Часть 1

Закат медленно догорал над Запретным лесом, заливая верхушки древних дубов и платанов расплавленным золотом. Северус Снейп провожал последний летний день, стоя с бокалом огневиски у окна директорских покоев. Солнечные лучи бликовали на тонких хрустальных стенках, рассеивались, будто пьянея, в карамельной глубине благородного напитка. Сделав последний глоток, Снейп глубоко вздохнул и негромко позвал: — Динки! Сбоку раздался едва слышный хлопок, и перед ним возник юный домовой эльф в тунике с эмблемой Хогвартса. Оттянув вниз бледные уши, он почтительно поклонился и пискнул: — Динки прибыл на зов. Что желает господин директор? Помолчав несколько секунд, Северус указал домовику на зеркало в тяжелой старинной оправе, стоявшее в тени у стены. — Отнеси это зеркало в спальню старосты школы. — Старосты мальчиков или старосты девочек, господин директор, сэр? — домовик замер возле зеркала и с удивлением увидел, как тонкие губы Снейпа искривились в легкой усмешке. — Старосты девочек, само собой. Эльф поклонился и исчез с лёгким хлопком. Северус покачал головой и сделал ещё один глоток огневиски. Он стал непозволительно рассеян. Годом ранее подобные неточности в формулировках могли привести его к смерти. Хорошо, что сейчас, благодаря усердию Золотого Трио и лично Гермионы Грейнджер, он может немного побыть обычным человеком, способным безнаказанно потерять стройность мыслей. Впрочем, безнаказанно ли? Конечно, эльфы Хогвартса беспрекословно подчинялись директору, но не стоит сбрасывать со счетов их любопытство, болтливость и преданность Золотой девочке. В шпионаже не бывает мелочей. Снейп лёгким движением заставил волшебную палочку скользнуть в ладонь из рукава и вновь позвал: — Динки! Домовик незамедлительно материализовался возле стола и пропищал: — Динки выполнил указание господина директора и доставил зеркало в покои мисс старосты школы. Господин директор желает что-то ещё? Северус покачал головой, вычертил палочкой спираль и прошептал, глядя в расширившиеся от ужаса глаза домовика: — Обливиэйт! Дождавшись, когда Динки придёт в себя, он приподнял бровь и строго спросил: — И долго я должен ждать свой кофе? *** Кареты, запряжённые фестралами, покачиваясь, ползли по извилистой дороге. Глядя в окно на чернеющую впереди громаду Хогвартса, Гермиона мысленно перенеслась на несколько месяцев назад, в ту страшную ночь, когда, казалось, сама древняя земля Шотландского нагорья стонала от тьмы, пытающейся поглотить свет. Члены Ордена Феникса и ученики школы бились отчаянно, понимая, что от исхода сражения зависит не только их жизнь, но и судьба всей Магической Британии. Заклинания рассекали воздух, враги и друзья падали, вскрикивая и шипя от боли, посылая в ночное небо мольбы и проклятия. И тех и других было в достатке. И те, и другие очень хотели жить. Ни тем ни другим она не могла помочь. Победа оставила на губах горький привкус пепла и разочарования, но подарила надежду. Особенно после того, как Гермиона выяснила, что тот, ради кого она готова была на всё, о ком думала и плакала каждую ночь в тёмной палатке посреди леса, смог уцелеть. Дежуря в его палате в госпитале Святого Мунго, свидетельствуя о его невиновности перед Визенгамотом и наводя порядок в директорском кабинете, пострадавшем от бомбарды, она перебирала свои чувства, как чётки. Благодарность, восхищение, ревность, нежность… Безумный коктейль её тайной запретной привязанности. Боль её сердца, которое оказалось совсем не таким сухим и бесстрастным, как вещала мадам Трелони на уроке Прорицаний. Гермиона поклялась сделать всё, чтобы он смог насладиться победой. Северус Снейп заслужил быть счастливым. Что бы это ни значило. И сейчас, покачиваясь в старенькой школьной карете, Гермиона привычным жестом потёрла горящее предплечье и снова пообещала себе: она сделает всё, чтобы этот год был для него лучше и легче. *** Большой Зал Хогвартса видел много торжественных ужинов. Век за веком под его сводами встречали и провожали учеников, отмечали праздники и встречали гостей. Но сегодняшний пир был особенным. Стоя на директорском возвышении, Северус Снейп наблюдал, как ученики входят в распахнутые двери. Кто-то вздрагивал при виде отметин на потемневших стенах, кто-то нарочито громко смеялся, стараясь не смотреть туда, где совсем недавно лежали тела погибших, кто-то (в основном слизеринцы) казался демонстративно спокойным и отрешенным. И почти все замолкали, встретившись с его тёмным пристальным взглядом. Очевидно, хвалебные статьи в “Ежедневном пророке” дезориентировали учеников, и они пока не знали, как относиться к ранее ненавистному директору, неожиданно оказавшемуся героем войны. Северус хмыкнул про себя: если они считают, что что-то в его поведении сильно изменится, их ждёт большое разочарование. Дисциплину он ценит куда больше популярности. Впрочем, все эти мысли мелькали фоном. Слушая шепотки и ловя заинтересованные взгляды, Снейп продолжал напряженно и терпеливо ждать ту, ради кого он, собственно, и согласился на директорское кресло. Мысль, что он может ещё год быть рядом с ней, пусть и в качестве учителя, заставила поддаться уговорам Минервы и отложить мечты о собственной аптеке и тихой, уединенной жизни. Вот поздравит её со званием лучшей выпускницы последнего десятилетия и… В дверном проёме мелькнула до боли знакомая кудрявая макушка. Рядом ожидаемо полыхнуло рыжим. Северус безотчётно сильнее расправил плечи, нахмурился и перевёл взгляд на зачарованный потолок. Звёздное небо с детства успокаивало его, помогая переживать тяжёлые минуты. А видеть ту, кого он не имеет права любить, рядом с этим веснушчатым недоразумением, было действительно тяжело. Однако не видеть было бы тяжелее вдвойне. В этом Северус убеждал себя весь пир, беседуя с Флитвиком и старательно не глядя, как Рональд Уизли настойчиво подливает в стакан Гермионе Грейнджер тыквенный сок. Почему ему кажется, что девушку вовсе не радует внимание ухажёра? И почему она такая бледная и измученная, будто битва за Хогвартс была лишь вчера? Неужели её так называемые друзья не могли о ней позаботиться? Из размышлений его вырвало ехидное мурлыканье декана Гриффиндора: — Северус, пожалуйста, разогни вилку. Это серебро гоблинской работы и имущество Хогвартса. Да и ученики косятся. Он фыркнул и покачал головой: — Может быть, они хотя бы из страха перестанут шататься после отбоя. *** Новость о том, что в этом году она станет старостой школы от девочек, Гермиона восприняла с удивительным равнодушием. Достижение, что раньше казалось достойной целью, на фоне пережитого выглядело тусклым и слишком мелким. Впрочем, немного поразмыслив, она поняла, что этот высокий статус мог оказаться полезным в исполнении её странной клятвы. Во-первых, должность старосты делала её максимально приближённой к директору. Мысль о том, что она будет, пусть и по-своему, заботиться о Северусе Снейпе, заставляла сердце биться чаще. Конечно, не стоило и мечтать о том, чтобы он разрешил ей, школьнице, участвовать в его личных делах. Но поддерживать дисциплину, помогать с организацией расписаний и праздников ей вполне по силам. Во всяком случае, она на это надеялась. А во-вторых, дополнительная нагрузка могла помочь в том случае, если выяснится, что одним из компонентов счастья Северуса Снейпа является отсутствие на горизонте назойливой заучки Гермионы Грейнджер. К сожалению, этот вариант она не могла исключить. Перед глазами живо вставали душераздирающие сцены из омута памяти, которые не раз заставляли её рыдать от ревности и тоски. А потом — перекошенное лицо Снейпа во время той безобразной ссоры в госпитале, когда их с Роном буквально вышвырнуло из палаты неизвестным заклинанием. Орать он не мог из-за повреждения голосовых связок, но шипел на зависть любому василиску. Гермиона так и не смогла выяснить, что вызвало столь сильный гнев, ведь после того злополучного вечера Снейп категорически запретил пускать посетителей в палату. Гарри клялся, что буквально пару часов назад, когда он в очередной раз принёс вести из Визенгамота, тот был вполне адекватен, хоть и не горел желанием общаться. Версия Рона о том, что яд Нагини, наконец, достиг мозга и спровоцировал неоправданную агрессию, не выдерживала критики. Доктора же мямлили, что им ещё хочется жить, поэтому ни передавать письма, ни задавать вопросы нервному пациенту они не собираются. А всё так хорошо начиналось! Разговоры о сущности магии и редких зельях, обсуждение прочитанных вслух магловских книг, редкие язвительные шутки — всё это наполняло те вечера, когда Гермиона дежурила у постели Снейпа на протяжении двух месяцев после победы. Конечно, сперва он бурчал и сопротивлялся, но затем смирился с участием невыносимой всезнайки в его лечении и досуге. Гермионе даже удалось заставить его улыбнуться! И хотя это был рассказ о злоключениях Поттера во время поиска крестражей, но кто она такая, чтобы отказывать больному в маленьких радостях? Ей казалось, что ещё чуть-чуть — и они станут друзьями. Не такими, конечно, как с Гарри и Роном, но достаточно близкими, чтобы она могла общаться со Снейпом вне учебного времени и потом, когда Хогвартс останется за спиной. Но всё пошло прахом. И бессонными ночами Гермиона могла только тихонько плакать, пытаясь понять, почему дверь в жизнь любимого человека для неё так внезапно и бесповоротно захлопнулась. Задумавшись, она едва не прошла мимо своей новой спальни. Наличие личных апартаментов было третьим (а учитывая бессонницу и кошмары, весьма немаловажным) плюсом должности старосты. Глубоко вздохнув, Гермиона открыла дверь своего дома на ближайший год и восхищённо замерла. Чистая просторная комната была оформлена в её любимых сиренево-фиолетовых тонах. Не иначе предыдущая староста была её родственной душой. Ну, или профессор Макгонагалл вспомнила о предпочтениях своей протеже. В приоткрытое окно влетал свежий ветер, наполняя воздух ароматом осени и свободы. Возле широкой кровати стояло уютное кресло, в котором, свернувшись, спал Живоглот. Очевидно, эльфы, доставлявшие багаж, позаботились и выпустили её фамильяра из переноски. А в углу напротив кровати таинственно мерцало, отражая огонёк ночника, большое зеркало в тяжелой старинной раме. *** Северус рано узнал цену и пользу одиночества. Конечно, по молодости глупое сердце трепыхалось, стремясь найти собеседника и сотаинника. Но желающих пробивать ледяной панцирь слизеринца, выслушивать остроты и угрюмое бурчание, было немного. Поэтому ещё в школе Снейп смирился с вынужденным уединением, обнаружив, что, кроме тоски, оно грозит ему множеством удивительных открытий. Привычка заполнять вечера чтением неизбежно сделала его одним из образованнейших магов своего поколения, а врождённый талант к чарам и зельям позволял осуществлять весьма дерзкие эксперименты. Одним из таких экспериментов стало создание “сквозного отражения”, которому была посвящена целая глава в старинной книге, доставшейся Северусу от матери. Сложная и кропотливая вязь чар и обработка зельем, которое варилось на протяжении целого лунного цикла, позволяла установить удивительную связь между двумя зеркалами. Принцип действия чем-то напоминал магловские камеры видеонаблюдения: достаточно было прошептать заклинание — и то, что происходило перед одним зеркалом, транслировалось на другое. В книге речь шла только о визуальных образах, но вдохновлённый (и до ненужности свободный на каникулах) Северус не стал довольствоваться малым и усовершенствовал чары, позволяя не только увидеть, но и услышать собеседника. Первые двойные зеркала Снейп сделал летом перед тем злополучным годом, когда они с Лили окончательно поссорились. Он надеялся, что сложный артефакт восхитит и заинтересует подругу, которая любила всякие диковинки, и поможет им снова сблизиться. Он носил зеркала с собой до самой весны, но так и не нашёл удобного момента, чтобы застать Лили в одиночестве и вручить подарок. А потом произошла роковая стычка с мародёрами у озера, и стало слишком поздно. И вот теперь, после стольких лет, Северус вновь посвятил последний месяц лета сложному старинному зелью. Он с благоговением наблюдал, как тёмно-зелёный отвар в медном котле постепенно становится серебристым, будто наполняясь лунным светом и его, Северуса, запретными мечтами. Когда зелье настоялось, он пропитал им два одинаковых зеркала в резных старинных рамах и больше часа выписывал палочкой руны, шепча труднопроизоносимые заклинания. Самым сложным оказалось добиться того, чтобы зеркало, которому была уготована роль окна в чужую жизнь, выглядело совершенно обычным и не излучало магический фон. Ведь в шпионаже мелочей не бывает. Конечно, большинство учеников бы не заметили подвоха, но одна из лучших волшебниц последнего столетия вполне могла знать чары обнаружения. Безусловно, он понимал: то, что он задумал, аморально и неправильно. Но за долгие годы служения двум господам Снейп в совершенстве освоил не только тёмную магию и зельеварение, но и умение убеждать кого угодно в правильности своих действий. Даже себя. Особенно себя. Он знал: у него есть ровно десять месяцев, чтобы насмотреться, надышаться — и попрощаться с той, кого столь нелепо и неуместно полюбил. Всё это время он обязан изо дня в день носить маску мрачного директора и относиться к Гермионе Грейнджер так же ровно и бесстрастно, как к другим ученицам, чтобы ничем не выдать себя. Но он всё же человек, а не призрак. Поэтому, чтобы не сорваться, он может позволить себе маленькое тёмное удовольствие. Тайное и краткое. То, что она не узнает, ей не повредит. А она не узнает. Никогда и ни за что. Поэтому, вернувшись с патрулирования в первую ночь учебного года, Снейп замер, вглядываясь в туманную пелену зеркала, расположенного в директорской спальне. От желанной женщины его отделяли древние каменные стены и всего несколько слов. Слишком незначительная преграда для того, кто ждал слишком долго. *** Гермиона шла через молочный туман, отодвигая ветви деревьев, норовившие хлестнуть её по лицу. Вокруг стояла немая, грозная тишина. Не было слышно ни шелеста листвы, ни переклички птиц, ни собственных шагов. Казалось, на километры рядом нет никого живого, лишь вязкая холодная пустота. Но Гермиона знала, чувствовала: она здесь не одна. Кто-то невидимый и могущественный наблюдал за ней и готовился к нападению. Она тревожно вглядывалась в туман, пытаясь предугадать действия неведомого врага, но видела лишь неясные пугающие тени. Иногда ей казалось, что впереди мелькает просвет, но через несколько шагов туман вновь сгущался, заставляя стонать от разочарования. Идти становилось всё сложнее, ноги путались в высокой траве, туман проникал в лёгкие, замораживая всё внутри, делая дыхание тяжелым и шумным. Внезапно что-то большое и тёмное мелькнуло совсем рядом. Гермиона отшатнулась и упала. Она почувствовала, как острая ветка вспарывает бок, вскрикнула от боли… и проснулась. Она лежала на своей кровати в комнате старост, откинув в сторону древний фолиант, позаимствованный в библиотеке после пира. Едва заметный огонёк ночника мерцал на тумбочке у изголовья, разгоняя тьму и отражаясь в глади зеркала. В приоткрытое окно врывался влажный холодный ветер. Ноги запутались в одеяле, сорочка сбилась вверх, обнажая совершенно замёрзшие бёдра и живот. В рёбра чуть ниже сердца упёрлось что-то твёрдое и острое. Поморщившись, Гермиона протянула руку и вытащила из-под одеяла изогнутую волшебную палочку. Очевидно, она слишком утомилась и уснула за чтением. Весьма опрометчиво с её стороны. Не хватало заболеть в первую же учебную неделю. Снова этот сон… Тревожный, изматывающий, как будто не спала, а в самом деле бродила по туманному зачарованному лесу под чьим-то пристальным взглядом. И если раньше Гермиона сомневалась, что этот кто-то был настроен враждебно, то сегодня она практически уверилась в этом. Злоба наблюдателя, скрывавшегося в тумане, казалась почти осязаемой, как и боль от ранения. Она машинально потянулась, ощупывая саднящий бок, и вздрогнула от ощущения теплой влаги на пальцах. Рывком усевшись в кровати, Гермиона наколдовала люмос и растерянно осмотрела себя. В полумраке комнаты кровь на ладони показалась ей почти чёрной. *** Северус метался по директорским апартаментам, будто разъярённый лев в клетке. Ему хотелось выть от ощущения пронзительной ненависти к себе и обжигающего стыда. Пожалуй, даже в ту ночь, когда он стоял у входа в башню Гриффиндора, пытаясь помириться с Лили, он не чувствовал себя столь же скверно. Тогда он знал, что бесконечно виноват, но хотя бы не чувствовал себя бесчувственным извращенцем. Ситуацию усугубляло то, что его тело, напротив, было довольно и хотело расслабиться после полученного удовольствия. Гормональный коктейль в крови бурлил, в ушах всё ещё звучали её тяжелое дыхание и стоны. Пытаясь побороть слабость, Снейп распахнул окно, позволяя холодному влажному ветру содрать с разгоряченной кожи запретное наслаждение. …Когда туман на зеркале разошёлся, повинуясь чеканному шёпоту, его взгляду предстала соблазнительная и трогательная картина. На широкой расправленной кровати, под фиолетовым бархатным пологом, который он лично зачаровывал, спала Гермиона Грейнджер. Её каштановые кудри разметались по подушке, сбоку примостилась книга, которую эта проказница, очевидно, стащила из библиотеки. Судя по корешку, из Запретной секции. Кто бы сомневался, что невыносимая всезнайка после пира заглянет в любимое место в замке и не уйдёт оттуда без добычи! Как жаль, что он не может отшлёпать её за эту вольность прямо сейчас! Снейп почти застонал, представляя, как его узкая ладонь раз за разом опускается на обнажённую кожу ягодиц, как бледная плоть содрогается и розовеет от ласкового, но жгучего прикосновения. Как стонет Гермиона, ощутив его силу и власть, как умоляет не останавливаться. О, он бы, несомненно, заставил её умолять! Ей бы понравилось быть его плохой девочкой… Северус усмехнулся, чувствуя, как кровь, разгорячённая мечтами, шумит в ушах. Он начал неспешно расстёгивать запонки, не отводя взгляда от бёдер Гермионы, плотно обтянутых короткой шёлковой сорочкой. Будто откликаясь на его призыв, она повернулась с бока на спину. Тонкая ткань натянулась и задралась, окончательно обнажая бедро и кусочек плоского живота. Как бы он хотел покрыть его поцелуями! Вначале лёгкими, как крылья бабочки, дразнящими и распаляющими желание, а потом влажными, будоражащими… Оставить следы, заклеймить, сделать своей. Северус потянулся к тумбочке у кровати и положил на неё запонки. Выгравированная серебряная змейка подмигнула ему изумрудным глазком, будто обещая хранить молчание. Расстегнув рубашку, он откинул её на кровать. Белый шёлк, ласкаясь, прильнул к чёрному. Говорят, женщины любят носить одежду своих мужчин. Интересно, если бы он был не он, если бы всё было возможно… стала бы Гермиона носить его рубашку? Она такая маленькая, макушкой едва достанет ему до подбородка. Значит, и рубашка ей будет чуть выше колена. Прикрыв глаза, Северус представил, как Гермиона в этой просторной белой рубашке подходит к его рабочему столу в кабинете. О, ради этого зрелища он готов отправить все портреты бывших директоров в каморку Филча! …Она игриво улыбается. Округлые бёдра слегка покачиваются в такт шагам, точёные ножки утопают в мягком ворсе ковра, кудрявые волосы в лёгком беспорядке… Она улыбается и чуть прикусывает нижнюю губу. Невинно, неосознанно, обнажая ровные белые зубки, показывая заинтересованность и смущение. Такой характерный для неё жест и такой притягательный… Подняться из-за стола, не разрывая зрительного контакта, пьянея от её глаз цвета лучшего коньяка. Притянуть ближе, впечатать в себя, демонстрируя всю твёрдость намерений. Разорвать белоснежный шёлк, обнажая желанное, мягкое, любимое тело… Кажется, ему потребуется много рубашек. Северус расстегнул ширинку, положил руку на стремительно твердеющий член и чуть сжал себя прямо через боксеры. Медленно провёл ладонью вверх и вниз. Интересно, как бы ощущалась сейчас её рука? Он помнил, как бережно, но решительно касалась Грейнджер его шрамов тогда, в палате Мунго, какими прохладными и чуть влажными от волнения были её мягкие ладони. Вряд ли у девочки большой опыт, но он бы научил её дарить наслаждение и наслаждаться самой. Хоть какой-то прок от его разгульной пожирательской юности. Из зазеркалья донёсся негромкий, но отчётливый стон. Потом ещё один, и ещё… Ого, кажется, они с Гермионой сегодня на одной волне… Интересно, кто снится ей, кто заставляет так сбиваться дыхание? Неужели это рыжее недоразумение? Стоп, только мыслей об этом не хватало в их первую ночь наедине! Ну, почти наедине. Нет, сегодня они вдвоём. Сегодня она — его. Обнажив член, Снейп сжал его сильнее, ускоряя скользящие движения, прокручивая ладонь на головке, снова и снова представляя себе, как ласкает его та, что беззащитно раскинулась в отражении зеркала напротив. Открытая, желанная, недоступная. Он опёрся о стену возле зеркала, прикрыл глаза и застонал, чувствуя нарастающую дрожь и гул в ушах. Мерлин, как же хорошо! Ещё, ещё, сильнее, быстрее, ну же, ну!… Полустон-полувскрик из зазеркалья заставил его сорваться с пика в пропасть. Руку и живот окропило тёплым семенем, по венам будто пробежал огонь. Невероятно, как же остро чувствуется оргазм с этой девочкой! Даже на расстоянии. Кажется, и в юности он не кончал так, чтоб слабели колени… С трудом приоткрыв глаза, ещё затуманенные страстью, Северус посмотрел в зеркало на ту, что подарила ему чудесный вечер. И встретился взглядом с карими глазами, полными почти первобытного ужаса.