Глава 2. Янарджи

      Ярхэй гнал вперед Вихря бодро, уверенно, нещадно. Конь слушался беспрекословно, мчал крутым галопом по степи, вздымая за собой яростные круговерти бездушной пыли. Но и он выдыхался. Сбавлял шаг, дышал тяжко, измученно, надрывно. И Ярхэй останавливал отряд на привалы. Шатров больше не ставили, навьючив несколько лошадей войлочными накидками да шкурами. Только валились наземь уставшие, изможденные гонкой, припадали иссохшими губами к кожаным бурдюкам с водой. Пару раз свернули к жалким ручьям напоить и животных — для них воды не увезти, не напастись.       Старший по отряду Джахири подходил к предводителю, вопрошал: отчего так гоним, куда спешим? Провизии хватит на пятидневный переход с избытком, холода не лижут пятки, врагов по степи не бродит. Воины хоть и в плену, но в здравии. Но Ярхэй лишь сверкал глазом недобро и упрямо отшвыривал с груди растрепавшиеся в скачке косы. Расчесать бы, выплести, как положено, да на душе сумбур и вьюги.       К закату разместились на ночлег под открытым небом. Настелили шкур на землю, развели костер из чего попалось, распределили бастурмы да изжарили лепешек на нагретых в костре камнях. Девица стойко продержалась весь перегон, скакала вместе со всеми в центре отряда — где было указано, чтобы на виду была. Конь ее пегий оказался покладистым да резвым, а сама Уэль — неплохой наездницей, словно в Брезее вовсе не земледелием занималась, а как раз с табуном возилась сызмальства. Но ужин едва поклевала пичужкой и уснула, как только упала на предложенный настил поодаль от мужчин.       Ярхэй проследил за ней въедливым взглядом и передвинулся ближе к огню. Прохлада ночи кусала непокрытую плащом спину, а жар от костра горячил лицо и протянутые к нему ладони. Ярхэй любил сидеть вот так — на границе стыли и света — да смотреть на живое и смертельное одновременно пламя, очищая мысли и тело от прожитого за день. Но сегодня мутные мысли только и знали, что кружили по душе подобно назойливому воронью над полем битвы.       Джахири тяжело опустился рядом и передал предводителю флягу с травяным настоем.       — Выпей, чтобы не ныло. Знаю же, что разболелся твой бок от такой скачки.       Ярхэй молча взял флягу из рук товарища и залпом осушил ее. К чему спорить с очевидным? Давняя рана и по сей день скулила внутри заунывным шакалом.       — Что гложет тебя, предводитель? — вновь обратился к нему Джахири, потирая порядком облысевшую макушку под стянутыми в простой хвост почти белыми волосами.       Ярхэй брезгливо кивнул в сторону неприметно завернувшейся в накидку иноземки, которую, не знай, что она спит на краю лагеря, и не разглядеть.       — Не могу разгадать, что она задумала, — мрачно бросил он старшему. — Что за вести нам несла. Не подосланка ли. И отчего так тихо себя ведет весь день. Слова поперек не сказала, хоть поначалу и упрямилась, рвалась до Ронстэда. Значит, не так уж и надобен ей правитель!       — Досадно, что не признала? — по-доброму усмехнулся Джахири, собрав в уголках глаз мудрую паутину морщин, окрасившихся отблесками пламени в раскаленную медь.       Ярхэй слегка тряхнул головой и фыркнул тихо, с пренебрежением.       — Признать может тот, кто своими глазами меня видел. Она не видела, откуда ей знать. Да и кровь у меня не горская, а южная, далекая. Но досадно иное: она не поверила моим словам! И не глупа с лица, а вняла самообману от моей внешности, а не произнесенному мной же!       — Молва о правителе Ронстэда, значит, неверная ходит, раз ты для девиц привлекателен, — вновь улыбнулся Джахири, но как-то опечаленно, задумчиво, и уставился на стихающий к ночевке, уже ненужный костер. — Да только весны быстро бегут, не успеешь опомниться, уже вместо вороного пера в волосах первый снег промелькнет. Так и не оставишь Ронстэду достойных наследников.       Кровь Ярхэя привычно вскипела, как студеная вода, выплеснутая на истомленные под палящим солнцем скалы. Ему ли не знать о долге перед поселением, которое он сам же собрал по камням, сплотил, вызвался вести за собой, защищать, оберегать и не позволять сломить ни голодными временами, ни пришлыми войсками. И ему ли не знать, что в Брезей его гнал не только гнев за пленение товарищей, но и желание сбросить с плеч гнет данных обещаний.       Ярхэй долго не отвечал, угрюмо опустив голову и прикрыв снова глаз. Воспоминания вились по сознанию больше суток подобно злой, поганой мошкаре, не дающей продыху. Или мучиться в тщетной борьбе, или уступить им. Но Ярхэй уступать не привык. Не для этого прошел долгий и изнурительный путь от безродного изгнанника до того, кем стал. Голову надо в ясности и холоде держать, а посему в последний раз окунуться в омут былого да понять, что он сделал не так.       — Клянусь Тьмой, — пробормотал он сквозь зубы, — из Брезея мы выступим с освобожденными воинами! А сам я навсегда разорву данный обет. Не тревожься, Джахири, моих весен еще хватит с лихвой, чтобы поставить на ноги достойного приемника. А теперь… принеси мне гребень, сделай милость. Нынче особенно тошно. Надобно подумать.       Старший мужчина вздохнул и поднялся на ноги.       Расплетались косы у Ярхэя неохотно, норовили спутаться тотчас же на рваном ветру, катающим по степи сухие пучки мертвого ковыля. Хвост и тот распустился быстрее, едва Ярхэй сорвал с него кожаный шнурок. Все еще густая, смоляная грива волос укрыла плечи непослушной копной, и он взялся за костяной гребень, принимаясь расчесывать каждую прядь. Аххо, аххо — шелестел гребень. Тише, тише — шептало сознание. Пульс становился ровным, мерным, не мешал мыслям течь, чтобы вытекли без остатка. Чо-чонг, чо-чонг — под четкий ритм сердца и медленные движения по волосам Ярхэй смог отрешиться от мира.       Брезей он помнил, несмотря на минувшие десять весен. Словно проезжал там вчера, а ведь то была иная жизнь, иной Ярхэй. Его самого тогда и не узнать — он был простым оборванным юнцом, изгнанным из далекого, приморского поселения жгучих, жарких краев — плодородных, сытых и жестоких. Шеларду — память еще откликалась на это чуждое название, некогда бывшее домом. Но нет больше ни Шеларду, ни того Янарджи — худого, проворного, извечно смуглого дочерна под пылающим светилом. Всего-то и умел — охотиться да выживать. Зоркие глаза цвета сохнущих в зените агав и крепкие, жилистые руки — верные ему помощники, друзья, защитники. Как мог, так и существовал, пока не грянул в его крае суровый голод. И пока беспощадный правитель не выгнал из Шеларду всех, кого счел бесполезным и ничтожным нахлебником.       Судьба хладнокровна, она не терпит несправедливость, зовет в помощницы свою оборотную сестру. Оставшиеся счастливчики тоже повымерли в те годы, Тьме нет разницы, чей дух забирать, ей всякий сгодится. Голод не пощадил ни одну семью — что при достатке, что в нищете. Но Янарджи, как и многих других, изгнали из собственного дома и края в числе первых. Одним знойным днем вышвырнули за черту поселения, скрестили перед его носом мечи, не дозволяя вернуться. Куда было податься упрямому юноше, в чьем кармане лежал один лишь нож, да болтался на перепачканной шее родительский медальон для обряда породнения, который чудом удалось не потерять?       Далекий и незнакомый доселе Брезей встретил Янарджи спустя много лун скитаний. Он обзавелся шкурой старого шакала, кого смог одолеть, едва не погибнув, хмурой складкой меж бровей и спутанной копной черных волос, которые более не обрезал, как было принято дома. Да и дома больше не существовало. Янарджи, завидев стены большого и ладного поселения, увитого кружевом берез, подпертого пашнями и омытого берегами полноводной реки, выдохнул утомленно и вопросил Судьбу: а не станет ли сей дивный край ему пристанищем? Не примут ли его, наконец, под добротную крышу? Ведь умел и зверя выследить, и шкуру выделать, и любой тяжелой работы не боялся. И так сладко тянуло от поселения теплом растопленных бревенчатых домов, сохнущими после сбора урожая полями, хрусткими хлебами, выпеченными к ночи, и знакомым ему конским потом да навозом. А значит, и крепкие руки пригодятся в благодатном, богатом краю. И пучок соломы отыщется под голову положить спустя столько долгих лун под открытым дождям и ветрам небом.       Янарджи подумал заночевать в ближайшей роще, доесть остатки зажаренного пару дней назад зайца, а с рассветом уж идти в Брезей, искать пристанище и работу. Но то ли Судьба вмешалась, то ли Тьма, да только не добрался он до рощи. Уши чутко уловили далекий еще топот и человеческие стоны. Где-то мчал конь: разгоряченный, нервный, перепуганный, меняющий рысь на беспорядочный ход, одно направление на другое. Не шел, ведомый уверенной рукой всадника, не стремился сам к родному табуну или в знакомое стойло. А метался, объятый страхом. Подстегиваемый человеческими вскриками — недовольными, отчаянными, болезненными.       Янарджи пошел на звуки через луг, и в отсветах закатившегося за грань земли солнца различил пыльную дорогу и прущего прямо на него коня. А сбоку цеплялся тщетно за седло какой-то мужчина, не имея сил ни взобраться обратно на спину животному, ни выпутаться из стремени, оплетшего его ногу коварно, хитро, туго. Так и боролся с приключившимся, клоня коня на бок, заставляя его еще пуще тревожиться, желать сбросить с себя непривычную ношу.       Янарджи швырнул наземь котомку и самодельный лук и ринулся навстречу. Если мужчина не вскарабкается, то быть беде! Тьма словно услышала эту прокатившуюся громом мысль и разжала слабеющие руки всаднику. Еще миг, и тот под шальной всхрап коня свесился до земли, все еще ухваченный стременем за ногу, ударился бессильно плечами да головой. Его стон боли смешался с ржанием, и конь в безумии поволок его прочь, прямо по пыльной дороге, не замечая Янарджи и сверкая белками распахнутых глаз.       Тело откликнулось само, созвучно следуя приказам сознания или инстинктов — Янарджи некогда было разбирать. Он бросился навстречу коню, наперерез, дотянуться в хитром прыжке до ошалевшей морды, ухватить рукой поводья да зажать их намертво. И не позволить поволочь вперед и себя, перебороть ход животного, кратким окриком и твердой хваткой подчинить его себе, заставить нехотя, испуганно остановиться, поднимая сухую пыль нервными копытами. Сил хватило, Янарджи одолел коня, удержал, настойчиво прижал ладонь к горячему лбу поверх встрепанных прядей гривы и призвал к спокойствию. И лишь конские ноздри с шипением раздувались вслед за лоснящимися боками и из глотки рвалось стихающее ржание. А потом Янарджи полоснул верным ножом по запутанному стремени, и освобожденный наконец и израненный мужчина со стоном откатился от животного, боясь быть нечаянно затоптанным. Подняться не мог, только дышал тяжело и мучительно, уткнувшись лицом в землю.       — Живой же, — хмуро подтвердил Янарджи, склоняясь над путником и оглядывая его немолодую, скрюченную фигуру.       Тот с трудом перевернулся на спину, не сдержав болезненного хрипа, и уставился на спасителя с ожиданием. А понял ли? Янарджи с досадой на себя ругнулся под нос: кто здесь знал в этих краях его чужестранный южный говор? Так далеко ноги не уводили его ни разу в жизни от родных земель. Можно было, наверное, и до окраины мира добраться, да только тропы все не кончались. И в Брезее наверняка говорили по-своему. Янарджи сдвинул брови и протянул пострадавшему руку раскрытой ладонью кверху, предлагая помощь. Мужчина пробормотал что-то непонятное, болезненное и вроде бы благодарное и с превеликим трудом и поддержкой поднялся с земли, тотчас же пошатываясь и рефлекторно хватаясь для упора за седло.       Конь вновь испуганно заржал, и Янарджи пришлось шикнуть на обоих, а не то все повторится заново, и грош цена его стараниям.       Мужчина оказался приземистым, зрелым, с лицом обветренным, но светлым, не чета шелардской смуглости. Да и волосы его, непривычно длинные, ниже плеч, пестрели цветом жухлого сена, что забыли на пашне под горячим солнцем. А вот одет был добротно, богато, ворот и рукава его кафтана расшивали чьи-то тонкие пальцы долго, кропотливо, с любовью. Янарджи даже мать не расшивала одёжу, пока жива была. Всегда говорила: носи то, что согреет стылой ночью и остудит в пекло, а лишнего не бери. Он и не брал, порой занашивая портки да рубахи до дыр.       Мужчина меж тем ощупал себя, сдавленно застонал, стоило ему на ногу переступить, которую стремя коварно обмотало, и утер с виска сочащуюся кровь — знатно его конь повозил, счастье, что не по камням, а по мягкой тропьей земле. И снова что-то произнес, явно вопрошая и глядя пристально удивительно дымчатыми глазами.       — Не понимаю я тебя, — хмуро мотнул головой Янарджи. — Я из… Шеларду.       Дымка заклубилась изумлением, и мужчина перехватил внезапно его запястье перепачканной в пыли ладонью.       — Шеларду… — взволнованно воскликнул он. — Я говорю немного. Знаю край Шеларду. Бывал там давно. Как ты, молодым. И благодарю тебя за спасение. Я Мираль из Брезея. А ты?       — Янарджи, — кивком представился он. — Нет больше никакого Шеларду для меня. В нашем крае страшный голод. А здесь у вас хорошо, сытно. Давай доведу, ты с такой ногой к утру доковыляешь, а конь твой до сих пор напуган, не пустит к себе на спину никого. Скинет да затопчет. Идем.       И Янарджи взялся за поводья и протянул Миралю свободную руку. Тот понял едва ли часть слов, но удрученно закивал — сам осознавал, что без помощи никуда. И оперся на Янарджи. Так и поплелись в сторону поселения: медленно, молча, но с надеждой. Один мечтал о крыше родного дома, о притупляющем боль отваре, о заботливых руках той, кто и ворот разошьет, и раны промоет, и сытным ужином накормит. А Янарджи мечтал о добром друге, кто подскажет, какая нынче работа требовалась в Брезее. Кто ж знал, что Судьба иногда пересказывает подслушанные мечты Тьме, и вместе они встряхивают мир, как пыльный подол платья, и все летит кувырком.