Глава 1. Ярхэй

      Верный гнедой Вихрь летел по степи мерно, легко, четко: тогу-тог, тогу-тог, тогу-тог! Ярхэй привычно слился с ним, пригнулся, крепко обхватывая коленями расходящиеся на вдохах поджарые бока. Прищурил уцелевший глаз на пыльном ветру, что омывал лицо щедро, неистово, соревнуясь в их скачке. Но конь все еще на шаг опережал любые бури и выносил Ярхэя из всякой пучины живым. Однако сейчас о небытие не думалось. Пусть повременит назойливая смерть, пусть вовсе отстанет на день пути. Не все дела еще сделаны, не все вопросы улажены. Их ждал важный поход ценою в три жизни. И не отданные обеты.       Ярхэй издалека завидел смазанные столбы дыма, что вились кудрями над временным лагерем, и натянул слегка поводья. Вихрь чутко откликнулся на приказ и постепенно сменил бодрящий галоп на стихающую рысь. Не набегался, все еще всхрапывает недовольно, мчал бы так до самого заката, не зная устали. Ярхэй и сам проветрил мысли не до конца, но отряд ждал своего предводителя. Ищейки принесли нынче вести невеселые, дурные, тревожные. Завтра — дальше в путь до далекого Брезея, благо полдороги уже одолели. Да и коль разведчики из вылазки возвратились, пора наутро выступать.       Россыпь походных шатров стояла широко, грамотно — врагу не подойти незаметно. Да и кто отважится пересекать предзимнюю, бескрайнюю степь? Но отчего в лагере суета? Что еще стряслось? У главного костра сразу пятеро воинов и чужой, пришлый пегий конь отдельно от своих, чтобы не ярились на незнакомца. Ярхэй остановился у крайнего шатра и, легко спрыгнув из седла наземь, зацепил поводья за перекладину. Потом расседлает Вихря. Бурая пыль так и заклубилась от его обшитых кожей штанов, от рубахи, перетянутой широким, двойным кушаком. Даже ладони нечем обтереть — и те грязны от долгой скачки. Но не до того сейчас. Решительной поступью Ярхэй направился к костру, скидывая с плеча за спину одну из двух кос, выплетенных раздельно под высоко схваченным, все еще черным хвостом на затылке.       — Что здесь? — окликнул он требовательно товарищей, спорящих о чем-то жарко и истово, и оттеснил их друг от друга.       Те послушно расступились, умолкли, и лишь старший в отряде Джахири не склонил серебрящуюся голову, а прямо посмотрел на пришедшего и принял из его рук сдернутый с плеча тугой лук.       — Ярхэй, гости у нас. Не самые жданные. Оттуда, из Брезея.       Ярхэй нахмурился, пальцы сами сжались в кулаки, но усилием воли он выдохнул медленно и спросил рассудительно:       — Гонец? Посланец? Лазутчик?       — Девица, — нехотя отозвался Джахири, чураясь неоднозначных новостей, и указал кивком на главный шатер. — Отвели к тебе, предводитель. Говорить будешь, или мне сперва?       Ярхэй недобро сощурил глаз и придирчиво посмотрел на свой шатер. Далекий край Брезей, раскинувший рощи и леса по холмам да лугам, некогда приютил и прогнал его — молодого, неоперенного, бескосого изгнанника, заплутавшего по неверной тропе и понадеявшегося на пристанище. Только вот до сих пор Ярхэей не ведал, во благо ли случились те события, или по его ошибке, когда не услышал он предостережение звезд, не распознал истинную речь Судьбы, так часто шепчущей устами Тьмы. Но весен не вернуть, как и своих поступков, только действовать отныне с умом и осторожностью.       Ибо Брезей, доселе не напоминавший о давнем повязавшем его обряде, вынуждал идти к его стенам дружественным походом, а не справедливой карой, словно ронстэдцы были безрогими косулями, а не воинами мощного, гордого и достойного поселения отдаленных гор. Уже трое из его воинов — гонцов с миром — захвачены в плен правителем Брезея. И ни условий, ни откупа, ни переговоров! Посему и выступил с походом Ярхэй разобраться, а заодно и выяснить, как избавиться, как разорвать тяготившее его обещание, данное при обряде.       Но девица?! Что забыла она в безмолвной пыльной степи, лежащей просторно и уныло между березовым Брезеем и горным Ронстэдом? Подосланка? Приманка? Или сама изгнанница?       — Я поговорю, — заключил Ярхэй, отослав жестом товарищей по своим местам, и зашагал к главному шатру.       Прежде чем откинуть плотный войлочный полог, рука нащупала за кушаком короткий охотничий кинжал. На месте, как и всегда. Даже девицы бывают коварны и хитры, как ядовитые скальные змеи. Уж ему ли не знать, перевидал всяких. И даже тех, что сладкими песнями да сахарными ласками пытались заполучить себе в суженые правителя Ронстэда. Да все без толку, обещания отданы давным-давно.       Внутри царил привычный сумрак, рассеянный угасающим светом из дымоходного отверстия по центру. Но костров не разжигали по шатрам, ночи еще стояли теплые, по-степному благосклонные. Домой обернуться успеют до стылых морозов. Но и в полумраке глаз четко выцепил чужой силуэт, стоящий в глубине, у единственного предмета убранства — хозяйской лежанки под овечьей шкурой. Девица оказалась щуплой, тонкой как ивовый побег по весне, но одетой добротно и по-походному. Штаны да кожаные ботинки, коих так пошитыми — короткими и мягкими — ронстэдцы не носили. Подбитая жидким мехом не то зайца, не то куницы куртка, целомудренно укрывающая ее бедра. И закрученные узлом пшеничные волосы, не прикрытые ни башлыком, ни на худой конец косынкой. Странные эти брезейцы. Куда в таком виде по степи к новой зиме? Померзнет, если не улетит вслед за коварными ветрами ближе к взгорьям. Что в ней весу, баран и то надежнее на земле устоит.       Девица повернулась на приход Ярхэя и настороженно замерла, не успев даже оглядеть его, а сразу прилипнув взглядом к лицу. Он криво усмехнулся и сурово свел брови. Не пристало иноземке внешний вид предводителя осуждать. Но она даже не дрогнула, и в ней не мелькнуло ни тени отторжения или сочувствия. Лишь легкий страх, как у всполошенной пичужки перед навострившейся лисицей. И то верно: Ярхэй такую одолел бы не глядя, на коротком выдохе, сойдись они врагами на тропе.       — С чем пожаловала, иноземка? — прямо спросил он ронстэдским говором, стоя в нескольких шагах от нее и скрестив руки на широкой груди.       Поймет ли его? Или придется переходить на ее язык, который давно уж выучил, готовясь однажды вернуться в Брезей? Светлые девичьи глаза моргнули, словно потревоженные ветрами горные первоцветы, и она неожиданно ответила на его же говоре, хоть и немного неуверенно:       — Мне сказали, в вашем лагере предводителя звать Ярхэем. С ним и стану говорить.       — Говори, — разрешил он кивком и указал одним взглядом на лежанку. — Сядь сперва. Стоя внятные беседы не ведутся.       Девица замялась, но перечить хозяину лагеря не посмела. Осторожно опустилась на край, едва ли примяв густые бараньи завитки на шкуре. Ярхэй одобрительно хмыкнул и сел на плетеный коврик, расстеленный поверх земли от входа до постели. Подогнул под себя ноги, как делали все воины Ронстэда на отдыхе, расправил плечи и показательно сложил ладони на коленях. Пока он благосклонен, но и кинжал выхватить всяко успеет.       — Я Уэль из Брезея, — начала девица без лишних проволочек. — Твои люди остановили моего коня, сказали, дальше нельзя.       Ярхэй фыркнул тихо и насмешливо, щуря глаз.       — Звать тебя чудно, иноземка. Так наши ветра завывают в холодных ущельях — уээл-ла! Уээл-ла! Ты дочь ветров?       Смутилась, сбилась с боевого настроя, но и возражать не решается, и соглашаться не желает.       — Я дочь своего рода. И я здесь с миром.       — Брезей отныне не несет нам мира, — строго оборвал ее Ярхэй, снова хмурясь и сердясь. — Вы пленили наших воинов, пошедших на переговоры, без объяснений!       — Не я их пленяла, — посмела горячо оправдаться девица. — И я не ведаю причины. Но это, верно, недоразумение. С Ронстэдом мы в дружбе, между нами нет ссор или войны.       — Знаю, — Ярхэй скривился, чувствуя привычную боль под ребрами от одного воспоминания о Брезее и обряде, что удерживал эти поселения в мире вот уже столько весен. — Ты пожаловала сюда сообщить мне очевидное?       Уэль вскинула голову, глаза заблестели вызовом, какой бурлит у молодых юнцов перед горячей дракой. Вот новости! Неужто дерзить посмеет?       — Я ехала не к тебе, предводитель. Мой путь лежал в Ронстэд, к его правителю Янарджи Кохэйдро. У меня к нему один важный разговор есть. А меня твои люди задержали. Сказали, нельзя мне одной к правителю заявляться, не примет.       Ярхэй не вытерпел и рассмеялся — хрипло, почти беззвучно, жмуря глаз и потешаясь над девицей от души. Дурное создание! Кохэйдро, может, и принял бы, смотря с какими вестями пожаловал иноземный путник. Да только вот одной пересекать степную пустынь? Где и верхом-то дней десять ходу, если осенние ветра не опутают, не заметут легкие бурой пылью, заставляя кашлять мучительно, кроваво. Кто надоумил ее на этот путь?!       — Уэль-ла, — отсмеявшись, придирчиво посмотрел на нее Ярхэй, — мои люди верно тебя остановили. В степи ты сгинешь, кости одни и останутся на радость воронью и шакалам. Что у тебя к правителю?       Девица странно отодвинулась подальше, словно он уже сажал ее на пегого коня в путь-дорогу до Брезея, и сжала в упрямстве подол куртки.       — К правителю у меня личный разговор. Только ему и могу сказать!       — Говори, — снова разрешил Ярхэй, кивая с одобрением и приготовившись слушать.       Но Уэль нежданно замотала головой, не желая подчиняться.       — Не для твоих это ушей, предводитель, — смелые слова упорхнули к потолку и вылетели из шатра крылатыми мышами. — Покажи, как добраться до Ронстэда, и отпусти.       Ярхэй на такое медленно поднялся на ноги, возвышаясь над оставшейся сидеть девицей недобро, уверенно, сердито. Сказала так, словно он подмастерьем служил у затрапезного кузнеца, словно нечистоты за свиньями выгребал на скотном дворе, а не слыл воином отважным, несокрушимым, справедливым. Знает ли она вообще, с кем разговаривает? И отчего не поняла, как должно, его слова?       — В таком случае я не пущу тебя к Кохэйдро! — сурово отрезал Ярхэй, готовый выгнать девицу из лагеря тотчас же за неразумие. — И в степь не пущу. Я Ронстэд защищаю. А ты таишься. Возвращайся домой и не суйся в наши края, коли нет духу сказать правду! Сюда доскакала и обратно доскачешь.       Уэль тоже встала, хоть и продолжала смотреть на него маленьким зверьком — прихлопни, мокрого места не останется.       — Не серчай, Ярхэй, — миролюбиво протянула Уэль, будто те самые ветра проскользили по холодным скалам. — Я с добром пришла к тебе и к Кохэйдро с не меньшим добром еду. Не думаешь же ты, что я коварство в состоянии совершить против правителя далекого и сильного поселения? Я всего-то дочь народа землепашцев и коневодов.       Ярхэй склонил голову набок, чтобы здоровый глаз лучше видел ее лицо. Ишь какова смелость! И не побоялась же возразить, будучи в лагере кочующих нынче воинов, кои могли бы и дурное сотворить, не находись под его строгим началом. Правду ли говорила или искусно лгала?       — Думать о тебе я могу всякое, — пренебрежительно бросил Ярхэй, скрещивая руки. — Но знаешь ли ты, к кому путь держишь? Что тебе известно о Янарджи Кохэйдро?       Притворяется, что не ведает правды, иль не поняла его прямых слов? А вроде ж не глупая куропатка, смотрит осмысленно, уверенно.       — Мне так и не довелось увидеть правителя Ронстэда, — отчего-то тоскливо вздохнула Уэль и отвела задумчивый взгляд сквозь войлочные пологи шатра. — Но о Янарджи говорят, что он достойный, храбрый воин, что правит справедливо, хоть и горяч, и не идет войной на тех, кто ему не угрожает.       Ярхэй красноречиво развел руки в стороны, готовый подтвердить услышанную правду. Но внезапно Уэль несмело и тихо добавила:       — А еще говорят, что он мрачен и некрасив, как искалеченный молниями дуб.       Ехидная усмешка тронула губы Ярхэя. Таких эпитетов о правителе он не слыхал, хотя и с ними спорить бы не взялся. Но отчего эта девица так яро упрямится?       — Перед тобою разве не тот, кого ты описала? — прямо спросил он, расправляя и так широкие и крепкие плечи и сверкая здоровым глазом.       — Не ведаю про тебя как воина, — честно призналась Уэль, — хоть и вижу в тебе благородную, достойную кровь, Ярхэй. Но не ты правитель Ронстэда, не пытайся заморочить меня подобно обманчивым напевам кукушек. Потому что ты слишком… красив.       Так бьют исподтишка нерадивые, но ушлые ученики воинов: не больно, неумело, но непременно куда не надо — то на пятку наступят, то за мизинец дернут. И всякий раз не то досадно, не то смешно. А тут еще потешнее, да так, что едва от улыбки удержался, ибо не пристало над собою шутить. Ярхэя красивым если и звали, то пока оба глаза целы были, пока кривой шрам не рассек висок напополам, да ежели в его покои девица какая приходила и медом в уши похвальбы лила, лишь бы приласкал, лишь бы пригрел до утра горячей южной кровью. И ценили его вовсе не за черные косы, не за стать и не за правильные черты лица, с которого местные ваятели порывались высечь на скалах портреты. А за опыт, выдержку, рассудительность и непоколебимую верность слову.       Но эта брезейка заявила поистине чудное. Неужто и она плести льстивые узоры обучена? Может, ее подослали в Ронстэд оморочить правителя, а следом движется тихое войско? Может, она как раз ведает, за что пленили его воинов, да хитро умалчивает? Обряд не нарушался, уж Ярхэю ли не знать. Брезейцам нечего ему предъявить. Что ж… Рано или поздно все вскрывается, даже самый подлый обман. А терпеливо ждать он умеет.       — Раз ты не пожелала рассказать все мне, — заключил Ярхэй холодно, для пущей верности надвинувшись на девицу, — в Ронстэде делать тебе тем более нечего. Янарджи не станет разговаривать с теми, кто упрямится и кому неправда взор цветочным дурманом застилает. Я водворю тебя обратно в Брезей, собственными руками втолкну в главные врата. А заодно уверюсь, что не шла ты со злым умыслом к ронстэдцам.       Уэль горестно вздохнула и вопросительно уставилась на Ярхэя, словно услышала нечто непоправимое.       — Ты… берешь меня в плен?..       На такое Ярхэй презрительно фыркнул и подхватил с края лежанки свой теплый плащ на меху.       — Я оберегаю Ронстэд от пришлых. А тебя — от острых шакальих клыков. Еще благодарить будешь Ярхэя. Спать останешься здесь же. В Брезей выходим завтра с рассветом. Я все тебе сказал. Один неверный шаг, и полетит дух Уэль по миру Теней стылым ветром. У меня рука меткая.       И не дожидаясь ни ответа, ни кивка, Ярхэй развернулся и покинул шатер, запахивая за спиной полог. Переночует сегодня у Джахири, а то и вовсе у кострища, завернувшись в меховой плащ. Не спускать глаз с этой Уэль! Слишком много мутных воспоминаний принес и незавершенный пока поход в Брезей, и эта девица.