Книга II: Отражение в Щите

      Глава 1. Возвращение Света       Корабль Бальдра, вырезанный из светлого дерева Альвхейма и зачарованный рунами защиты, бесшумно вошел в доки Асгарда. Но не ликующий рог Хеймдалля встретил его, а гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом перегруженных механизмов и приглушенными голосами испуганных ремесленников. Воздух, всегда напоенный медом, солнечным камнем и силой, был тяжел. В нем витал дым после пожара, запах страха и горькой пыли рухнувших надежд.       Бальдр сошел на трап, и его белый плащ, не запятнанный дорожной пылью, будто вобрал в себя весь сумрак, нависший над Золотым Чертогом. Его спокойное лицо оставалось невозмутимой скалой посреди бушующего моря, но в синих глазах, обычно ясных, как небо над Идавёллем, загорелись первые тревожные искры. Он видел невидимые для других шрамы — трещины не на стенах, а на самой душе Асгарда.       Его шаги по устланным коврами коридорам были беззвучны, но каждая встречающаяся ему служанка или воин вздрагивали, замирали, а потом, узнав его, спешили прочь, не в силах выдержать его взгляд. Он был живым укором, напоминанием о том, каким должен быть Асгард — светлым, справедливым, не знающим теней. А тени сгустились повсюду.       Он направился в тронный зал, минуя толпы придворных, что шептались, завидя его, и расступались, словно перед призраком. Двери перед ним распахнулись сами, будто ждали его. И он увидел.       На троне Хлидскьяльв, под сенью золотых ветвей, восседал Один. Но не Всеотец, грозный и полный мощи, а бледная тень. Его единственное око было закрыто, веки ввалились, могучее тело казалось высохшим. Он был погружен в Одинслеп — сон, столь глубокий, что его можно было принять за смерть. А у подножия трона, положив руку на древко Гунгнира, стояла Королева.       Фригга. Его мать. Её прекрасное лицо было истощено заботами, но держалась она с невозмутимым достоинством, будто стальной стержень, не позволяющий небу рухнуть на землю. Увидев сына, в её глазах вспыхнула не радость, а бездонное облегчение.       «Бальдр, — её голос прозвучал тихо, но отчеканил каждое слово в звенящей тишине зала. — Ты вернулся».       «Мать, — он склонил голову, подходя. — Что случилось? Где Тор? Где… Локи?»       Имя сестры он произнес последним, и оно повисло в воздухе, тяжелое, как свинец.       Фригга сжала рукоять копья так, что костяшки её пальцев побелели. «Тор изгнан на Мидгард за неповиновение. Один… пал в спасительный сон, дабы исцелить свои раны. А Локи…» Она замолчала, и Бальдр увидел, как по её щеке скатывается единственная серебристая слеза. «Локи открылась правда о её рождении. Правда, что хранилась от неё. И эта правда сломала её. Она пыталась уничтожить Ётунхейм, обманув всех нас. Она пала в бездну с обломков Радужного Моста».       Слово «правда» прозвучало для Бальдра ударом молота. Он знал. Он всегда чувствовал тень над Локи, ту самую, что заставила его искать ответы в Альвхейме. И он нашел их — древние свитки, говорящие о ребенке Лафея, взятом Одином. Он спешил назад, чтобы предупредить, чтобы предотвратить… и опоздал.       «Она жива», — тихо сказал Бальдр. Это не был вопрос. Это было знание, идущее из самых глубин его существа, из той связи, что тянулась между ними с детства, невидимая, но прочнейшая из уз.       Фригга смотрела на него с мукой. «Хеймдалль не видит её ни в одном из Девяти Миров. Никто не может выжить в Гиннунгагап».       «Она жива, — повторил он с непоколебимой уверенностью. — И она страдает».       Именно в этот миг сквозь высокие своды зала пробился странный, вибрирующий гул. Словно где-то в самой основе мироздания дрогнула струна. Бальдр вздрогнул и закрыл глаза, прислушиваясь не ушами, а душой. Он чувствовал не звук, а вибрацию — резкую, чужеродную, знакомо-горькую.       «Что это?» — прошептала Фригга.       Бальдр открыл глаза. В них горело холодное пламя.       «Тессеракт. Он пробудился. На Мидгарде».       Он сделал паузу, вбирая в себя все знамения, все обрывки снов и пророчеств.       «И почерк его пробуждения… это почерк Локи».       Он повернулся, чтобы уйти, его белый плащ взметнулся. Но голос Фригги остановил его.       «Бальдр! Один приказал…»       «Отец спит, мать, — он обернулся, и его лицо было прекрасно и ужасно в своей решимости. — И пока он спит, я буду действовать по велению своей крови и своего долга. Она идет войной на Мидгард. Я чувствую её ярость, её боль. Тор один не справится. Он будет пытаться спасти сестру, что у него была. А я…»       Он посмотрел в сторону, где когда-то стояла Локи в день его отъезда.       «Я поеду спасать сестру, что есть.»       Глава 2. Миссия на Мидгард       Тишина тронного зала взорвалась, как хрупкий лёд. Слово «Мидгард» прозвучало не как название мира, а как объявление войны. Войны, которую Бальдр чувствовал кожей задолго до того, как она стала явью.       «Нет!» — этот крик вырвался не у Фригги. Он прозвучал из глубины покоев, и на пороге, шатаясь, словно пьяный, возникла Сиф. Её чёрные волосы были в беспорядке, а в единственном глазу пылал огонь ярости и страха. «Ты не поедешь! Она – чудовище! Предательница! Она едва не уничтожила нас всех!»       Бальдр не повернулся к ней. Его взгляд был прикован к лицу матери. «Она раненая душа, которую использовали, а затем выбросили в бездну. Мы все стали соучастниками этого, своей слепотой и молчанием».       «Раненая душа?» — Сиф с силой схватила его за плащ, заставляя обернуться. — «Она нас ненавидит, Бальдр! И она ненавидит тебя! Ты был единственным, кто… кто видел в ней что-то большее. И она отплатила тебе тем, что попыталась стереть с лица земли мир, который ты поклялся защищать!»       «Именно поэтому я должен быть там, — голос Бальдра оставался тихим, но в нём зазвенела сталь. — Не для того, чтобы судить. Чтобы понять. Чтобы остановить.»       «Остановить? Убить, значит?» — в голосе Сиф прозвучала горькая усмешка.       «Если иначе нельзя будет спасти тех, кого она решила уничтожить», — его ответ повис в воздухе холодным и безжалостным приговором. Впервые за многие века Сиф увидела в его синих глазах не свет, а отражение ледяной бездны.       В этот миг пространство у трона задрожало, и из сияющей дымки материализовался Хеймдалль. Его золотые глаза, видящие сквозь время и пространство, были полны тревогой.       «Бальдр прав, — произнёс Страж Радужного Моста, и его голос пророкотал, подобно далёкому грому. — На Мидгарде открылся портал. Сила Тессеракта разрывает ткань реальности. И я вижу… её. Она ведёт армию, что не принадлежит ни одному из Девяти Миров. И она… она изменилась.»       «Как?» — односложно спросил Бальдр.       «В её глазах больше нет тебя, — прямо ответил Хеймдалль. — Ни тебя, ни Тора, ни Асгарда. Только пустота, заполненная чужим огнём.»       Фригга медленно спустилась с тронного возмышения. Она подошла к Бальдру и, отстранив дрожащую Сиф, положила ладони на его щёки. Её прикосновение было тёплым, как воспоминание о доме.       «Слушай меня, сын мой, — её шёпот был полон магии и материнской боли. — Я видела сон. Я видела двух моих детей, стоящих на обломках мира. Один – со светом, что становится тьмой. Другая – с тьмой, что жаждет стать светом. Они разбивают друг друга, и от этого удара гаснут звёзды.» Она замолчала, глотая слезу. «Один приказал бы уничтожить угрозу. Я же прошу тебя… верни мне моих детей. Обоих. Живыми.»       Это было благословение и проклятие одновременно. Бремя, тяжелее любого трона.       Бальдр склонил голову, касаясь лбом её ладоней. «Я приведу их домой. Или разделю их участь.»       Он вышел из тронного зала, не оглядываясь. Сиф смотрела ему вслед, и её ярость сменилась леденящим ужасом. Она понимала: он ехал не на войну. Он ехал на жертвенный алтарь.       Путь до Оружейной палаты был коротким. Дева-оружейница, старая как сам Асгард, молча вручила ему не меч и не секиру. Это были два изогнутых клинка из бледного уру, тонких, как лунные серпы. Лезвия были покрыты рунами защиты и истины, которые светились мягким сиянием. При движении они сливались в сияющий щит – не для атаки, но для отражения лжи.       Он вышел на площадку, где его уже ждал не корабль, а личный телепортационный диск – быстрый, незаметный, созданный для послов и разведчиков. Хеймдалль уже стоял у пульта, его меч Хофунд был воткнут в центр механизма.       «Куда?» — только и спросил Страж.       «Туда, где её сердце. В самый эпицентр бури», — ответил Бальдр.       «Она в месте, что зовётся Штутгарт. И она уже начала свой танец.»       Хеймдалль повернул меч. Радужный мост взревел, но не ослепительным потоком, а сконцентрированным лучом, который схватил диск и Бальдра и унёс сквозь время и пространство.       Бальдр не видел переливающихся красок моста. Он видел лишь одно: её лицо в последний миг перед падением. Искажённое не яростью, а болью. И он знал – где-то там, под слоями ненависти и чуждой воли, эта боль всё ещё жива.       Он летел навстречу не врагу. Он летел навстречу самой тёмной части своей души. Ибо свет, не знающий тьмы, – всего лишь слепящая пустота.       Глава 3. Балет Тени и Света       Штутгарт. Город, чьё имя означало «Кобылий сад», теперь стал ареной для божественной трагедии. Воздух, пропитанный запахом бензина, пыли и страха, был разрезан визгом шин и леденящими душу криками. На площади, где некогда возвышалась статуя местного поэта, теперь царил хаос, рождённый отчаянием одного и холодной яростью — другого.       И она была его центром, его квинтэссенцией.       Локи. Но не та, что помнилась Бальдру — не язвительная принцесса, чьи колкости скрывали ранимую душу. Перед ним была королева хаоса, воплощённая в изумрудном и чёрном. Её статная фигура в рогатом шлеме и броне, отполированной до зеркального блеска, казалась вырезанной из самой ночи. В её руке, длинной и изящной, скипетр с Тессерактом пульсировал зловещим, неземным голубым светом, отбрасывая мертвенные блики на искажённые ужасом лица людей, коленопреклонённых перед ней. Её голос, некогда музыкальный, даже в гневе, теперь звучал металлически и холодно, разнося по площади слова, лишённые всякой надежды.       «Неужели в вас не осталось духа непокорности? — вещала она, и каждое слово било по ушам, как пощёчина. — Ведь это и есть великая тайна свободы. Страх перед смертью рождает рабство. А избавление от этого страха… возвращает человеку его право владеть собственной жизнью.»       Она говорила это, глядя на старика, который, дрожа, отказался преклонить колено. И в её глазах не было уважения к его мужеству. Лишь холодное, аналитическое любопытство, словно она изучала сопротивление нового вида насекомого. Она подняла скипетр. Конец эксперимента был предрешён.       Но в тот миг, когда энергия Тессеракта должна была вырваться наружу, воздух на площади изменился. Ветер, гнавший по мостовой обрывки афиш, стих. Шум города, сирены, крики — всё это словно утонуло в нарастающем гуле, что шёл не с небес, а из самой ткани реальности. Это был не рев Радужного Моста, а мягкий, но властный аккорд, словно кто-то провёл смычком по струне мироздания.       И тогда он появился.       Не в вспышке молнии, как Тор. Не в грохоте падающего тела. Он просто… возник. Слово стало плотью.       Сверкающий диск телепортации погас под его ногами, и на опустевшем участке мостовой, меж разбросанных машин, стоял Бальдр. Он был облачён не в боевые доспехи аса, а в лёгкие, стёганые латы из серебристой ткани, поверх которых был накинут белый плащ, странным образом остававшийся девственно чистым посреди хаоса. Два изогнутых клинка висели у него за спиной, но руки его были пусты. Его длинные светлые волосы не были разметаны ветром; они лежали тяжёлым, спокойным потоком по плечам. И его лицо… его лицо было лишено гнева, ярости или осуждения. Оно выражало лишь бездонную, всепонимающую печаль.       Весь его облик был молчаливым укором тому безумию, что творилось на площади.       Локи замерла. Скипетр в её руке опустился на сантиметр. Её глаза, холодные и пустые, как глубины космоса, сузились. В них промелькнуло нечто неуловимое — не узнавание, а скорее сбой в программе. Внезапное столкновение с данностью, которой не должно было быть.       Бальдр не смотрел на сбегающих в панике людей, на пытающихся организовать оборону солдат. Его взгляд, синий и пронзительный, как полярный лёд, был прикован только к ней. Он сделал шаг вперёд. Его поступь была бесшумной, но каждый его шаг отдавался в напряжённом воздухе гулким эхом.       Он прошёл так половину расстояния, разделявшего их, прежде чем кто-либо осмелился прервать это молчание. И это была она.       «Что это? — её голос прозвучал резко, сдавленно, будто ей помешали сделать важное дело. — Асгард прислал своего палача? Или, может, священника, чтобы отпустить мне грехи перед казнью?» Уголки её губ дёрнулись в подобии улыбки, но в глазах не было и тени прежнего озорства.       Бальдр остановился в десяти шагах от неё. Достаточно близко, чтобы видеть каждую чёрточку её лица, каждую искру чужой энергии в её зрачках.       «Локи, — произнёс он. И в том, как он сказал её имя, не было ни гнева, ни упрёка. Только бесконечная, усталая нежность, от которой что-то ёкнуло и сжалось глубоко внутри неё, в том месте, что она считала мёртвым. — Довольно.»       Он не кричал. Он говорил тихо, но его голос, чистый и глубокий, прорезал весь шум площади, долетая до каждого уха, словно обещание покоя.       «Взгляни на меня, — попросил он. — Не на призрак из твоего прошлого. Не на врага. Взгляни на меня.»       И он протянул к ней руку. Не для того, чтобы схватить или ударить. Ладонь была раскрыта, пуста. Это был жест доверия. Жест, предлагающий руку помощи тому, кто повис над пропастью.       В её глазах что-то дрогнуло. Пустота на мгновение отступила, и из-под неё выглянула та самая, знакомая ему боль. Боль, которую он видел в их последний разговор. Она сглотнула, и её пальцы с такой силой сжали древко скипетра, что оно, казалось, вот-вот треснет.       «Где ты был?»       Эти слова вырвались у неё шёпотом, но они прозвучали громче любого крика. В них была вся горечь, вся обида, все те ночи, что она провела, глядя на звёзды и думая о его спине, уходящей в свет Альвхейма.       «Где ты был, когда я падала?» — голос её окреп, в нём зазвенели стальные нотки ненависти, но ненависти отчаянной, рождённой от любви.       Тишина, повисшая между ними, была гуще смолы и звонче любого колокола. Слова «Где ты был, когда я падала?» вибрировали в воздухе, неумолимые, как приговор.       Бальдр не отвёл взгляда. Его протянутая рука не дрогнула.       «Я был там, где должен был быть, — голос его был тих, но каждая буква в нём была отлита из боли и правды. — Я закрывал брешь, которую твой уход оставил в защите Девяти Миров. Я сдерживал тьму, что рванулась к Асгарду, пока он был слеп и ранен. Я стоял на страже, сестра. Даже когда ты уже падала.»       В его глазах не было оправдания. Лишь испепеляющая ясность солдата, видевшего поле боя целиком. И в этой ясности было нечто, ранившее её больнее, чем любое обвинение.       Ярость, как зелёный огонь, вспыхнула в её взгляде.       «О, как это благородно! Как похвально! — её голос зазвенел, будто тысяча лезвий. — Весь Асгард в опасности, и Бальдр Светлый бросается на помощь! А одна-единственная чёрная овца?.. Её можно списать со счетов. Сбросить в бездну!»       Она рванулась вперёд, и скипетр в её руке вспыхнул ослепительным голубым смерчем. Энергия Тессеракта, дикая и необузданная, вырвалась наружу, несясь прямо в его грудь.       Бальдр не уклонился. Он не поднял щит. Он встретил удар с распахнутыми объятиями.       Слепящая молния ударила в него в упор, окутала его тело ореолом. Мостовая под его ногами вздыбилась и почернела. Люди закричали, закрывая лица. Но когда свет рассеялся, он стоял на том же месте. Неподвижный. Нетронутый. Его белый плащ медленно опадал, и лишь лёгкий дымок поднимался от его лат. Он вобрал удар, принял её ярость всей своей сущностью, и это не оставило на нём и царапины.       «Я не позволю тебе поразить меня, Локи, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Так же, как не позволил поразить себя твоему гневу тогда, на мосту. Ибо твой гнев — это боль. А я научился понимать боль.»       Она отшатнулась, глаза её расширились от неверия. Её могущество, дарованное Таносом, оказалось бесполезным против его безмятежного принятия.       И в этот миг небо раскололось. Не мягким сиянием, как при появлении Бальдра, а яростным рёвом и вспышкой молний. С небес, подобно падающей звезде, обрушился Тор. Мьёльнир в его руке грохотал, призывая бурю. Его лицо, искажённое яростью и горем, было обращено к Локи.       «ЛОКИ!» — проревел он, приземляясь между ней и Бальдром и поднимая молот. — «Всё кончено!»       Ситуация взорвалась. Солдаты, воспользовавшись паузой, открыли огонь. Тор занёс молот. И в этот миг Бальдр, наконец, сдвинулся с места.       Он не набросился на Локи. Он шагнул вперёд и встал перед Тором, спиной к сестре.       «Остановись, брат, — его голос прозвучал властно, перекрывая грохот. — Здесь не нужен твой молот.»       «Дорогу, Бальдр! — взревел Тор. — Она должна ответить за содеянное!»       «Она и так отвечает! — парировал Бальдр. — Каждой клеткой своего существа! Смотри!»       Тор последовал его взгляду. Локи стояла, опустив скипетр. Дрожь пробегала по её рукам. Она смотрела на спину Бальдра, заслонившую её от молота брата, и в её глазах бушевала война. Чужая воля Таноса требовала уничтожить их обоих, но воспоминание вонзалось в её разум, острое, как шип: он всегда вставал между ней и гневом Одина, между ней и насмешками двора. Всегда. Даже сейчас.       Этот миг нерешительности стал роковым. С неба, словно стальные ястребы, спикировали истребители Щ.И.Т.а. Прожекторы выхватили её из темноты. Граната с дымом разорвалась у её ног, и клубья едкого тумана поглотили её.       Когда дым рассеялся, её не было. Схвачена и пленена людьми Мидгарда.       Тор опустил молот, его ярость сменилась опустошением. Он повернулся к Бальдру.       «Что ты наделал? Она должна была предстать перед судом Асгарда!»       Бальдр медленно обернулся. Его лицо было бледным, но спокойным.       «Суд Асгарда уже состоялся, брат. И вынес ей приговор. Именно поэтому она сейчас здесь, с чужим оружием в руках, пытаясь сжечь этот мир, чтобы заглушить собственную боль.» Он посмотрел в небо, где исчезали огни кораблей Щ.И.Т.а. «Наш долг теперь — не судить. А спасти. И начнём мы с того, что не дадим ей сломаться окончательно в руках у этих людей.»       Он шагнул вперёд, и пространство вокруг него снова задрожало.       «Я иду за ней. Будешь ли ты мне помехой?»       Тор сжал рукоять Мьёльнира так, что пальцы побелели. В его глазах боролись долг, ярость и семья. И семья, пусть израненная и искалеченная, медленно брала верх.       «Я последую за тобой, брат, — глухо проговорил он. — Но знай… если она поднимет руку на невинных снова…»       «Тогда я буду первым, кто склонится перед правосудием твоего молота, — закончил за него Бальдр. — Но пока её душа в оковах, я буду сражаться за её свободу. Даже если ей самой эта свобода не нужна.»       И он исчез в сполохах телепортации, оставив Тора одного среди разгрома, с тяжёлым сердцем и тенью былой веры в то, что всё можно исправить грубой силой. Теперь он видел — некоторые раны требуют куда более тонкого прикосновения. Прикосновения света, не боящегося тьмы.       Глава 4. Диалог в стальной клетке       Летучий авианосец Щ.И.Т.а плыл в вышине, словно стальной левиафан, породивший стаю истребителей. В его чреве, в клетке, со всех сторон закованной в бронестекло и титан, царила неестественная тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции и мерным тиканьем каких-то скрытых приборов. Воздух был стерилен и холоден, пах озоном и сталью.       В центре этой прозрачной гробницы, на единственном стуле, сидела Локи. С неё сняли шлем и доспехи, оставив в тонкой, тёмной одежде, подчёркивавшей её хрупкость. Её руки были закованы в массивные магнитные брассы, но держалась она с видом королевы, снизошедшей до визита в кузницу. Её взгляд, пустой и отстранённый, был устремлён в стену, но не видел её. Она видела иные миры, иную боль.       Дверь в камеру с шипением отъехала. На пороге стоял Бальдр. Он снял плащ и остался в лёгких латах, его клинки остались снаружи. Он был безоружен. Он сделал шаг внутрь, и дверь закрылась за ним с глухим, финальным стуком.       Она не посмотрела на него.       «Пришёл насладиться зрелищем? — её голос был тихим, безжизненным. — Узреть поверженного зверя в клетке? Твоё право, победитель.»       «Я не побеждал тебя, Локи. Я пришёл поговорить.»       «О чём? — она наконец повернула голову, и в её зелёных глазах запёкся лёд. — О погоде? О морали? Или ты, как и они, — кивок в сторону невидимых наблюдателей, — хочешь выведать планы моего нового господина?»       Бальдр медленно подошёл и сел на пол напротив неё, скрестив ноги. Он опустился на её уровень, отказавшись от любого намёка на превосходство.       «Я хочу поговорить о снах, сестра.»       Этот неожиданный повод заставил её на мгновение сморщить лоб.       «О чём?»       «Мне снился сон в Альвхейме, — начал он, глядя куда-то сквозь неё, в прошлое. — Я шёл по пустынному берегу, где море было из чернил, а небо — из пепла. И на песке лежала разбитая маска. Твоя маска. И я пытался собрать её, но осколки впивались мне в руки. И я понял, что это не маска. Это твоё лицо.»       Она молчала, сжав губы.       «А тебе что снилось, Локи, пока ты летела в бездне?» — его голос был не громче шёпота.       Она отвернулась, но её плечи напряглись.       «Мне снилось, что я стою в Золотом Чертоге, и все смотрят на меня с любовью. А потом я подхожу к зеркалу, а в нём — никто. Пустота. И тогда все поворачиваются и уходят. Все. И ты… ты уходишь последним, не оглядываясь.»       Её голос дрогнул на последних словах, и она яростно сглотнула, ненавидя себя за эту слабость.       «Я не ушёл, — тихо сказал Бальдр. — Я иду к тебе. Сквозь твою ненависть, сквозь твои шипы, сквозь эту стальную клетку и ту, что ты выстроила в своей душе.»       «Прекрати! — она рванулась к нему, но брассы и невидимое силовое поле удержали её на месте. Её голос сорвался, в нём зазвенели слёзы и ярость. — Прекрати говорить эти… эти сладкие слова! Ты не знаешь, что они со мной сделали! Ты не знаешь, что он со мной сделал!»       «Танос, — произнёс Бальдр, и это имя прозвучало в камере как приговор. — Он показал тебе правду. Но не всю. Он показал тебе боль, но скрыл причину. Он показал тебе предательство, но умолчал о любви, что была до него.»       «Любви? — она истерически рассмеялась. — Какая любовь? Любовь, что держала меня про запас, как разменную монету? Любовь, что предпочла грубую силу моему уму?»       «Моя, — односложно бросил Бальдр. — Моя любовь. Которая видела в тебе не наследницу, не принцессу, не орудие и не чудовище. Которая видела тебя. Бурую, неудобную, язвительную, бесконечно ранимую и самую блестящую из нас всех.»       Он помолчал, давая ей впитать его слова.       «Он сломал тебя, потому что ты была сильнее всех нас. Потому что твой ум, твоя магия, твоя способность меняться — это сила, перед которой меркнет даже Мьёльнир. И он это понял. Он не мог уничтожить эту силу, поэтому он её… извратил. Направил на саморазрушение.»       Локи замерла, её грудь тяжело вздымалась. Слёзы, наконец, вырвались наружу, беззвучные, обжигающие. Они текли по её щекам, оставляя следы на идеальной маске безразличия.       «Он… он говорил со мной, — прошептала она, и её голос стал детским, потерянным. — Говорил, пока я не перестала понимать, где его мысли, а где мои. Он говорил, что я ничего не стою. Что меня бросили. И я… я начала в это верить.»       «Это ложь, — Бальдр поднялся с пола и встал перед ней на колени, не касаясь силового поля. Его глаза сияли в полумраке камеры. — Ты стоишь больше, чем все троны всех Девяти Миров вместе взятых. И я докажу это тебе. Я буду говорить с тобой, пока твой собственный голос не заглушит его шёпот в твоей голове. Я буду стоять здесь, пока ты не вспомнишь, кто ты.»       Она смотрела на него, на его лицо, озарённое внутренним светом, на котором отражались её собственные слёзы. И впервые за долгое время стена вокруг её сердца дала трещину. Не широкую, не глубокую, но достаточную, чтобы сквозь неё пробился луч чужого, почти забытого чувства — надежды.       «Это будет долгий разговор, брат, — её голос был сорванным шёпотом.»       «У нас впереди вечность, сестра, — тихо ответил он. — И я никуда не тороплюсь.»

***

Песнь о Сердце, что помнит Свет

Пусть смолкнут мечи, умолкнут напевы,

И шторм утихает в бездонной пучине.

Теперь моя песнь — не о славе и гневе,

А о двух половинках на ржавой цепи.

О Локи, чей ум был острее любого клинка,

Кто менял свои лики, как перчатки, играя,

В ком злоба кипела, как адский рассол,

Таила в себе боль, о ней не знавая.

О Бальдре, чей свет был так ярок и чист,

Что сам Один сына от трона отринул.

Они были вместе, но каждый — один,

Что краски свои на одном холсте рисуют.

И вот он, пришёл. Не с мечом и укором,

А с тихой печалью в ладонях раскрытых.

И встал пред её оскорблённым позором,

Как щит, отражающий выстрелы ядовитых.

«Сестра», — говорит он. И в этом двухслоге —

Весь Асгард, их детство, их ссоры, их смех.

И Локи, что мнит себя новой владычицей,

Вдруг чувствует, как подкосилась вся спесь.

И видит она не врага, не судью,

А того, кто всегда за спиной её стоял.

Кто в битвах незримых, в дворцовой толчее

Её от беды и от злобы скрывал.

И дрогнула в сердце, в самом его троне,

Та стена, что из лжи и отчаянья сплетена.

Росинка, что капнула в душу с его ладони,

Жестокий лёд гнева растопить была суждена.

И шепчет она, уязвима, гола:

«Зачем ты пришёл? Я ведь выбрала тьму…»

А он отвечает: «Я помню у колонн зала

Ту девочку с взглядом, полёгшим ко дну.»

И нету в них брата и сестры отныне,

Их связь — за гранью родства и земли.

Он — свет, что стремится проникнуть в святыни,

Она — та святыня, что свет не прожгли.

Любовь ли это? Не скажу в этой песне.

Пусть скажут боги, что видят насквозь.

Но факел, что светит в кромешной завесе,

Не спросит, за что его пламя несёт.

Так пусть же продлится их странная сага —

Без правил, без клятв, без надежд и без дна.

И пусть её пишет сама мирозданье

Рукой милосердной и беспощадной сполна.

И я, скальд угрюмый, сложу свои руны,

Уйду я во мрак, им дорогу храня.

Ибо нету на свете сильнее перуна

Любви, что родилась из праха огня.