Глава 12. Ронстэд

      Туман был хорошим конем: молодым, но спокойным, задумчивым, видавшим всего-то пять весен. Оставь такого пастись на вольном выгуле огороженного склона, и он заберется на самый верх и простоит там часами, пощипывая первую свежую траву, глядя вдаль и тряся лениво короткой серой гривой. Но стоило Ярхэю позвать, присвистнув и выкрикнув его кличку, как Туман послушно разворачивался и степенной рысью мчал к нему — фыркнуть тихо и ткнуться темной мордой в раскрытую ладонь.       Он никогда не бил нетерпеливо копытом, как Вихрь, требуя хорошей скачки по кривой дороге за стенами Ронстэда, не ржал в ответ, завидя хозяина, не кланялся головой недовольно, идя под седоком и почувствовав слишком свободные поводья. Туман не знал так же хорошо Ярхэя, все еще привыкал к нему, прислушивался к ровному чо-чонг его сердца. Но вскоре и их ритмы зазвучат в унисон, надо лишь терпеливо дождаться. Вихрю не отбить копытом больше ни одного тогу-тог, кроме как в памяти правителя. Спасибо верному коню за все дороги, по которым вывез.       Ярхэй зашел за загородку, все еще тяжело припадая на левую ногу, но подзывать Тумана не стал. Вон он, как и всегда, стоит на верхнем краю загона и смотрит на горы, шевеля ушами. Весна нынче пришла поздняя, заплутавшая, трудная. Зима отступала нехотя, завывала заунывными воплями по ущельям, рыдала до последнего мокрыми снегами, гнала прочь новую весну, не желала впускать солнце в горный край, не давала согреться даже у трескучего очага.       Но весна не спрашивает зиму, она, пускай и запоздало, всегда приходит в любой край, жди не жди. Вот и теперь она расчистила низкие небеса, прогнала вон сырь и холод, вдохнула жизнь в новые побеги на деревьях, вернула щебет птицам. И возвратила правителя своему поселению. Всего одна луна минула, как сам Ярхэй шагнул неровной поступью за каменные стены Ронстэда под радостные выкрики своего народа и скупые улыбки встречавших его товарищей. Все, теперь он дома, где ждали его заботы и хлопоты о собственном крае и людях.       Теплый нынче ветер трепал шаловливо его черный хвост волос, скидывал тугие косы на грудь, норовил выдернуть из широко развязанного ворота плотной рубахи и распахнутого жилета обе цепочки, запутать их, переплести да заставить глухо звякнуть медальоны, что все еще висели на шее неразлучной парой. Его родовой, с турьими рогами, который так и не довелось увидеть еще раз на шее отца по совести Мираля или на тонкой шее суженой Ламаль, но который вернул Ярхэю самого себя. И тот, второй, с пшеничным колосом, что мать Суранель забирать отказалась, сказав, что не перестанет звать его сыном, особенно теперь, после всего случившегося.       Но Ярхэй пообещал Судьбе и отражению ее — Тьме, что наберет утраченную силу после сражений и непременно вернет и медальон, и обязательства. Он слишком хорошо знал, что такое жить, повязанным клятвами, и не мочь их исполнить. Такой груз он не желал оставлять на плечах Суранель. Вот вступит в права лето, оправится он от ран и двинется с Туманом в березовый край, который не видел с прошлого предзимья. Ни край, ни Уэль.       Разговор с Бурналем тогда вышел долгим. Разговор мечей, силы, ловкости, сноровки, смекалки. Ярхэй не знал, каков правитель Брезея в бою, не знал, чего ожидать от его руки. Это десять весен назад он сходился с ним на поражение. Что мог сделать необученный юный скиталец из Шеларду против сына Паранделя, которого и тренировали, и обучали, и охраняли как должно? А нынче сам он воззвал к опыту и силе Ярхэя, чтобы одолеть выдвинувшихся на них урзакцев руками ронстэдцев.       И сошлись они с Бурналем один на один на том же поле, за вратами поселения, под ранний унылый закат Светила. И скрестились клинки разных мечей: прямого из березового края и кривого из горного. И наблюдали за ними застывшие поодаль стражи правителя, коим было велено не вмешиваться, и Джахири с Корсаем, что отозвали отряд вперед к перевалу, а сами остались на краю поля и пристально взирали на трудный и долгий бой двух правителей.       Но Бурналь сражался яростно, зло, доказывая свой статус и превосходство напором, скрывал этим свои воинские неумения. А Ярхэй купался в собственном спокойствии. Он ясно знал, зачем пришел, зачем обнажил меч, зачем кружил по скошенной траве осеннего луга, вытаптывая новые узоры битвы.       Он честно выполнил обещание не ранить Бурналя, не причинить ему вред. Он проверял его навыки, он заставлял его нападать, защищаться, сменять тактики, падать и снова вставать. Сойдись они врагами, Ярхэй нескоро одолел бы его. Правитель был хорош с мечом, ловок, вынослив, но слабость его проявилась в гневе и неистовстве. Такой сокрушит первых врагов, а на сотых измотается, иссякнет, поникнет и подставится под смертельный удар. Даже горячая ярхэева юность быстро научила его сдержанности, хладнокровию в бою, чистоте и ясности в сознании.       И Ярхэй держал все удары так долго, как мог, пока противник по битве не обессилил. И когда он увидел все, что хотел, он дал себе волю как воину и наконец с гулким звоном стали выбил меч у Бурналя из рук. А потом наступил резче, настойчивее, повалил его на спину безоружного и приставил клинок к тяжело вздымающейся груди.       — Я обещал, я одолел тебя, Бурналь, — склонился над ним Ярхэй, дыша так же сипло, но счастливо. — Я не поведу свой народ против Урзака для тебя. Но я обучу тебя и брезейских мужчин тому, что умею и успею. Если готов ты слушаться меня, тренироваться со мной, выйти на сражение за мной и отстоять край своими силами и моими умениями, так тому и быть. А не готов — я заберу семью Наримар и навсегда покину Брезей.       Клинок кривого меча перестал надавливать на грудь, Ярхэй все сказал и ждал ответа — спокойно, уверенно, решительно. Теперь Бурналь лежал перед ним поверженный, но не было ни крови, ни презрительных пинков и унизительного плевка. Только Ярхэем выбранная справедливая помощь. И брезеец тяжко сглотнул вязкую слюну и медленно кивнул, делая выбор.       — Я готов, Янарджи Кохэйдро. Ты сильнее и умнее меня. Я приму твои условия. И… прости, что прогнал тебя тогда. Но я не смог иначе.       Ярхэй выпрямился и оперся о свой меч, смахивая с лица растрепанные, взмокшие черные пряди.       — Ты прогнал, а я стал тем, кто я есть. Стань и ты тем, кем должен.       Тренировались они полную луну — с рассвета до раннего заката. Жили там же, в поле, за вратами Брезея, дабы не отвлекаться на привычную, мирную жизнь. Разбили шатры, точили клинки, отрабатывали приемы, наращивали мышцы, слушали рассказы Ярхэя о тактиках и хитростях, валялись в осенней грязи от его руки, но вновь поднимались и брались за щиты, мечи да копья. Ярхэй знал урзакцев, он сражался с ними, каждый брезеец смотрел в его слепой глаз и замечал кривой шрам на виске. И он победил северных врагов, а посему все слушались и не смели перечить. Никто не желал увидеть родной край сожженным неприятелем, растерзанным, истоптанным, орошенным кровью и слезами.       И когда Ярхэй подал знак выступать, отряд собрался за день. Прощания были краткими. В Брезее оставались лишь защитники да женщины с детьми и старики. Ярхэй и вовсе не думал заходить в ворота, но к нему сама пожаловала Суранель. Принесла добротный теплый плащ на зиму да новый, достойно расшитый узорами кушак. И напутствуя на победу, шепнула:       — Мы уже в неоплатному долгу у тебя, Янарджи. Но вернись с победой, не торопись в мир Теней. Мы будем ждать тебя, сын мой.       Ярхэй уже вскочил в седло Вихря, чтобы выдвигаться с отрядом брезейцев навстречу урзакскому войску, когда на дороге, ведущей от ворот, увидел знакомую фигуру, торопящуюся к ним бегом. Тростинка, влекомая ветрами. Уэль, спешащая успеть. Добежала до него, растрепанная, раскрасневшаяся, прижимающая к груди какой-то сверток, запыхавшаяся. Протянула мешочек Ярхэю со словами:       — Возьми с собой снадобья от ран! Пусть не пригодятся! А это верному твоему Вихрю.       И развернула выплетенный из тонких, но прочных кожаных жгутов нагрудник, должный защитить коня от вражеских стрел.       Милая, заботливая пичужка! И снадобья ее пригодились, хоть последняя рана на ноге до сих пор заживала — мучительно, медленно, неохотно. И нагрудник укрывал Вихря не раз, пока в последнем бою не сразило его копьем намертво. И образ Уэль, застывшей на краю опустевшего поля, помогал Ярхэю долгой зимой не сдаться, не отступить, помнить, кого защищал, зачем вел за собой чужой народ на опасную битву.       С урзакцами сошлись у северных топей. И брезейцы тогда на себе ощутили всю жестокость, ярость и напор этого народа. Сражались долго, три луны минуло. Без хитрости и стратегии все пали бы даже натренированными Ярхэем в первый же полумесяц. Но Судьба всласть наигралась с ними и под начало новой весны сжалилась. Загнала ощеренных и озлобленных поражениями урзакцев в топкую низину да накрыла их сошедшими с холмов талыми водами. Брезейскому отряду осталось лишь добить оставшихся вражьих воинов и устало опустить многократно окровавленные мечи.       В березовый край возвращались не все. Ехали молча, изможденно, задумчиво. Не было ни ликования, ни облегчения. Лишь осознание цены, уплаченной Тьме за свои земли. Бурналь возглавлял отряд, но ехал все равно чуть позади раненого Ярхэя. Тот взял чью-то лошадь, ибо шагать еще не мог, и проводил брезейцев до развилки. Его же дорога лежала через степь, домой. Ее, родную, он должен был преодолеть уже один.       — Ты вправе занять мое место, Янарджи, — сказал напоследок Бурналь, прежде чем разойтись. — Не я спас Брезей, не я достоин быть его правителем отныне. Идем с нами, я всем объявлю свое решение.       Но Ярхэй покачал головой и крепче сжал поводья.       — Мне нет нужды становиться правителем второй раз. У меня уже есть свой дом, и меня там ждут. Мы с тобой все порешали меж нами, теперь ты и без меня способен защитить брезейцев. Правь дальше с умом.       — Я постараюсь, — склонил голову Бурналь. — Ежели пожелаешь навестить семью Наримар, для тебя врата будут всегда открыты.       На том и разошлись.       Ярхэй непременно навестит, но не сейчас. Он развернулся прочь от склона с загоном, где задумчиво пасся Туман, и хотел спуститься по извилистой тропе обратно к верхним стенам Ронстэда, но из-за угла показался спешащий к нему Джахири. Всякий раз, когда тот видел правителя по возвращении, на лице его мелькала теплая радость, которую он и не желал скрывать. Но сейчас к ней примешалась добрая хитринка старшего товарища.       — Все потешаешься надо мной? — хмыкнул Ярхэй, зная, что идти ровно пока не выходит.       До сих пор припадал на ногу тяжело, неуклюже, но хоть боль перестала выкручивать кости, отхлынула с первым весенним теплом.       — Нет, Ярэ, — сощурился в улыбке Джахири и кивнул седой головой за поворот. — Гости пожаловали. Оттуда, из Брезея.       Ярхэй нахмурился, не ожидая из березового края никого, уж с добрыми вестями точно. Но Джахири внезапно сжал его плечо и тише добавил:       — Это к тебе.       И не пояснив больше ничего, спокойно зашагал вниз и скрылся за выступающим валуном. Что за новости! Ярхэй скинул косы за спину и направился следом, неловко прихрамывая и кривясь на свою неуклюжесть. Но стоило и ему свернуть за угол, как взор уперся в пегого коня и спешенную всадницу, стоящую рядом неуверенно, выжидательно — в расшитом узорами дорожном костюме и лежащем на плечах весеннем башлыке. Шаг замедлился сам, стоило ухватить глазом пшеничный свет макушки и дымчатые, лазурные первоцветы, колыхнувшиеся в ее взгляде, стоило ей признать правителя.       — Уэль-ла, — подтвердил Ярхэй с усмешкой, подойдя ближе. — Степные ветра донесли вас с Громом до Ронстэда. Никак снова Янарджи Кохэйдро разыскиваешь?       Уэль улыбнулась — с облегчением пичужки, долетевшей с зимовья в родные земли. Осунулась от долгой дороги, зарумянилась на весеннем степном солнце, повзрослела. И узел-то свой перестала увязывать, перехватив волосы в низкий хвост, что трепыхался прядями на рваном горном ветру, как ветви зацветшей акации.       — Искала бы правителя, ждала бы тебя в приемной комнате. А я к тебе приехала, Ярхэй.       Смутилась от прямоты, отвела взгляд и заторопилась достать что-то из притороченной к седлу котомки.       — Вот, держи, это тебе, — протянула сверток, звякнувший склянками. — О том, что спасший брезейский народ Янарджи был тяжело ранен, прознали все в моем краю от мала до велика. А я всю зиму провела у очагов главного знахаря, училась тому, что упустила раньше. Прими от меня эти снадобья, они куда лучше тех, что я делала раньше.       Ярхэй спорить не стал, хоть ни от кого другого ни за что не принял бы помощь, словно хворый малец. Забрал у нее сверток и прищурился.       — Приврали ваши гонцы. Как видишь, я на ногах. Но благодарю за старания, Уэль. Неужто ради одного этого проделала такой трудный путь в обход перевала да по бескрайней степи?       — А я не шла в обход, — с гордостью заявила она и кивнула на ждущего коня. — Мы с Громом одолели пугающий перевал. Ты был прав, Ярхэй. Когда чего-то боишься, единственный шанс победить — быть решительным.       Ярхэй по-доброму улыбнулся и выдохнул довольно, расслаблено. Пичужка выросла, окрепла, скоро совсем станет вольной, смелой птицей. Полетит с верным Громом по дальним краям, сжимая его поводья теперь уверенно и правильно. Осталось сделать не сделанное, вернуть не отданное да отпустить. Только верен ли его выбор? Не ошибется ли он сейчас, не слушая убыстрившийся ритм чо-чонг? Или же и в этом следует быть смелым и решительным, зная, что Судьба узоры свои на воде дважды не повторяет?       — У меня тоже кое-что для тебя есть, — произнес он, не раздумывая более, и отыскал в вороте рубахи нужный медальон: терять уж нечего.       Снял его с шеи, распутав со второй цепочкой, и протянул на раскрытой ладони под удивленным и зардевшимся взглядом Уэль.       — Если примешь мои клятвы. Как ты тогда сказала? Я же мрачный и искалеченный молниями дуб?       Уэль не удержалась и рассмеялась — легко, солнечно, подобно горному ручью, журчащему по камням.       — Я сказала, что ты слишком красив, Ярхэй. Но теперь добавлю, что еще и забывчив. Но тот ли медальон ты мне предлагаешь?       И вновь подняла взор — ждущий, пытливый, открытый.       — Я слеп лишь на один глаз, — фыркнул он тихо. — И предлагаю то, что хорошо вижу. Клятвы не брата, но свата. Ответ за Уэль.       Вдохнула. Выдохнула. Опустила глаза. Ладонь Ярхэя медленно сжала цепочку, готовая забрать обратно отвергнутое. Но пшеничная голова склонилась почтительно, и с девичьих губ слетел не менее решительный ответ:       — Я приму его с радостью, если сочтешь меня достойной носить свой родовой медальон и быть тебе спутницей по жизни, Ярэ…       И пока Ярхэй с кратким выдохом застегивал цепочку на девичей шее, Светило огладило весенними, ясными лучами и медный разлет турьих рогов теперь на груди Уэль, и добрую усмешку на лице правителя Ронстэда, увлекшего ее за собой к стенам поселения, и угольный отсвет в короткой гриве Тумана, что провожал хозяина задумчивым взглядом, и затрепетавшие на горном ветру хрупкие первоцветы, рассыпанные по скалистому склону. И вопросило Светило у Судьбы: то ли ты задумала? Туда ли свернули человечьи тропы? Но Судьба промолчала и, довольная, прислушалась к новому, уверенному, горячему чо-чонг. Так правильно. Так верно.