4. Алые гвоздики на белом снегу

Сон был не просто кошмаром. Он был погружением в ледяной ад, где не было воздуха, а только всепроникающий, костный холод, заставляющий мышцы сковываться судорожным спазмом. Надя металась в черной, вязкой пустоте, не в силах ни крикнуть, ни проснуться. Каждая клетка ее тела кричала от ужаса, такого острого и пронизывающего, какого она не испытывала никогда. Это был не страх перед контрольной или неловкой ситуацией, это был первобытный ужас перед небытием, который сковал ее изнутри, выступил ледяной испариной на коже и заставил виски пульсировать, натягивая тонкую кожу, под которой проступали синие, набухшие вены. Казалось, еще мгновение — и они лопнут, разорвут эту хрупкую преграду, отделяющую ее от безумия. Сквозь пелену этого ужаса она увидела ванну. Старую, чугунную, с облупившейся эмалью, стоящую в помещении, похожем на заброшенную общественную баню с кафелем цвета заплесневелой зелени. И в ней, неподвижно, лежала девушка, полностью погруженная в ледяную, почти черную воду, в которой отражался тусклый, мертвенный свет. Надя, не дыша, подошла ближе, пытаясь сквозь туман, застилавший глаза, разглядеть черты. Светлые, спутанные мокрые пряди волос, как водоросли, облепившие бледный овал лица. Длинные, мокрые ресницы на бескровных щеках. Обкусанные, неровные ногти на тонких, почти прозрачных пальцах. И на ее левой руке, далеко не свежий розовый шрам. И запястья… Запястья. Надя смотрела на них, и ее сердце замирало, отказываясь биться. Возможно, то было лишь искажение больного сознания, но эти тонкие раны казались Наде похожими на красные-красные гвоздики на белом-белом снегу. Вот только снег этот покрывал могилы, а цветы возлагали в честь покойника… Девушка казалась одновременно чужой и до боли знакомой. От этого двойственного ощущения, от щемящей жалости и леденящего ужаса, Надю раздирала невыносимая боль, физическая, почти осязаемая. Она попыталась крикнуть, дотронуться, вытащить ее из этой ледяной могилы, но не могла пошевелиться, парализованная холодом и горем, окутавшим ее с головой. Она резко села на кровати, как от удара током. Грудь вздымалась, вырывая короткие, прерывистые, свистящие вздохи. В горле стоял ком, не дающий проглатить воздух. Комната была погружена в предрассветную, густую тьму, и только слабый свет уличного фонаря отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени, которые сейчас казались зловещими. Она потянулась к телефону дрожащей рукой. 4:44. Надя сглотнула, пытаясь унять дрожь, пробивавшую все ее тело. Воздух в номере был спертым и густо пах табачным дымом, словно кто-то курил здесь всю ночь. Она накинула на плечи пиджак, не в силах согреться, и, стараясь не шуметь, вышла на балкон, навстречу холодному, московскому воздуху, который показался ей после ледяного кошмара почти теплым. Там, прислонившись к перилам и кутая в ладонях тлеющую сигарету, стояла Даша. Она задумчиво смотрела в серую, неподвижную пелену рассветного тумана, окутавшего Москву, превращавшего огни города в размытые, призрачные пятна. «Надь? Что не спишь?» — тихо спросила она, поворачиваясь. Увидев бледное, испуганное лицо подруги, ее взгляд смягчился, стал серьезным. «Что случилось? Приснилось что-то?» «Приснилась… какая-то дичь, — прошептала Надя, подходя ближе и чувствуя, как ее босые ноги коченеют от холодного бетона балкона. — Страшный сон. Такой страшный…» Она стала рассказывать, сбивчиво, путая слова, описывая ледяную воду, бледное, безжизненное тело, алые, зияющие порезы на запястьях. Даша молча слушала, ее светлые волосы казались в предрассветных сумерках темными, почти черными. Ее лицо было непроницаемым. Потом она молча протянула Наде пачку сигарет «Мальборо» с вишней. «На, затянись. Помогает. Проверено». Надя, которая обычно брезговала сигаретами, курила только ашки, на этот раз не стала сопротивляться. Она взяла тонкую белую сигарету, позволила Даше прикурить ее, и сделала первую глубокую, неловкую затяжку. Сладковатый, вишневый дым обжег легкие, закружил голову, вызвал легкий кашель, но странным образом помог вытеснить остатки ледяного кошмара, заменив ледяной ужас на физиологическое ощущение. Они простояли так молча, плечом к плечу, пока сигареты не догорели, сбрасывая пепел в пустую банку из-под газировки, служившую пепельницей. Потом, окончательно продрогшие, вернулись в номер, где царили тепло и запах спящих тел. Даша легла рядом с Надей на завоеванную половину кровати и обняла ее. Привычное, родное тепло подруги, запах ее шампуня и сигарет с вишней согревало лучше любого одеяла. Но в душе у Нади все еще было неспокойно. Она вглядывалась в темноту, в очертания спящей Насти, в профиль Кристины, пытаясь разгадать, кто же была та девушка из сна, и с этими невеселыми мыслями, под мерное, убаюкивающее дыхание подруг, наконец, уснула тяжелым, бессонным сном. --- Утро было шумным и веселым, как будто вразрез с ночными кошмарами. Все проспали до десяти, и теперь, ворча и смеясь, собирались, строя планы на день. Валеру единогласно назначили главным по навигации и придумщиком маршрута. Он, выспавшийся и бодрый, уже успел сбегать в ближайший магазин за свежими круассанами и кофе в бумажных стаканчиках. «Так, культурную программу — театр, галерея — мы выполнили, теперь — тусовочная, неформальная!» — объявил он, расставляя стаканчики на тумбочке, пока девочки в очередной раз делили одну на всех розетку для утюжка. «Нужно погрузиться в атмосферу московской богемы!» Кто-то из девочек, кажется, Настя, вспомнила вчерашний концерт, и снова посыпались шутки про Надю и Ваню. «Ну что, Надь, готовишься к свадьбе? Уже платье присмотрела?» — подначивала Кристина. Надя отмахивалась, краснея, но уже без прежнего раздражения, почти машинально. Кошмар отступил, растворился в утренней суете, оставив лишь смутную, далекую тревогу, как заноза в сердце. Чтобы перевести тему, Кристина включила на телефоне на полную громкость свежее интервью комика Данилы Поперечного. Тот с невозмутимым, каменным лицом рассуждал о том, «какой странный, неестественный и пугающий блогер Ян Топлес». Все дружно смеялись, и Надя наконец расслабилась, позволив себе погрузиться в привычную, безопасную атмосферу легкого безумия и глупых шуток. Это был ее мир, мир, где не было места ледяным ваннам и алым гвоздикам на запястьях. --- Ваня проснулся от холода. Он пробирал до костей, словно ледяные иглы впивались в кожу, несмотря на то, что в спальне было душно. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, чувствуя, как тяжелая, свинцовая пустота разливается по всему телу. Рядом, свернувшись калачиком, спала Аня. Ее лицо в рассветных лучах, пробивавшихся сквозь щели в шторах, казалось ещё более детским, безмятежным, абсолютно чистым. Совсем не таким, каким оно было вчера вечером, когда она с нарочито-взрослым, вызывающим видом тянула коктейль через трубочку, громко смеясь его плоским шуткам. Он смотрел на нее и пытался почувствовать… что угодно. Нежность. Страсть. Хоть каплю того тепла, ради которого, как он думал, все и затевалось. Но внутри была лишь выжженная пустыня и тяжелое, похмельное онемение, приправленное горьким осадком стыда. Как, черт возьми, меня угораздило? — билась в висках навязчивая мысль. Начать отношения с шестнадцатилетней девочкой, когда тебе уже двадцать. Было ли это осознанное, взвешенное решение? Или мне просто до смерти, до физической боли, захотелось хоть капли человеческого тепла, хоть на минуту, хоть того дешевого, синтетического тепла, что может дать ребенок с не устоявшимися, чужими взглядами на мир, на искусство, на жизнь? Голова гудела, отдавая болью в каждый зуб. Вчера, после того как менеджер выгнал ту девушку и он отстоял двухчасовое, выматывающее интервью, они с Аней и его «друзьями» как обычно отметили концерт. Дорогой ресторан, громкая музыка, алкоголь, липкие, пустые разговоры о деньгах, рейтингах, хайпе. Он уже привык к этому маскараду, стал его частью, но сегодня утром привычка вызывала тошноту и острое, щемящее чувство потери. Потери самого себя. Та ли это жизнь, о которой я мечтал, сидя за старым пианино в родительской квартире? Тот ли успех — этот гламурный цирк, эти пластиковые улыбки? Может, то, что я сейчас чувствую — эта пустота, это отвращение к самому себе — и есть его настоящая, неизбежная цена? И тогда, сквозь похмельную муть и самоедство, в памяти, как вспышка яркого, чистого света, всплыли другие глаза. Не серые, как у Ани, а зеленые, с золотистыми крапинками, как лесная трава после дождя, полные испуга, стыда и… ума. И щеки, пылавшие румянцем. Вчерашняя девушка. Надя. Он вспомнил, как смеялся с ней в гримерке. Искренне, по-настоящему, от души, а не потому что так надо для камеры. Впервые за долгие месяцы он говорил об искусстве, о театре, о той самой постановке «Онегина», которая перевернула его душу, о чем-то настоящем, глубоком, а не о будущих хитах, рейтингах в чартах и размерах гонораров. В его окружении, как он с горечью осознал, не было людей, мыслящих глубже глянцевой обложки и последнего тренда в тиктоке. Он резко, почти яростно отогнал эти мысли, повернувшись на другой бок. Глупости. Сентиментальная чепуха. Они больше не увидятся. Она случайность, вспышка на радаре. Вот и нет никакого смысла вспоминать ее глаза и этот дурацкий, самодельный плакат. В этот момент проснулась Аня. Она сладко потянулась, как котенок, издала нежный звук, и, с детской, невинной, почти наигранной нежностью, поцеловала его в уголок губ. «Доброе утро. Как спалось?» Потом она вскочила с кровати, засуетилась, забегала по комнате. «Мне пора, через час съемки, я опаздываю!» Она говорила о своем новом фильме «Сосиска» — какой-то молодежной драме про неразделенную любовь и теннисный путь к популярности, сценарий которой он находил убогим и вторичным. Ваня лишь кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Когда дверь за ней закрылась, в огромной, роскошной квартире воцарилась гробовая тишина. Давящая, абсолютная, звенящая. Ваня встал, почувствовав головокружение, и подошел к панорамному окну. Москва просыпалась, где-то внизу гудел, шумел, жил огромный город, чья-то настоящая, кипучая жизнь. А он стоял в самом центре этой жизни, в ее эпицентре, и чувствовал себя абсолютно, окончательно одиноким, как в стеклянной клетке. С отвращением глядя на свои руки, он открыл пачку сигарет, хотя еще вчера давал себе твердое слово бросить. Прикурил одну, затянулся глубоко, почувствовав знакомый горький вкус, потом, не докурив до конца, затушил ее и сразу же прикурил вторую. Едкий дым заполнил легкие, гортань, но ту выжженную пустоту, что зияла внутри, он заполнить не смог. --- «А давайте в ГИТР сходим!» — неожиданно предложил Валера, листая что-то на телефоне, пока они доедали завтрак. «В институт кино и телевидения? Мы что, актеры?» — фыркнула Настя, сметая крошки круассана с колен. «Нам туда точно дорога закрыта». «У меня там друг учится, на оператора. Говорит, можно зайти, он нас по коридорам проведет, покажет всякие интересные штуки, может, даже на пару какую тихонько пустит, посидим, послушаем. Поглядим на будущих звезд!» Девочки начали ломаться, хором говоря, что это неправильно, непедагогично, их вычислят, выгонят и вообще опозорят. Но врожденный авантюризм Даши и уверенность Валеры в том, что «везде свои люди», в итоге победили. Через час, немного робея, они уже стояли у внушительного, солидного здания одного из самых престижных творческих вузов. К ним подошел невысокий парень с аккуратной бородкой и в толстых роговых очках — друг Валеры, Семен. «Ну что, бродяги, пошли, — ухмыльнулся он, оглядывая компанию. — Только чур, тихо и смирно, как мышки. И если что — вы мои дальние родственники из Нижневартовска, приехали на экскурсию». Он провел их по длинным, похожим на лабиринт коридорам, показывая аудитории, гримерки с зеркалами в лампочках, телестудию. «Сегодня, кстати, тут небольшой ажиотаж, — заметил Семен, понижая голос. — Все девчонки при параде, пудрят носики. К нам Дмитриенко с акустическим концертом приезжает, для своих, так сказать». У Нади похолодело внутри, и она непроизвольно сжала пальцы. Опять он. «А, этот пид… козел, — буркнул Семен, оглядываясь по сторонам. — Он у нас, вроде как, на режиссуре числится. Но не ходит ни на пары, ни на экзамены. Его только из-за популярности держат, для пиара, декан им как флагом размахивает — смотрите, мол, какие у нас звезды учатся». «Может, у него есть свои причины не ходить, — неожиданно для себя, тихо, но четко сказала Надя. Все удивленно на нее посмотрели, и она смущенно замолчала, уставившись в пол. — Ну, график, гастроли…» — пробормотала она в оправдание. Войдя на одну из пар — какую-то общую по истории кино — они уселись на самых задних рядах, стараясь быть незаметными, вжав головы в плечи. Но пожилой, с умными, пронзительными глазами преподаватель, вглядевшись в новые, незнакомые лица, сразу их раскусил. Его взгляд остановился на их компании. «Молодые люди, а вы к нам на постоянной основе? Я вас что-то впервые вижу на своем потоке». Ребята переглянулись, замерли. «Мы… новые студенты, — выдавил Валера, пытаясь изобразить на лице неподдельную искренность. — Перевелись». «Новые? — Преподаватель поднял густую, седую бровь. — На этом курсе все места давно укомплектованы, и о переводе мне ничего не известно. Пойдите-ка, приведите декана, пусть он лично это подтвердит. Я подожду». Паника, настоящая, животная, охватила всех. Пока преподаватель отвернулся, чтобы что-то написать на доске, ребята буквально вытолкали Надю в коридор. «Иди, подумай что-нибудь, найди его! Мы тут потянем время, будем делать вид, что ищем зачетки! А как пара кончится — сбежим!» — прошипела Даша, с силой притворяя за ней дверь. Надя осталась одна в пустом, безлюдном, гулком коридоре. Она металась, не зная, что делать, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В голове стучало: «Идиоты! Совсем крыша поехала! Где я тут найду декана?» Вдруг телефон завибрировал. Сообщение от Валеры: «Не возвращайся. Жди в районе главного входа. Сбежим на перемене. ДЕРЖИСЬ». Чтобы не привлекать внимания и не стоять столбом, она пошла наугад, углубляясь в старые, тихие, похожие на катакомбы крылья здания, куда, казалось, не ступала нога студента уже много лет. Воздух здесь пах пылью, старыми книгами и краской, а с потолка местами свисала побелка. И тут она услышала. Музыку. Чистый, печальный, пронзительный звук фортепиано, доносящийся откуда-то из глубины. Это было «Лунное сияние» Клода Дебюсси. Звук вел ее, как нить Ариадны, заманивая вглубь лабиринта. Она шла на цыпочках, боясь спугнуть эту хрупкую, неземную мелодию. Наконец, она подошла к одной из дверей в самом конце коридора и заглянула в небольшое стеклянное окошко, протертое рукавом. За роялем, спиной к двери, сидел он. Ваня Дмитриенко. Он играл. Играл так, как будто вкладывал в музыку всю свою душу, всю накопленную боль, злость и тоску. Его пальцы, сильные и ловкие, с легкими шрамами на костяшках, перебирали клавиши с невероятной нежностью и силой одновременно, его светлые кудри мягко покачивались в такт плавному движению тела. Он был совершенно другим — не улыбчивым поп-идолом с обложки, а сосредоточенным, погруженным в себя, ранимым музыкантом. Надя застыла, завороженная, забыв обо всем на свете — о друзьях, о декане, о сне. В этот момент он был настоящим. И вдруг он ошибся. Резкий, фальшивый, режущий слух звук врезался в нежную, текучую мелодию, как нож в тело. Ваня замер, его спина напряглась, а потом, с внезапной, животной яростью, он ударил кулаками по клавишам, обрушив на них оглушительный, хаотичный, полный бессилия диссонанс. Грохот стоял в ушах. В этот момент у него на стуле зазвонил телефон. Он с силой, с ненавистью выдохнул, провел рукой по лицу, смахивая невидимые слезы ярости, и грубо поднес трубку к уху. Надя, затаив дыхание, прилипла к стене, слыша только его реплики, но их было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах и по коже побежали ледяные мурашки. «…Нет, блять, не могу я сейчас! … Какого хуя я должен этим заниматься, а? … Слушай сюда, если человека убили, то мертвец не может, блять, восстать из гроба! Понимаешь? Не может! Значит, его плохо закопали, сука! Или не убили вовсе! … Это не то, чем я должен заниматься, вы меня слышите? Меня! … Да пошли вы нахуй, все! Все!» Он говорил с такой злобой, отчаянием и болью, что Надя инстинктивно отпрянула от двери. И в этот момент ее нога наступила на скрипучую, старую половицу. Тихий, но предательски громкий в звенящей тишине скрежет прозвучал как выстрел. Она замерла, вжавшись в стену. Из аудитории стихли все звуки. Потом — быстрые, решительные шаги. Надя рванулась бежать, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Но он был быстрее и спортивнее. Сильная, железная рука схватила ее за запястье, крутанула и с силой прижала к холодной, шершавой стене. Они стояли так близко, что она чувствовала его прерывистое, злое дыхание, видела в его расширенных зрачках бурю — ярость, страх, панику, дикое недоумение. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и адреналином. «Ты?..» — прошипел он, и его взгляд прояснился, ярость на мгновение сменилась шоком. Он узнал ее. Хватка на ее руке ослабла, но он не отпускал ее, продолжая держать, его пальцы жгли ее кожу. «Ты что здесь, черт возьми, делаешь? Это не то, что ты подумала, это…» В этот момент из-за угла, громко стуча колесами тележки, появился пожилой уборщик с шваброй. «А вы тут что делаете? Аудитории тут закрыты, репетиционная зона! Вас вообще здесь быть не должно! Быстро вон отсюда, а то охрану вызову!» Пользуясь моментом и замешательством Вани, Надя с силой вырвалась, ее запястье пронзила боль, и, не оглядываясь, помчалась прочь, подгоняемая страхом и стыдом. Он крикнул ей что-то вслед, но она не разобрала слов, в ушах был только звон и бешеный стук собственного сердца. Она добежала до условленного места у главного входа, где ее уже ждали перепуганные, вспотевшие, но невероятно довольные своим побегом друзья. «Надь, ты где была? Мы уже волноваться начали! Чуть не вернулись за тобой!» — почти крикнула Кристина, хватая ее за руку. Надя, тяжело дыша, опираясь на колени, лишь мотала головой. Она не могла говорить. Перед глазами все еще стояло искаженное яростью и болью лицо Вани, его глаза, полные какой-то чудовищной тайны, и слышались его слова, пересыпанные матом, обрывки того странного, пугающего диалога. Это был не тот человек, которого она видела вчера в гримерке. Не нежный, заинтересованный, немного смущенный собеседник. Сегодня в его глазах была дикая, опасная, неконтролируемая страсть, граничащая с отчаянием. И самое ужасное, что эта страсть, эта темная, хаотичная энергия, пугала ее до дрожи… и в то же время странным, необъяснимым образом манила, как пропасть, в которую так хочется заглянуть. Она не понимала, о чем был тот диалог, кто этот «убитый» и что за делами его заставляют заниматься, но кожей чувствовала — это что-то серьезное, опасное, настоящее. «Представляешь, мы через окно в туалете выбрались! Прямо как в боевике! Бляяяяяя, как же эпично» — взахлеб рассказывала Даша, показывая на телефоне видео их побега, снятое Настей. Она размахивала руками, смеялась, и в этот момент, когда рукав ее кофты сполз, Надя увидела. Тот самый шрам. Тонкий, розовый, давний, из Абхазии. На левой руке. Именно там, где его видела во сне. Пазл, страшный и неотвратимый, с оглушительным, почти физическим грохотом сложился у нее в голове. Ледяная вода. Бледное лицо. Светлые волосы. И алые гвоздики-порезы на запястье, которое она ещё пока не видела, к счастью, сейчас, на живом, смеющемся теле ее подруги. Она смотрела на Дашу, на ее сияющее, ничего не подозревающее лицо, и по ее спине снова пробежал ледяной холод.