь напоминала о беззаботном детстве. Кристина, практичная и любящая остроту, с аппетитом принялась за контейнер с том ямом, аромат лемонграсса и чили моментально заполнил купе. «Ты это, осторожнее, — поморщился Валера, отодвигаясь. — Сейчас проводница прибежит, подумает, мы тут перцовый баллончик распыляем». А сам он, верный своим новомодным веяниям в питании, извлек из сумки спелую, оранжевую хурму и бутылку воды. «Очищение. После вчерашнего вечера с братками только так. Москву надо встречать с чистым организмом и ясным умом». Но главным «гастрономическим аттракционом» стала Даша. Она с гордым видом достала целых три палки копченого сыра своей любимой марки. Пленка была сорвана, и в купе ударил стойкий, синтетически-копченый аромат. «Нет, Даш, только не это! — застонала Настя, зажимая нос. — Опять твой «сыр-химзавод»! «Вы просто не понимаете истинного вкуса! — возразила Даша, с наслаждением вдыхая запах. — Это аутентичный продукт! Пахнет... ну, пахнет Москвой! Заводской, настоящей!» Валера демонстративно открыл окно, впустив в купе струю холодного свежего воздуха. «Даш, я уверен, этим можно не только есть, но и травить тараканов. Уверен, на 100%». Но Даша была непреклонна и жевала свой сыр с видом гурмана, наслаждаясь всеобщим возмущением. Это была их традиция, часть их общего хаоса и уюта. Смех, разговоры, споры о предстоящих планах и хруст упаковок от «Доширака» — все это слилось в единый, убаюкивающий гул. Через несколько часов, укачанные стуком колес, они понемногу стали засыпать, развалившись на своих полках. Надя, прижавшись лбом к прохладному стеклу, наблюдала, как за окном мелькают огоньки незнакомых городов и темнеют бескрайние снежные поля. Она чувствовала себя частью чего-то большего — этой движущейся капсулы, этой компании, этого путешествия. И впервые за долгое время ее сердце было спокойно и наполнено тихой радостью. --- Пробуждение было резким и шумным. Поезд, сбавляя ход, входил в суетливую паутину московских путей. За окном уже вовсю светило солнце, отражаясь в стеклах незнакомых высоток. Воздух на вокзале был густым коктейлем из запахов кофе, выхлопных газов, пота и чего-то неуловимого, но явно столичного — запаха скорости и миллионов жизней, переплетающихся в одном месте. Валера, как местный, сразу взял на себя роль гида. «Ну, девчата, добро пожаловать в джунгли. Я отбываю к маме с папой, на домашнюю еду и праведный путь. Вы как, селитесь?» Девочки показали ему бронь недорогого отеля «всего две звезды», но в самом центре. Валера одобрительно кивнул: «Нормально. Главное — локация. Вечером созвонимся, покутим мальца». Отель и правда оказался скромным. Их номер был маленьким, с тремя сдвинутыми кроватями, на которых вчетвером предстояло как-то уместиться, и одним стулом. Но он был чистым, а из окна открывался вид на оживленную московскую улицу, что с лихвой компенсировало тесноту. Они сбросили вещи, умылись и, почувствовав зверский голод, отправились на поиски еды. Нашли небольшую столовую, где за смешные деньги им наложили огромные порции гречки с котлетой. Сидя за пластиковым столиком, они строили планы. «Значит, так, — начала Даша, орудуя вилкой. — Вечером у нас театр. Вахтанговский. «Онегин». «О, классика, — оживилась Кристина. — Надо соответствовать. Пойдемте, принарядимся?» «Обязательно! — подхватила Настя. — Мы же в столице! Не в рваных джинсах же по театрам ходить». После завтрака они вернулись в отель и устроили настоящие сборы. Из чемоданов пошли платья, которые не надевались со времен школьного выпускного, туфли на каблуках и даже одна пара перчаток, прихваченных Тиной на всякий случай. Они крутились перед единственным в номере зеркалом, помогая друг другу с застежками и макияжем, смеясь над своими неуклюжими попытками выглядеть «по-взрослому». В этом был свой шарм — эта девичья суета, предвкушение праздника. И вот они уже стояли у величественного здания театра Вахтангова. Надя, задирая голову, чувствовала легкий трепет. Это был первый столичный «большой» спектакль в моей жизни, — пронеслось у нее в голове. Попала я на него, честно говоря, случайно, выбранный наобум из афиши, хотя уже кажется, что нет. Он остался звуком в моей голове, той мелодией, которая пробирает до мурашек, от которой накатываются слезы еще до открытия кулис. И вот я услышала ее спустя 4 года… Она слышала об этой постановке, читала восторженные рецензии, но реальность превзошла все ожидания. С первых же секунд, как погас свет и на сцене появились два Онегина, мир за стенами театра перестал существовать. На сцене блестящий Маковецкий на пару с младшим Добронравовым читают монологи Онегина. У первого в глазах видна мудрость и смирение, у другого — пафос, скука и безразличие. Два Онегиных рассуждают о деревенской жизни, любви, молодости, и к ним поочередно присоединяются двое Ленских и рассказчик, он же Пушкин, он же гусар в отставке, который торжественно снимает погоны, сдает саблю и расстается с молодостью в кульминации спектакля. Надя замерла, не в силах оторвать взгляд. Это был не просто спектакль, это была визуальная поэзия. «Евгений Онегин» Туминаса — это экзистенциальный разговор об упущенном времени в невероятно живой и гармоничной оболочке. На сцене та самая «энциклопедия русской жизни», вырастающая из мелочей и ассоциативного ряда. Легкие эпизоды этой жизни пролетают один за одним, а затем обрамляются торжественно-трагичной мелодией, доводящей сюжет до катарсиса. Так звучит упущенная возможность, тоска, смирение и горький плач. Она смотрела и чувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. История о несделанном шаге, о невысказанных словах, о любви, пришедшей слишком поздно, отзывалась в ней пронзительной болью. Она думала о своей жизни, о своем собственном «онегинстве» — бегстве от чувств в учебу, в планы, в безопасность. Когда в финале зазвучала та самая мелодия, а гусар-Пушкин прощался со своей юностью, по щекам Нади покатились слезы. Она не пыталась их смахнуть. Больно терять гениев, но смотря на их творчество, чувствуя его пульс и дыхание, Надя отказывалась верить в их смерть. Искусство было бессмертным. И это ощущение прикосновения к вечности было потрясающим. Она вышла из театра в каком-то опьянении, с расширенными зрачками и тишиной в душе. Подруги были под впечатлением, но их разговоры казались Наде далеким и несущественным гулом. Она несла в себе целый мир, только что рожденный на сцене. К ним присоединился сияющий Валера, накормленный домашними блинчиками. «Ну что, провинциалки, как вам столичная культура?» — весело спросил он. Вместо ответа Даша просто тяжело вздохнула: «Валера, я, кажется, влюбилась. Во всех актеров сразу». Чтобы сменить обстановку, Валера повел их к Москва-Сити. Футуристические башни, устремленные в черное небо, подсвеченные миллионами огней, были полной противоположностью классическому величию театра. Они гуляли по набережной, купили в киоске огромных кислых мармеладных червяков и любимых сухариков со вкусом хрена. «Надо же, — сказала Настя, с трудом прожевывая червяка. — Днем — Пушкин, вечером — хреновые сухари. Диапазон впечатлений полный». Они болтали, смеялись, делились впечатлениями от спектакля. Надя понемногу возвращалась из мира гениев в мир живых, к своим друзьям, к их теплу и простым радостям. Вернувшись в отель, они, уставшие, но довольные, повалились на кровати. Пока Настя и Даша вышли на крошечный балкончик «подышать» — а на самом деле покурить, — Кристина устроилась рядом с Надей и включила на своем ноутбуке свежую реакцию Дани Кашина. Они смотрели, изредка перебрасываясь комментариями, пока Надя не начала клевать носом. Аромат табачного дыма, долетавший с балкона, заставлял Кристину морщить нос и вентилировать комнату футболкой. «Фу, опять, — ворчала она. — Совсем с головой не дружат». На балконе Даша, листая ленту новостей на телефоне, вдруг ахнула. «О, смотрите-ка! Завтра вечером концерт Вани Дмитриенко. В «Олимпийском». «Ну и что? — спросила Настя, выпуская струйку дыма в холодный воздух. — Ты же его терпеть не можешь. Говорила, что его песни — для девочек-подростков». «Так и есть! — рассмеялась Даша. — Но это же идейно! Мы должны сходить. Ради Нади! Чтобы она наконец встретила свою «судьбу»!» Идея, рожденная от скуки и желания продолжить веселье, показалась им блестящей. Шутки ради. Пока Надя мирно спала, убаюканная стуком колес и впечатлениями дня, ее друзья, хихикая, скинулись и купили пять билетов на завтрашний концерт. Это было спонтанно, глупо и совершенно в их духе. Наде снился сон. В нем кто-то с русыми кудрями и голубыми, пронзительными глазами что-то говорил ей, но она не могла разобрать слов. Она чувствовала странное тепло и легкое беспокойство. Кто этот незнакомец? — пронеслось в спящем сознании. Она не понимала. Пока не понимала. А за окном уже горела огнями огромная, незнакомая и манящая Москва, которая готовила для нее встречу, способную перевернуть всю ее жизнь.