3. 31-я весна и кринж

Их разбудил не первый луч солнца и даже не шум московского утра за окном, а настойчивый, визгливый звук будильника на чьем-то телефоне. Надя первая открыла глаза, с трудом сообразив, где находится. Сознание медленно возвращалось, принося с собой воспоминания: театр, огни Москва-Сити, кислые червяки… Она лежала на краю сдвинутых кроватей, зажатая с одной стороны стеной, а с другой – живым, теплым комом из подруг. Картина, открывшаяся ее взору, была достойна кисти какого-нибудь жанрового живописца. Нога Даши была закинута на живот Насти, та, в свою очередь, вцепилась в эту ногу, как в подушку. Рука Кристины, выбравшись из-под одеяла, запуталась в волосах Даши, а сама Кристина храпела тихо и по-кошачьи. Рты были открыты, следы вчерашней туши размазаны по щекам. Надя тихо рассмеялась. Она осторожно, чтобы не разбудить спящий «зоопарк», потянулась за телефоном и сделала несколько снимков. «Это будет моим компроматом», – подумала она с улыбкой, сохраняя фото в засекреченную папку. Подъем был не столь идиллическим. Второй проснулась Настя, обнаружив, что держит во сне чужую ногу, и с визгом отбросила ее. Движение разбудило Дашу, которая неудачно повернулась и локтем задела Кристину. Комната наполнилась смехом и взаимными обвинениями. «Боже, кто мне говна в волосы запихал?» – проворчала Даша, пытаясь пальцами распутать прядь. «Это не я! Это Кристина во сне тобой причесывалась!» Пока подруги, спотыкаясь, начали собираться на завтрак, Надя решила привести себя в чувство. Даша искала свои носки, а Настя пыталась натянуть джинсы наизнанку, Надя нанесла на лицо освежающую тканевую маску. В комнате царил привычный утренний хаос, а на фоне, как саундтрек к этому безумию, из ноутбука Кристины доносились драматичные завывания из шоу «Беременна в 16». «Слава богу, – подумала Надя, разглаживая маску на щеках, – что меня пронесло мимо всех этих подростковых драм. И, судя по состоянию моей личной жизни, пронесет еще ооочень надолго. В двадцать, в тридцать… Да, пожалуй, угроза стать юной мамой-одиночкой мне точно не грозит». Мысль была скорее ироничной, чем грустной. В ее мире сейчас было место для сессии, курсовых и поездок с друзьями, а не для романтических драм. Встретились с Валерой в уютной кофейне в центре. Он, выспавшийся и довольный, уже заказал себе капучино и круассан и с видом эксперта оценивал их помятые лица. «Ну что, ночные бабочки? Как впечатления? Не слишком вас ветра московские потрепали?» «Молчи, сытый и довольный, – буркнула Даша, заказывая зеленый чай. – Ты дома в чистой постели, а мы там, как сардины в банке, боролись за выживание». За завтраком, подкрепленные кофеином и выпечкой, они оживились. Валера, как гостеприимный хозяин, повел их смотреть главное здание МГУ. Исполинская сталинская высотка, устремленная в небо, впечатлила всех. Они стояли, запрокинув головы, чувствуя себя букашками у подножия гиганта. «Представляешь, тут, наверное, целые города внутри, – мечтательно сказала Настя. – И библиотеки с книгами, которые никто никогда не читал». «И приведения заслуженных профессоров, – добавил Валера. – Бродят по коридорам и спрашивают, сдали ли вы матанализ». После гиганта науки они отправились в противоположную стихию – в Третьяковскую галерею. Парадные залы, шедевры русских мастеров, торжественная тишина… Они старались вести себя прилично, но их комментирование было далеко от искусствоведческого. «Смотри, смотри, этот парень с соколом, – шептала Кристина, указывая на портрет кисти Боровиковского. – Тот еще бродяга. Чем-то на Валеру похож». «Спасибо, – фыркнул Валера. – А вот эта дама в синем платье, – он кивнул на «Неизвестную» Крамского, – явно ждет, пока ее кавалер припаркует карету с нарушением ПДД». Надя смеялась вместе со всеми, но внутри ловила себя на том, что некоторые картины задевают ее за живое. Та же «Неизвестная» с ее гордым, загадочным взглядом. Кто она? Что за история скрыта за этим холодным совершенством? Она ловила на себе взгляды стражей и туристов и отходила, чувствуя легкий стыд за их неуместное веселье в храме искусства. Именно в тот момент, когда они вышли на Крымский вал, чтобы передохнуть, Валера обменялся с девчонками многозначительными взглядами и торжественно объявил: «Так, Надь. У нас для тебя сюрприз. Вечером. Очень особенный». «Какой?» – насторожилась Надя. «А вот это сюрприз, – подхватила Даша, хихикая. – Никаких вопросов. Просто знай, что тебе нужно будет выглядеть… ну… соответственно». «Соответственно чему?» – растерялась Надя. «Событию! – важно заявила Настя. – Просто доверься нам. Мы же друзья!» Эта фраза «мы же друзья» всегда вызывала у Нади смешанные чувства. С одной стороны, тепло и доверие, с другой – стойкое предчувствие надвигающегося кринжа. Вернувшись в отель, они начали готовиться. Пока девочки устроили в номере ад с фенами, утюжками для волос и облаками лака для волос, Валера устроился на единственном стуле, включил на телевизоре «Кухню» и погрузился в игру на телефоне. «Опять в свою доту играешь? – крикнула ему Даша из ванной. – Дотеры – хуесосы! Социум в упадке!» «Это вам, гуманитариям, не понять высшей математики игрового процесса, – парировал Валера, не отрывая взгляда от экрана. – Я тут стратегию выстраиваю. Как вы, собственно, и свой вечер». Надя, стоя перед небольшим зеркалом, ломала голову. К чему готовиться? Куда они ее ведут? В клуб? На модную вечеринку? В какой-нибудь претенциозный бар? Ее сердце, вопреки логике, подсказывало, что нужно выглядеть… красиво. Не просто нарядно, а именно красиво. Элегантно и с ноткой загадочности. Она порылась в чемодане и достала свою любимую, черную юбку-карандаш, которая идеально облегала бедра. К ней – плотные черные колготки в мелкую сеточку, которые делали ноги бесконечными. Верхом она выбрала приталенную рубашку цвета спелого лимона – яркий, смелый акцент, который выгодно оттенял ее волосы и делал кожу фарфоровой. Из обуви – элегантные туфельки-лодочки на невысоком каблуке, в которых можно было и простоять вечер, и при этом они добавляли походке женственности. Она тщательно выпрямила волосы утюжком, и они легли тяжелой, глянцевой волной. Макияж сделала неброским, но подчеркивающим черты: легкие дымчатые тени, и… ее коронный финишный штрих – бордовый блеск для губ. Он был ее тайным оружием, придававшим уверенности. Глядя на свое отражение, она осталась довольна. Она выглядела взросло, стильно и… как будто и правда готовой к чему-то важному. Волнение колотилось где-то под ложечкой, сладкое и тревожное. Когда такси, вызванное Валерой, подъехало к огромному, освещенному прожекторами зданию «Олимпийского», Надя почувствовала первую тревогу. Вокруг кипела толпа – в основном молодые девушки с блестками на щеках. «Ребят, это… концерт?» – неуверенно спросила Надя, вылезая из машины. Девочки лишь переглянулись и сдавленно хихикнули. Валера, пряча улыбку, взял ее под локоть. «Ага. Сюрприз!» Они влились в бурлящий поток. Надю окружали обрывки диалогов, от которых ей становилось не по себе. «…Ваня и Аня – просто идеальная пара, я плакала, когда он ей ту песню посвятил, но он бы лучше со мной смотрелся, честно…» – неслось справа. «А я бы хотела быть их ребенком! – восторженно вторила подружка. – Представляешь, папа – Ваня, мама – Аня!» И тут все паззлы в голове Нади сошлись. Ваня. Аня. Толпа фанаток. Ваня Дмитриенко. Их дурацкая, заезженная шутка. Ее привели на концерт того самого парня с плаката. На нее накатила волна такого всепоглощающего кринжа, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Ей было неловко, смешно и глупо в ее элегантном наряде посреди этого подросткового безумия. «Вы что, совсем ахуели?» – прошипела она на друзей, но те только сияли, довольные своим «сюрпризом». Их места оказались… у самой сцены. Концерт начался. Грохочущая музыка, оглушительные визги, лазерное шоу. Надя стояла, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике жизни. Она смотрела на сцену, где двигался, пел и улыбался тот самый Ваня Дмитриенко. И… он ей неожиданно понравился. Не как кумир, не как звезда, а просто как артист. У него был приятный, глубокий баритон, хорошая подача, да и песни оказались не такими уж и плохими, некоторые – даже мелодичными и с хорошими текстами. «Пусть я никогда в жизни этого не скажу вслух, – подумала она, – меня просто засмеют». Девочки не унимались. «Смотри, смотри, Надь, он на тебя смотрит!» – шептала Даша. «У него просто косоглазие» - думала Надя. «Однозначно влюбился! Видела, как он бровью повел в нашу сторону?» – вторила ей Настя. Надя лишь качала головой. Ваня смотрел в зал, улыбался, махал руками, но его взгляд скользил по тысячам лиц, не задерживаясь ни на одном. Разумеется, он не мог разглядеть ее в этой толпе. И от этой простой, логичной мысли ей стало почему-то тихо и немного грустно. Глупость, конечно. Чего она ожидала? Концерт подходил к концу. Ваня исполнил несколько последних песен, и одна из них – «31-ая весна» – задела ее за живое своей меланхоличной мелодией. К тебе стремлюсь, я нагибаюсь до земли Я в этом марте, в этом марте навсегда… «Забавное совпадение, – промелькнуло у Нади в голове. – У меня день рождения как раз первого марта. Мартовская я». Она улыбнулась про себя этой маленькой, никому не ведомой параллели. Ваня попрощался, поклонился и уже было направился за кулисы, как вдруг Даша, Настя и Кристина, как по команде, взметнули над головами огромный, самодельный плакат. Надя онемела. Валера, оказывается, потрудился на славу: на ватмане было криво, но старательно выведено: «НАША ПОДРУГА НАДЯ ОЧЕНЬ ЛЮБИТ ТЕБЯ!» И от этих слов жирная стрелка вела прямиком на нее. Кровь ударила в лицо. Надя побагровела, от ужаса и стыда пытаясь стать невидимой. «Что вы делаете, идиоты! Уберите это!» – зашипела она, но ее слова потонули в реве толпы. Она в отчаянии закрыла лицо ладонями. «Конец. Мой социальный рейтинг упал ниже плинтуса. Лучше бы я осталась в Питере сдавать социологию». И тут случилось нечто. Ваня, уже почти скрывшийся за кулисами, обернулся, прочитал плакат, улыбнулся своей знаменитой, чуть смущенной улыбкой… и сделал несколько шагов к краю сцены. Он был совсем близко. Он посмотрел прямо на Надю, все еще прячущую лицо, и сказал что-то. Шум был оглушительным, и никто, кроме нее, не услышал. Его слова прозвучали тихо, но абсолютно четко, проскользнув сквозь всеобщий гам: «Не закрывай лицо руками. Ты красивая». Потом он развернулся и исчез. А Надя осталась стоять с горящими щеками и сердцем, колотящимся как сумасшедшее. Он сказал это. Ей. --- Выйти через главный выход было невозможно – там стояла плотная стена фанатов, ждущих автограф. Ребята, окрыленные «успехом», решили найти запасной путь. Поблуждав по коридорам, они случайно толкнули неприметную дверь и очутились в служебном помещении за кулисами. Воздух пах жареным от софитов, потом и металлом. В этот момент у Нади зазвонил телефон. Мама. Она, все еще не пришедшая в себя, отошла в сторонку, в небольшой нише, чтобы поговорить. «Привет, мам… Да, все хорошо… Концерт? Ну, да, были… Нет, ничего такого…» Пока Надя, пытаясь унять дрожь в голосе, рассказывала матери про МГУ и Третьяковку, ее друзья затеяли нечто. Они заметили, как Ваня в сопровождении пары охранников скрылся в одной из дверей с табличкой «Артист». Идея, безумная, спонтанная и идиотская, родилась мгновенно. Когда Надя, попрощавшись с мамой, вернулась к ним, они стояли с невинными лицами. «Надь, пойдем, мы тут выход нашли!» – сказала Даша, беря ее под руку. Они подвели ее к той самой двери. Надя ничего не успела сообразить, как друзья, с криками «Поцелуй его за нас!», разом толкнули ее внутрь и с силой захлопнули дверь, придерживая ее снаружи. Надя от неожиданности чуть не упала. Она оказалась в небольшой, слабо освещенной гримерке. И он был там. Ваня Дмитриенко стоял спиной к двери, и… он был без футболки. Он только что снял пропитанную потом концертную одежду и собирался переодеться. Его спина была влажной, мышцы играли под кожей при движении. Он обернулся на шум, и его глаза широко раскрылись от удивления. Надя застыла, не в силах отвести взгляд. Она видела его тысячу раз на экране, на плакатах, но видеть его вот так, живого, без прикрас, с каплями пота на висках и растерянным взглядом… Это было сюрреалистично. Он был… очень даже. «Э-э… Привет?» – первым нарушил молчание Ваня. В его голосе не было злости, скорее – недоумение и доля веселья. «Черт, – пронеслось у него в голове, пока он инстинктивно хватался за футболку, – а она и правда очень красивая. Особенно эти глаза… испуганные, как у олененка, и эти губы…» Но следом за этой мыслью, как удар хлыста, пришла другая: «Аня. У тебя есть Аня. Убирай эти мысли к черту». «Мне… Мне так жаль! – выдавила Надя, наконец отводя взгляд и чувствуя, как горит все ее тело. – Это мои друзья… они идиоты… Я сейчас уйду». Она потянулась к ручке двери, но та не поддавалась. Снаружи доносился сдавленный смех. «Ребята, откройте! Ну серьезно!» – попыталась прикрикнуть она, но ее голос дрожал. Ваня уже натянул футболку. Он смотрел на эту сцену, и его начало разбирать смех. Вся ситуация была абсурдной. «Похоже, тебя сдали с потрохами, – усмехнулся он. – Раз уж ты здесь… Может, выпьешь? Вина осталось. Снимает стресс». Он указал на недопитую бутылку на столике. Надя была готова провалиться сквозь землю. Но что оставалось делать? Она молча кивнула. Он налил ей и себе в пластиковые стаканчики. Несколько секунд они стояли в неловком молчании, прислушиваясь к тупому стуку в дверь. «Извините еще раз, – прошептала Надя. – Это ужасно неловко». «Бывает, – он отхлебнул вина. – Ты… та самая Надя? С плаката?» «Да, – она потупилась. – Это они так… шутят». «Оригинально, – он улыбнулся. – А ты… как впечатления? От концерта?» «Нормально, – соврала она, но потом, поймав его взгляд, добавила: – На самом деле, неплохо. У вас… приятный голос». «Спасибо, – он кивнул. – А ты… из Питера? Судя по…» – он махнул рукой, будто описывая ее облик, ее стиль. «Да. Мы тут на неделю. Вчера, кстати, в театре были. Вахтанговском. На «Онегине». Лицо Вани оживилось. «Правда? Я тоже был! Вон как! Мне безумно понравилось! Эта сцена с двумя Онегиными…» «И рассказчиком-гусаром! Да! – не удержалась Надя, и ее глаза загорелись. – Это же гениально! Как он сдает саблю… это же прощание с молодостью, с целой эпохой!» «Именно! – Ваня смотрел на нее с растущим интересом. – А Ане… моей девушке, – он будто споткнулся на этих словах, – не очень. Говорит, скучно. Уснула почти». «Жаль, – искренне сказала Надя. – Это же такая мощная вещь. Больно терять гениев, но их искусство… оно же вечно». Они проговорили еще несколько минут. Говорили о театре, о Питере, о том, как отличается ритм двух столиц. Надя забыла о неловкости. Он был умным, начитанным собеседником, совсем не тем поп-идолом, каким его представляли медиа. А он смотрел на нее и думал, как давно он не говорил с кем-то так просто, без пафоса, о чем-то настоящем. Без оглядки на папарацци, на имидж, на Анины закатывающие глаза, когда он начинал говорить о «скучном» театре. И в этот самый момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял его менеджер, дородный мужчина в строгом костюме, с планшетом в руках. «Ваня, тебе через пятнадцать минут на интервью, что ты…» – он замолк, уставившись на Надю. Его взгляд стал жестким и подозрительным. «А это кто?» Надя, будто ошпаренная, отпрыгнула от Вани. «Мне пора. Извините еще раз. Спасибо за… вино». Она метнулась к двери, не оглядываясь. Ваня сделал шаг за ней. «Постой…» Но менеджер грубо перехватил его. «Ваня, куда? Мы работать будем или как? Кто эта девушка? Ты в курсе, что у тебя отношения? Что обо всем этом подумают?» Надя уже была в коридоре. Она бежала, не разбирая пути, пока не выскочила на холодную московскую улицу. Ее друзья стояли тут же, с виноватыми и в то же время полными любопытства лицами. «Ну что? Как оно? Говорил что-нибудь? Целовались?» – забросали они ее вопросами. Надя остановилась перед ними, тяжело дыша. Щеки горели, в глазах стояли слезы ярости, обиды и сотни смешанных эмоций. Она смотрела на их сияющие физиономии, и ее переполняла одна-единственная, ясная и четкая мысль: «Щас я их убью».