Глава 11. Суранель

      Тог. Тог. Тог. Вихрь чеканил шаг по главной улице Брезея степенно, мерно, величаво, слушая чутко сердцебиение хозяина в седле. Чо-чонг. Чо-чонг. Чо-чонг! Дыхание ровно, плечи расправлены, ладони расслаблены. Пока в них кожаные поводья, но верный меч — у бедра, меткий кинжал — за кушаком, боевой лук — за плечом. Он все успеет, ежели понадобится. Но он пришел не воевать.       Глаз Ярхэя неустанно скользил по лону улицы, ожившей взволнованными брезейцами. Еще бы! Когда в их врата въезжал вооруженный отряд гордых воинов из вольного Ронстэда? Он знал точно, что раньше ни одна нога его народа не переступала границ березового края. Хоть обет не запрещал подобного. А теперь все иначе. Теперь на груди Ярхэя поверх рубахи, поверх кожаного нагрудника его воинской брони переливался закатными огнями медный медальон с косым разлетом турьих рогов. Как символ освобождения от клятв, возвращенных обязательств. И тот, к кому он приехал, все поймет тотчас же.       Но Бурналь не спешил встречать гостей, которых сам же позвал, поманил пленниками, пожелал повязать новыми условиями. И Ярхэй направил коня к главному терему правителя. Пускай Бурналь считает, что власть в его руках, и горные воины словно нерадивые подмастерья прибегут кланяться ему в ноги под расписными окнами. Ярхэй знал, что такому не бывать, и никуда уже не торопился. Он честно выдержал обет молчания, набрался истинной силы избранного правителя и признанного предводителя. Еще немного, и сила эта обрушится на всякое сопротивление. Да только не так, как ждет того Бурналь.       Отряд добрался до центральной площади, обрамленной полысевшими кленами и усыпанной золотым рваным ковром сброшенной листвы. Высокая ограда из прочного частокола опоясывала главный терем, что высился за ней в три яруса покатыми крышами, резными окнами да широкой печной трубой, отдающей дым щедро, богато. Десять весен назад молодой Янарджи заходил через парадные ворота, перешагивал через широкий порог, ступал на плетеные ярким узором половики в главной комнате и слушал размеренный голос Паранделя, оглашавшего правила обета. Теперь и ворота закрыты, и хозяин терема не встречает, не впускает, ждет просьб да поклонов.       Ярхэй спрыгнул наземь и, набросив поводья на луку седла, сделал пару шагов вперед и выкрикнул на брезейском говоре зычно, громко, властно:       — Выходи, правитель Бурналь Волимер! Разговаривать будем, раз звал!       И застыл в ожидании, не глядя ни на жителей, что потянулись за отрядом на площадь с беспокойством и любопытством, ни на стражей, что объявились из проулка и оробели перед вооруженными ронстэдцами.       Но первой на площади появилась женщина, которая светлым всполохом соломенной головы, припорошенной снегом седины, метнулась к отряду и остановилась на полпути. Ярхэй неспешно обернулся на движение и все понял. Ни десять весен, ни горе утраты не исказили ее почти позабытых черт. Запахивая края теплой накидки, перед ним стояла Суранель, мать Уэль и его мать по совести. Стояла и скользила беспокойным взглядом выцветших васильков от его гордо расправившей плечи фигуры воина в кожаной броне к спрыгнувшей с Грома дочери, которая не смела сдвинуться с места. Так и ждали обе, что скажет он — разрешит ли, признает ли, примет ли? Ярхэй развернул все еще обожженную ладонь кверху и протянул ее к Суранель.       Та отмерла подобно сорванной ветрами паутине, засеменила ближе и остановилась в шаге от Ярхэя. Молча перебегала мудрыми и пытливыми глазами по его изувеченному лицу, по статной фигуре и зацепилась за медальон, покоившийся на груди. Ссутулилась, словно именно он сотворил меж ними незримую стену, и, не смея коснуться его ладони, почтительно склонила голову. Но Ярхэй неодобрительно фыркнул, сжал рукой ее плечо, заставил вновь посмотреть на него.       — Поприветствуй дочь, мать моя по совести, — изрек он с теплотой на брезейском. — Она исполнила то, зачем искала меня. Теперь слово за мной. Уведи ее домой, и живите с миром. Никто из ронстэдцев не тронет вас.       Суранель благодарно кивнула и, прежде чем отойти к Уэль, пробормотала тихим, печальным голосом:       — Ты свободен отныне, Янарджи. Но если пожелаешь, наш дом всегда для тебя открыт.       Ярхэй отпустил ее и развернулся обратно к главному терему, чувствуя, как становится еще спокойнее, еще сильнее. Все правильно, все завершается, как должно. Осталось лишь встретиться лицом к лицу с Бурналем.       Долго топтаться не пришлось. Уже через несколько мгновений врата все же растворились, и к ним пожаловал сам правитель. Высокий и худой, как и помнился он Ярхэю, но иссушенный, посеревший словно давно болеющий, угасающий ясень. Даже волосы под стать скошенной, засыпающей пашне — не до плеч, не как у Мираля. И лишь глаза — два холодных сизых тумана — смотрели живо, пристально, цепко, еще полные жизненных искр. Бурналь ждал ронстэдцев, но оделся по-простому: в повседневный кафтан и шерстяной плащ с широкими прорезями для рук — какие носили в Брезее в обычные дни. Ярхэй усмехнулся: даже нарядом своим подчеркнул превосходство, не соизволил на равных выйти — правитель к правителю. Появился как перед простым гонцом из лавки молочника.       Но взгляд Бурналя тоже уперся в родовой медальон, висящий на груди Ярхэя. Он застыл, пропуская через сознание весь смысл увиденного, глаза его потемнели, наполнились черным дымом чадящих костров, повеяли замогильной тоской. Он медленно выпрямился, как скрипучий ясень на жестоком ветру, и посмотрел в ярхэев глаз.       — Не так я желал этой встречи с тобой, Янарджи Кохэйдро.       — Мы не встретились бы вовсе, Бурналь Волимер, если бы ты не пленил вероломно моих воинов, — спокойно возразил Ярхэй, не шевелясь и не меняя решительной, но пока расслабленной позы.       — Вижу, ты пришел за ними с мечом, — холодно поджал губы Бурналь, и глаза его цепко сощурились. — И с медальоном, что развязал тебе руки. Отчего ж не напал на Брезей силой?       Ярхэй презрительно дернул бровью, но воздержался от любой иной реакции: нет места в его душе ни эмоциям, ни слабостям.       — Мне нет нужды нападать, — возразил Ярхэй. — Отпусти моих воинов тотчас же, и мой отряд покинет стены Брезея. Останусь один я. Вдвоем и потолкуем о том, что передал мне отпущенный тобой Корсай.       Бурналь все понял верно: если он не подчинится, ронстэдцы освободят товарищей силой, и даже все мужчины Брезея не одолеют четырнадцать крепких воинов Ростэда. Березовый край действительно был землями землепашцев и коневодов. Но коварный всполох пламени все же разгорелся в стылом взгляде правителя.       — Когда ты останешься один — ты останешься один, — предупредил он.       И его рука показательно переместилась под плащ, приоткрывая рукоять меча у бедра.       — Я и тогда был один, — с усмешкой бросил Ярхэй. — Да только десять весен все изменили. И ты это знаешь.       Бурналь знал, раз дерзнул требовать помощи у сильных ронстэдцев. Бурналь видел — перед ним стоял вовсе не тот юный и неопытный Янарджи с жалким охотничьим ножом. Поэтому он нехотя подал знак стражам, и те удалились.       Ярхэй ждал неподвижно, наблюдал за Бурналем внимательно. Каждый миг и вдох — под контролем. Все снова замедлилось, застыло, как тогда. Один шаг, одно слово — и судьбы многих перепишутся неверным почерком.       Наконец, спустя время на площадь вернулись стражи, а за ними ступили два воина — его верные товарищи, усталые, понурые, безоружные, но живые и не израненные. Ярхэй обменялся с ними пристальными взглядами и убедился, что ничего дурного с ними в плену не приключилось. А значит, пора отсылать отряд домой. Немедленно. Он подал знак рукой Джахири и указал на все еще распахнутые где-то за спинами врата Брезея.       Тот неодобрительно вздохнул, но противиться воле предводителя не стал. Джахири доверял решениям правителя, которому сам же клялся в верности и преданности. И знал, что Ярхэй не отступится от задуманного. Слишком важно было для него вернуться однажды в Брезей и поставить точку в давнем и постыдном споре. И Джахири нехотя, но молча подчинился: развернул коня и двинулся обратно к вратам поселения, уводя следом конных и пеших ронстэдцев. Ярхэй дождался, пока те не скроются из виду, и повернулся обратно к Бурналю. Ну вот и все. Теперь он снова один на один с вызовом Судьбы. Только сейчас у него есть шанс — в его мудрости и крепкой руке — все исправить по-своему, по-правильному.       — Так каков твой ответ, Янарджи? — не стал ничего ждать Бурналь и окончательно распахнул полы плаща, освобождая доступ к мечу. — Одолеешь урзакцев или позволишь им вырезать твою некогда семью по совести, несмотря на возвращенный медальон?       У Бурналя не имелось иных козырей, только бить по чести, угрожать жизнями безвинных женщин, за которых Ярхэй обязан был бы вступиться, связанный с ними осознанно принятым родством. А не связанный — хотя бы защитить от жестокой смерти. Но Бурналь и без обетов был наслышан о справедливом и бесстрашном правителе Ронстэда, который не увел бы их одних за собой, оставив остальных брезейцев на погибель и плен. Однако Бурналь не догадывался, что называться правителем прошедшего по кромке мира Теней поселения — означает быть мудрым и прозорливым воином, и Ярхэй не пришел бы на разговор без собственного решения.       — Прежде чем говорить про урзакцев, — твердо ответил Ярхэй, — я одолею тебя.       — Хочешь убить меня и занять мое место? — презрительно прошипел коброй Бурналь и недобро сжал рукоять меча.       — Твоя стрела рассуждений пролетела мимо, — покачал головой Ярхэй.       — Отомстить за то, что я заподозрил тебя в убийстве отца и сгоряча прогнал из Брезея? — сделал вторую попытку Бурналь, дергая застежку на груди и срывая с себя плащ.       — Ты неопытный лучник в выводах, — оборвал его Ярхэй, все еще не двигаясь с места и не прикасаясь к собственному мечу. — Выйдем за врата, скрестим мечи. Я обещаю, как и десять весен назад, что не пролью твою кровь и не отправлю дух в мир Теней. Но я одолею тебя, и ты сделаешь то, что я решил.       — Бой? — с готовностью шагнул вперед Бурналь.       — Бой, — кивнул Янарджи.       Сейчас он был спокоен и уверен, как никогда. И пусть Тьма заберет его дух, если он не справится с тем, что задумал!