Финал.

В безвоздушной пустоте её владений, где понятия «верх» и «низ» теряли всякий смысл, Смерть решила внести некое подобие уюта. Легким движением мысли она материализовала массивный дубовый книжный шкаф, до самого не-неба, заполненный бесчисленными томами в одинаковых переплётах цвета ночной бездны. Рядом возникло глубокое кожаное кресло, потрёпанное вечностью, но невероятно удобное. И небольшой столик, на котором стояла одна-единственная фарфоровая чашка с парящим над ней ароматом улуна. Она, костяной исполин, с лёгкостью приняла форму, способную уместиться в кресле, и устроилась в нём, закинув одну ногу на другую. Её костяные пальцы обхватили тонкую ручку чашки. Она отпила глоток. Жидкость не выливалась сквозь рёбра — здесь, в её царстве, законы физики были не более чем рекомендацией. Затем она надела на переносицу пару очков в тонкой оправе — чистая формальность, но ритуал требовал атрибутов. Её взгляд скользнул по корешкам, пока она не извлекла нужный том. Книга была без названия. Она открыла её, и страницы сами поползли под её пальцем, останавливаясь на нужном месте. На чистом пергаменте сияло одно имя: Сергей. Она откашлялась, словно готовясь к лекции, и её голос, скрипучий и безэмоциональный, нарушил вечную тишину. Итак. Сергей Петров, известный также как Грохот и Жнец. Прослужит верой и правдой до ста пятидесяти девяти лет, став самым долгоживущим человеком, когда-либо ступавшим по земле Пирии. Его жизнь, его поступки, его пример станут той самой каплей, что точит камень. Рабство людей будет отменено. Медленно, болезненно, со скрипом, но будет. Неандертальцы, получив свободу, расселятся по всем уголкам мира. И кто знает, возможно, через тысячелетия они эволюционируют, возвысятся и станут такими же, как он. Полноценными. Что касается его личной жизни с его пёстрым выводком жён... она пройдёт, что называется, безупречно. Конечно, не обойдётся без ссор, взаимных обид, горьких слёз и жгучих примирений. Ночь будет долго и безутешно горевать, потеряв свою мать, Ириду. Жара выплачет все свои солнечные слёзы, когда от старости умрёт её приёмная мать, Улитка. Но они будут держаться друг за друга, как скалы в бушующем океане, и переживут любые потери. Первой уйдёт Сосулька. В возрасте ста пятидесяти восьми лет. Тихо, во сне, словно её хрупкая душа просто решила оттаять. Её дело — её игрушки, её вышивка — переживёт её, разойдётся по обоим материкам. Её ученики будут шить качественно и дёшево, как завещала их наставница. Она проживёт долгую, наполненную тихим счастьем жизнь. Следующей, в том же возрасте, последует Жара. Она уйдёт, окружённая своими картинами, которые к тому времени уже станут достоянием истории. Её запишут в анналы как первого и величайшего художника-новатора, основавшего целое направление в искусстве — «Солнечный импрессионизм». Её жизнь будет подобна её имени — яркой, тёплой и ослепительной. Ночь переживёт их всех. Она не станет великим правителем или знаменитостью, но её ум и эрудиция сделают её светилом в узких кругах философов и историков. Она умрет последней из них, в том же почтенном возрасте, прожив долгую, наполненную знанием и спокойной любовью жизнь. Сергей... он уйдёт последним. И перед этим ему придётся пройти через ад. Он будет безутешно горевать после ухода Сосульки. Его мир потускнеет с уходом Жары. А со смертью Ночи в нём погаснет последний огонёк. Он погрузится в такую глубокую, всепоглощающую депрессию, что сама Жизнь на какое-то время отвернётся от него, не в силах смотреть на эту боль. Но не всё так мрачно. Из этой бездны его вытянут Солнце и Луна. Солнце, нашёдший своё счастье с острой на язык и верной Ядожалкой по имени Колючка, женится на ней. У них родятся трое озорных и любознательных дракончиков. Луна же свяжет свою судьбу с тем самым переливчатым умником Шёлком. Их брак будет полон тихих вечеров с книгами и одним, но невероятно талантливым ребёнком. Сергей, хоть и был к тому времени глубоким стариком, седым и покрытым шрамами жизни, найдёт новый смысл в возне с внуками. Их смех, их шалости, их бесконечные «дедуля, расскажи!» будут отгонять от него тени прошлого и тёплым одеялом укутывать его последние годы. Жизнь Солнца, Луны и их детей — это уже отдельная история. Счастливая история, полная романтики, приключений и своих драм. С довольно грустным концом, ибо финал у всех один. Но это — жизнь. Она начинается, она продолжается в других, и она заканчивается. Все мы, и вы, и я, и ваши любимые, когда-нибудь умрём. А на смену нам придут другие. Единственный совет, который я могу дать, наблюдая за этим бесконечным циклом: не теряйте времени зря. Наслаждайтесь компанией друг друга, пока оно есть. А у них, — Смерть сделала паузу, перелистывая невидимую страницу, — у них его было предостаточно. Она замолкла и с лёгким щелчком закрыла книгу. Поднялась с кресла и аккуратно, с какой-то почти нежной бережностью, поставила том на полку, в ряд с другими такими же. Хоть я и Смерть, — её мысленный голос прозвучал задумчиво, — но некий осадок... эхо его жизни... остался. Интересное ощущение. Ах, да, точно. Он же будет у меня. Совсем забыла. Она повернулась, и её пустые глазницы будто бы уставились прямо на того, кто наблюдал за этой сценой, ломая четвёртую стену реальности. Так, а вы что здесь забыли? Не видите, что ли? Финал истории. Всё. Конец. Тю-тю, расходимся. Спектакль окончен. И, будто спохватившись, добавила уже больше для себя, с лёгкой, сухой усмешкой: И да... пожалуй, я тогда переборщила с дозировкой того афродизиака. Вон, бедняги, чуть не умерли от секса. Надо будет как-нибудь... извиниться.