Эпилог

Год с небольшим спустя.

Гермиона сидела в кресле у камина, лениво перебирая шерсть крохотного полуниззла, умостившегося на её коленях. Эту белоснежную непоседу она случайно увидела в Косом переулке, когда забирала у мадам Малкин своё платье для хэллоуинского бала. Впрочем, тогда это был комочек грязно-серого цвета, едва различимый на фоне заляпанной мостовой. В «Волшебном зверинце» малышку не опознали. Продавец предположил, что нерадивые хозяева подбросили котёнка в людное место в надежде, что кто-нибудь пожалеет и заберёт. «Или затопчет!» — не слишком вежливо буркнула тогда Гермиона, сунула дрожащее создание за пазуху, сделала магазину дневную выручку и спешно аппарировала прямо в замок. Как оказалось, быть женой директора Хогвартса весьма удобно для перемещений. В тот вечер она впервые видела Северуса озадаченным. В нём явно боролись природная осторожность зельевара («Мерлин, Гермиона, одна шерстинка способна испоганить целый котёл зелья!») и страх обидеть любимую женщину («Да, родная, я знаю, что ты скучаешь по своему рыжему чудо…чуду, и вижу, как ты сейчас рада, но…»). К счастью, второе чувство оказалось сильнее, и спустя два часа споров кошечка, наречённая в качестве компромисса Асфоделией, прочно обосновалась в подземельных покоях, наполняя их вечерними играми и мурлыканьем. И вот сейчас это самое мурлыканье, потрескивание дров и пляска отсветов огня на стенах делали тишину в гостиной почти уютной. Но ни чашка тёплого глинтвейна, принесённая заботливым Динки, ни аромат настоящей ели, которую им накануне презентовал Хагрид, не радовали Гермиону. Ведь они с Северусом мечтали совсем о другом Сочельнике. Их первое совместное Рождество было скомканным, хотя и счастливым: исполняя своё обещание, её муж приложил все силы, чтобы восстановить память её родителей. Естественно, им не хотелось быстро расставаться с обретенной дочерью, поэтому зимние каникулы (а заодно и медовый месяц) чета Снейпов провела в Австралии, наслаждаясь поистине жарким отдыхом. Но всё же им не хватало уединения, поэтому в это Рождество они, не сговариваясь, отказались от всех приглашений, чтобы остаться только вдвоем. И Гермиона твёрдо решила сделать его особенным для их маленькой семьи. Она помнила грустный рассказ Северуса о том, как однажды его мать, выбиваясь из сил, работала сверхурочно всю осень, чтобы они могли позволить себе на праздник мандарины и индейку, а потом отец нашёл тайник с деньгами и неделю тушил пожар в душе палёным коньяком. На столе в то Рождество у них не было даже хлеба. Помнила, как подозрительно блестели глаза Северуса, когда он вспоминал о своей первой ёлке в Хогвартсе и о том, как он спрятал в рукав мантии имбирный пряник, чтобы угостить им Лили, если она заглянет в гости на каникулах. Как ни странно, воспоминания о той, кого так сильно любил её муж, больше не вызывали в Гермионе ревности, разве что тихую грусть. Она чувствовала любовь Северуса каждой клеточкой. Но то, как жадно и недоверчиво он впитывал каждую её эмоцию, как остро реагировал на каждый взгляд и слово в их отношениях, показывало, сколь серьёзной была та, первая рана… Именно поэтому ей хотелось устроить настоящий праздник, полный тепла и их общих, счастливых моментов. Она даже уговорила Динки разрешить ей приготовить индейку и пудинг на кухне своими руками, чтобы было вкуснее. Эльфы ворчали, но потихоньку и сдерживаясь в выражениях: статус жены господина директора давал Гермионе привилегии и здесь. С самого утра в душе Гермионы боролись смятение и предвкушение. Пока Северус черной молнией метался по замку, решая директорские задачи, она методично воплощала в жизнь все пункты плана. И вот студенты разъехались, ёлка наряжена, заготовки для ужина ждут своей очереди под чарами стазиса… Казалось бы, что может пойти не так? Как оказалось, всё. Ещё в сентябре Гермиона убедила Северуса стать внештатным консультантом Святого Мунго по родовой и брачной магии. После ее выпускного он хотел было совсем уйти с поста директора, но узнав, что жена мечтает преподавать, согласился остаться главой Хогвартса, сократив свою учебную нагрузку. И до этого вечера Гермиона гордилась достигнутым компромиссом. Знала бы она, чем это обернётся, подумала бы дважды! В полдень Северуса срочно вызвали в госпиталь. Какой-то умник, собираясь на вечеринку, додумался наложить на обручальное кольцо своей жены чары вечного приклеивания. Родовая магия ожидаемо взбунтовалась, наградив ревнивца откатом в виде слипшихся пальцев. Дело, по словам главы отделения тёмных проклятий, обещало быть несложным и недолгим, но, очевидно, он недооценил мстительность фамильной драгоценности. А может, разгневанная жена дополнила его действие каким-нибудь хитрым сглазом, что Гермиона вполне могла понять и даже одобрить. Но прошёл обед, наступил ужин, а Северус так и не вернулся. Поначалу такая задержка была даже на руку: она всё же рискнула украсить камин красно-золотой гирляндой и понимала, что чем позднее муж это обнаружит, тем лучше. Однако к восьми часам вечера за древними стенами замка поднялась метель, и на душе стало тоскливо и тревожно. А час спустя светящийся снежный барс, появившись в гостиной, виновато боднул её в плечо и попросил прощения за задержку и вынужденное одиночество: внезапная непогода, отрезавшая Лондон от Шотландского нагорья, нарушила работу каминов и сделала аппарацию смертельно опасной. Кроме того, пациент оказался весьма непростым и требующим наблюдения… Северус настойчиво просил жену не грустить и непременно подняться в учительскую: Минерва буквально накануне очень настойчиво просила их присоединиться к празднику. Положив массивную голову Гермионе на колени, барс уверял, что будь они вдвоём, «о посиделках с коллегами не могло быть и речи, но раз уж так случилось, почему бы не потрафить старой кошке»? Конечно, Гермиона сделала всё правильно. Её юркая выдра получила указание максимально бодро пообещать Северусу вкуснейший рождественский завтрак. Более того, она наложила чары гламура, поднялась в учительскую и лично вручила подарки от директорской четы каждому преподавателю. Она улыбалась, танцевала с Хагридом и подпевала Филиусу. Но увы, вся эта бодрость была показной и хватило её ненадолго. Спустя полчаса и два бокала шампанского Гермиона извинилась перед Минервой, пожелала учителям хорошего праздника и вернулась грустить в родные подземелья. В конце концов, книгам её унылое лицо точно не могло испортить настроение, а держать маску больше не было сил. Но увы, и тут ее ждало разочарование: строчки любимой «Истории Хогвартса» расплывались перед глазами то ли от лёгкого опьянения, то ли от непрошенных слёз. Имена и события путались, пафосные речи Годрика Гриффиндора, которыми Гермиона зачитывалась на первом курсе, раздражали. Мерлин, как же она скучала по своему слизеринцу! И как же ей жаль его, вынужденного коротать ночь в больнице. Наверняка там неудобный диван, а значит, завтра у Северуса непременно будет болеть спина… А значит, и планы на прогулку в Запретном лесу вряд ли осуществятся — гораздо полезнее будет тёплая ванна и массаж… Впрочем, при должном усердии такой расклад тоже мог быть вполне интересным. Особенно если они оба будут обнажены… Гермиона как раз размышляла о возможных вариациях мануальных практик, когда Асфоделия встрепенулась, повела вибриссами и соскочила с колен на пол. Эта забавная привычка встречать Северуса у дверей появилась у неё пару недель назад и выглядела очень трогательно. А довольное выражение лица невольного котохозяина неизменно сподвигало Гермиону на парочку шуток об усатой принцессе-полукровке и применении зелья с шерстью низзлов. Но сейчас, глядя на предвкушающую встречу пушистую непоседу, Гермиона чуть вновь не расплакалась. — Нет, Дели, это не он. Мне жаль, но тебе придётся довольствоваться мной. Уверена, завтра ты получишь дополнительную порцию почесушек. Возможно, даже раньше меня. Ответом ей было возбуждённое короткое взмявкивание — Асфоделия явно требовала открыть дверь, чтобы убедить хозяйку в своей правоте. Ну, или чтобы отправить искать хозяина. Выбираться из тёплого плена кресла не хотелось категорически, но Гермиона уже давно убедилась: полуниззлы настойчивы до невозможности и им ничего не стоит перейти от вербальных методов убеждения к кусательным. Поэтому, скинув плед с колен, она сделала два шага к двери и замерла, в неверии глядя на золотистое мерцание защитных чар. Взломать заклинание Северуса было сложно — гораздо проще взорвать дверь. Ведь он после войны стал, пожалуй, сильнейшим волшебником Британии. А значит, случилось невозможное, и он нашёл возможность вернуться домой. Спустя мгновение её догадка подтвердилась: дверь в комнату распахнулась, и в проёме возник Северус. В руках он держал горшок с цветущим красным амариллисом. Растрёпанный, в припорошенной снегом чёрной мантии, с привычным суровым прищуром, он выглядел как очень недовольный снеговик с готическим уклоном. Однако спустя мгновение его взгляд потеплел, а на лице расцвела улыбка. Гермиона до сих пор чувствовала, как сердце сбивается с ритма при виде этой его особенной улыбки: почти мальчишеской в своей открытости, полной тепла и щемящей нежности. Она всегда преображала суровое лицо Снейпа, разглаживая морщинку между бровей, делая его моложе и мягче. Однажды, любуясь этой переменой, Гермиона прошептала, что многое бы отдала, чтобы его жизнь сложилась иначе, и улыбка была привычкой, а не драгоценностью. Но Северус, покачав головой, коснулся кончиком пальца её губ, проследил линию скулы и, обхватив ладонь щекой, заглянул ей в глаза: — Меч, избежавший горнила и наковальни, — ненадёжное оружие. Я не жалею ни о чём, Ми. И я бы прошёл этот путь снова, лишь бы ты смотрела на меня так. Лишь бы быть достойным того счастья, которое ты мне даришь. Гермиона тогда не нашлась что ответить. Она понимала, что Северус прав, но признать это оказалось неожиданно больно. Слишком уж часто она резалась об осколки его воспоминаний о прошлой жизни. Слишком часто он стонал во сне, и когда ей удавалось прервать кошмар поцелуями, в его взгляде ещё долго полыхал огонь войны. Поэтому прикрыв глаза и потеревшись щекой о его ладонь, Гермиона кивнула и мысленно поклялась себе, что сделает всё, чтобы Северус никогда не пожалёл ни о чём, связанном с их историей. Воспоминание пронеслось в голове Гермионы с быстротой молнии, а затем она вскрикнула и бросилась к нему, чуть не запнувшись о льнущую к хозяину Асфоделию. — Сев! Ты вернулся! Мерлин и Моргана, но как? Как ты смог аппарировать? — Аппарировать я не смог, — усмехнулся Северус. — Зато я смог убедить жену этого незадачливого ревнивца, что он уже достаточно наказан. В благодарность он подарил мне порт-ключ с открытым местом назначения, и я смог добраться до Хогсмида. И прежде чем ты рассыпешься в похвалах: он сотрудник транспортного отдела, так что получить новый для него не вопрос. — И всё же я ему благодарна, — прошептала Гермиона и, не обращая внимание на слабые протесты Снейпа, прижалась всем телом к чёрной мантии, вдыхая аромат мокрой шерстяной ткани, снега и любимого мужчины. Она чувствовала, как домашнее платье пропитывается холодной влагой, но не могла отпустить его — замёрзшего, желанного, родного… Комок напряжения, застывший в груди при мыслях об одиноком Рождестве, лопнул, прорвавшись горячими безудержными слезами. Всхлипывая, она целовала шею Северуса, его щёки, покрасневшие от морозного ветра, путалась пальцами в растрёпанных волосах, пытаясь очистить их от снежных хлопьев. Северус, смирившись с тем, что Гермиона не готова отпустить его, осторожно подхватил её на руки и в несколько шагов достиг дивана у камина. — Тшшш, родная, ты не первая женщина, которая сегодня чуть не задушила своего мужа, — усмехнулся он, усаживая любимую на колени. — А я бы хотел ещё немного пожить. — О, ты не можешь умереть, не попробовав мою индейку. Иначе Динки никогда больше не возьмёт меня на кухню, решит, что я тебя отравила, — Гермиона, всё ещё всхлипывая, уселась удобнее и принялась деловито расстёгивать пуговицы его мантии. — Но сначала тебе нужно принять горячую ванну, твои руки просто ледяные, я чувствую это даже сквозь платье. — То есть раз задушить не получилось, ты решила меня утопить? — Северус высушил их взмахом палочки, прижал к себе Гермиону и быстрым движением скользнул холодной ладонью под юбку платья, заставив её взвизгнуть от холода. — Не выйдет, дорогая, ты пойдёшь со мной. Гермиона лукаво усмехнулась, поднялась с его колен и прошептала, пристально глядя в черноту его глаз: — Как прикажете, мой господин. *** Северус смотрел на Гермиону, не отрывая взгляда. Усталость дня, ледяное дыхание зимнего ветра, боль и сомнения, что порой прорывались из-за окклюментных щитов, когда он размышлял об их браке, — всё это стало неважным под пронзительным теплом карих глаз. Под звон её провокационно-трогательного «мой господин». Мерлин, познав сполна боль и горечь неразделенных чувств, он никогда не думал, что любить может быть так сладко! И что женщина может смотреть на него так — как будто он единственный мужчина на этой планете. Как будто он — всё, чего она желает на этой Земле. И сейчас эта женщина, чуть разомлевшая от чтения у огня, с припухшими от слез глазами, в простом платье, которое прилежно обнимало каждый изгиб её тела, ждала его. Скучала по нему. Хотела его. Это было невозможно, она была достойна лучшего… но это было так. И сердце Северуса разрывалось от смеси страсти и нежности, от желания склониться перед ней, чтобы коснуться поцелуями изящной щиколотки, обнять хрупкие округлые колени, прижаться лбом к пока ещё плоскому животику. А потом сорвать чуть влажное, такое раздражающе ненужное платье и овладеть ей прямо здесь, на ковре перед камином, не раздеваясь, не медля ни мгновения, чтобы не сгореть от охватившего их желания. Врезаться в податливое тело, утверждая право обладать. Шептать ей глупости, которые раньше он не смог бы произнести и под прицелом палочки. Слушать её сбившееся дыхание, жадно ловить губами стоны, возносить её на вершину блаженства и вместе падать, как снег с небес этой сумасшедшей, волшебной ночью. И судя по взгляду Гермионы, она тоже хотела этого. Возможно, ничуть не меньше, чем он сам. Возможно, даже чуть больше в силу некоторых обстоятельств. Хлопок аппарации в вибрирующей от страсти тишине прозвучал как насмешка. Северус с трудом оторвал взгляд от глаз Гермионы и с недоумением, даже с какой-то обидой взглянул на Динки. Растерянный домовик сжимал в ладошках высокий бокал с горячим шоколадом. Очевидно, обеспокоенный состоянием хозяйки, он решил подсластить её одиночество как умел, ведь о любви Гермионы к шоколаду он знал наверняка. — Динки просит прощения… Динки не знал, что господин директор вернулся, — пробормотал он и жалобно заморгал, по видимому, ожидая недовольства. Не то чтобы заслуженного, но когда это останавливало Северуса Снейпа? Очевидно, сейчас. Счастливые люди великодушнее многих, особенно если знают, что их счастье имеет шанс продлиться до последнего вздоха. — Теперь знаешь, — его голос звучал хрипло, но ровно. — Принеси второй бокал, будь так добр. И что-то сладкое, пирожное или печенье. Динки коротко кивнул и щёлкнул пальцами, перемещаясь на кухню. Гермиона неверяще смотрела на мужа потемневшими, растерянными глазами: — Кто ты и что сделал с Северусом Снейпом? Я даже не знаю, что удивляет меня больше: шоколад или снисхождение? Лично мне хотелось кричать от разочарования. — Это взаимосвязанно, крошка, — он притянул её к себе и поцеловал в макушку. — У меня на тебя есть особые планы. И для их качественного исполнения нам понадобится энергия. Много энергии. А пока стоит переодеться — ты должна дрожать только от предвкушения, а не от того, что грубая ткань моих брюк щекочет твою нежную попку. Гермиона хихикнула и прижалась губами к подбородку Северуса: — Я люблю тебя больше жизни, ты ведь знаешь это? Он прикрыл глаза и чуть кивнул, прижимая её к себе сильнее: — Именно поэтому я всё ещё верю в чудеса. *** Рождественское утро пахло хвоей, шоколадом и травами. Гермиона знала этот запах: запах её счастья. Запах дома и Северуса. Она лежала на его груди, впитывая всей кожей, всем своим существом спокойное биение его сердца под ладонью. Тело, блаженно расслабленное после томных, настойчивых, властных ласк этой ночи, казалось тяжёлым, словно удовольствие пропитало каждую клеточку её тела. И Гермиона поймала себя на мысли, что была бы совсем не против постоянно ощущать в себе частичку Северуса, его любовь, принадлежность ему. И сама хотела бы проникнуть ему под кожу, оставить метку, чтобы он всегда помнил о ней, всегда чувствовал её незримое присутствие рядом. Гермиона неверяще усмехнулась и, прежде чем отстраниться, потёрлась носом о плечо мужа, глубоко вдохнула его аромат и, не удержавшись, лизнула чуть солоноватую кожу. Мерлин, это звучало и выглядело настолько приземлённо, даже по-животному, что если бы кто-то из знакомых услышал её мысли, то наверняка бы удивился. Всё же они с Северусом слыли (и небезосновательно) несколько чопорными интеллектуалами. Что, впрочем, не мешало им наслаждаться всеми аспектами брака, порой ночи напролёт, но об этом мало кто знал. Однако с недавних пор нежное, сильное чувство любви к Северусу всё чаще окрашивалось в сознании Гермионы багровыми, плотскими цветами, становилось неудержимым, как горная река в период таяния льдов. Несколько раз она ловила всплески удивления и самодовольства в чёрных глазах супруга, когда он видел, с каким жадным исступлением она ласкает его тело, как самозабвенно, до дрожи отдаётся ему. А сегодняшняя ночь стала апогеем её чувственности, настоящим открытием. Покрывая влажными поцелуями крепкий живот и бархатную, горячую плоть Северуса, облизывая плоские коричневые соски и прикусывая шрам на шее, Гермиона испытывала столь острое возбуждение, что казалось, пульсация внизу живота сведёт её с ума. Ответные ласки казались почти невыносимыми, и потому, поддавшись импульсу, она оседлала его одним решительным, глубоким движением, и сразу же задала быстрый темп. К счастью, он принял правила игры, и сначала лишь осторожно поддерживал её, а потом начал всё интенсивнее толкаться вверх бёдрами, усиливая ощущения. И лишь почувствовав, как от усталости начал сбиваться ритм, Северус, не выходя, перевернул Гермиону на спину, позволяя расслабиться и насладиться единением. Подаваясь навстречу его движениям, она захлёбывалась стонами, умоляя не останавливаться. А потом, наконец, заплакала счастливыми, горячими слезами, когда ощутила, как её одна за другой накрыли волны разрядки, раскрасшивая мир под веками в красный. Кстати, о слезах и красноте… Лучше бы ей привести себя в порядок прежде, чем Северус проснётся. Конечно, он любит её любой, но не стоит так расширять границы толерантности, всё же они совсем недавно были молодоженами. Гермиона осторожно отодвинулась на край, поднялась с постели и улыбнулась. Освещенный утренним солнцем, на подоконнике стоял амариллис, которому вчера совсем не досталось её внимания. А ведь его аромат — ноты сладкой выпечки и цитруса — сопровождал все её детские рождественские праздники. Она почувствовала, как обжигающие слёзы умиления подступили к глазам: чуткость Северуса, его внимание к важным для неё мелочам стали одним из самых приятных открытий их первого года в качестве супругов. Гермиона сделала несколько шагов и склонилась над амариллисом, разглядывая нежные лепестки. При ближайшем рассмотрении он оказался не тёмно-красным, а красно-белым: чарующее сочетание страсти и невинности, снега и огня… Как похоже на них, как символично, как трогательно… Хотя Северус бы захлебнулся сарказмом, услышав такие пафосные рассуждения. Внезапно сладость аромата показалась Гермионе приторной до тошноты. Зажав рот ладонью, она бросилась в ванную и упала на колени, не в силах сдержать горячую волну дурноты. Сквозь гул в ушах она услышала лёгкие шаги, и спустя несколько мгновений Северус опустился рядом, утешая и давая столь необходимую опору. — Милая, Ми… Потерпи, девочка… Потерпи…— Сев… Я… Я не знаю… — Гермиона заплакала от слабости и разочарования. Мерлин, эта ночь была так прекрасна! И утро обещало быть таким же, если бы не это нелепое, неожиданное происшествие. — Тшшш… Сейчас. Сейчас всё пройдёт, — он провёл по её щекам и лбу влажным полотенцем, даря столь необходимое ощущение прохлады и чистоты. — Тебе надо полежать. Северус ловко подхватил её на руки, и, не слушая слабых протестов, отнёс в постель. Сквозь вновь и вновь накатывающую тошноту Гермиона почувствовала, как он осторожно взял её запястье и нащупал пульс, а затем коснулся губами костяшек пальцев. — Как ты, малышка? Гермиона слабо улыбнулась и прерывисто, глубоко вздохнула: — Очевидно, вчера я совершенно напрасно поддалась уговорам Хагрида и попробовала его бутерброды. Северус усмехнулся и покачал головой: — Думаю, на этот раз, в виде исключения, Хагрид ни при чём. Ты не отравилась, Ми. — В самом деле, целитель Снейп? И каков же ваш диагноз? — сил на игривость не хватало, и в голосе отразилось лишь недоумение. Всё же, как бы Гермиона ни любила мужа, она сомневалась в том, что он способен определить причину её нездоровья на глаз. Северус осторожно прикоснулся кончиком пальца к её губам, провёл линию вдоль челюсти и, обхватив щёку ладонью, погладил её большим пальцем. А потом поцеловал её в кончик носа. — Счастье. Диагноз — счастье, Ми. Поверь, у меня надёжные источники. И она поверила ему безусловно. Как всегда. *** Закат медленно догорал над Запретным лесом, заливая верхушки древних дубов и платанов расплавленным золотом. Северус Снейп провожал последний весенний день, стоя с бокалом огневиски у окна директорских покоев. Солнечные лучи бликовали на тонких хрустальных стенках, рассеивались, будто пьянея, в карамельной глубине благородного напитка. Сделав последний глоток, Снейп глубоко вздохнул и негромко позвал: — Динки! Сбоку раздался едва слышный хлопок, и перед ним возник знакомый домовой эльф в тунике с эмблемой Хогвартса. Чуть поклонившись, он оправил тунику и пискнул: — Динки прибыл на зов. Что желает господин директор? Помолчав несколько секунд, Северус указал ему на зеркало в тяжелой старинной оправе, стоявшее в тени у стены. — Отнеси это зеркало в гостевую комнату рядом с нашей с миссис Снейп спальней. Моя гениальная жена нашла способ использовать этот артефакт во благо. После рождения наша дочь всегда будет под присмотром. Динки, кивнул, и, подойдя, коснулся рамы, а затем вдруг лукаво взглянул на директора: — Конечно, сэр. А после прикажете подать кофе? Как в прошлый раз? Северус изогнул бровь и одобрительно кивнул: — Да, Динки, пожалуйста. И горячий шоколад для миссис Снейп. Эльф просиял и исчез с лёгким хлопком. Северус сделал глоток огневиски и усмехнулся, проследив за полётом ласточки над Запретным лесом. Теперь он убедился, что его подозрения верны. Обливиэйт к домовым эльфам применять совершенно бессмысленно.