2. Трамвай из XIX века

      Спускаясь всё ниже и ниже от Киёмидзу-дэра, мы уходим от торговых лавочек и подходим к цепочке разномастных ресторанов. Аня рассматривает антураж через окна, еду на вывеске рядом, меню, если стоит на улице.       Я сказал, что мне нет разницы, чем меня Аня будет угощать, сама же Аня сказала, что не хотела бы, чтобы я чувствовал себя так, будто она на мне сэкономила.       Я не успел понять, почему она так решила, но только согласился. Она была слишком увлечена выбором места.       — Выглядит интересно, да, Казухи?       Собственное имя, звучащее не от родителей и брата, кажется искажённым. Не только русским языком, но и потоком эмоций, который в себе несёт Аня.       Ей приглянулся ресторан с вывеской, на которой красовался красный бык и слово «beef».       — На той деревянной вывеске целая голова, — подсказывает мне она и указывает наверх.       — Уверена, что хочешь сюда зайти? Тут блюда из говядины.       — А я что, похожа на того, кто не ест говядину? — удивляется она.       — Нет-нет, извини! Я предупреждаю!.. — Краснею, верчу руками, а Аня начинает хохотать.       — Да пошли, не понравится, уйдём.       Нас приветствуют в знакомом поклонческом стиле, спрашивают, будет ли нас двое, и провожают к столику. Аня всё осматривается, когда нам приносят стаканы воды, запечатанные влажные салфетки и меню.       Здесь, как и везде, около культурных ценностей, много туристов. Но не только иностранных, японцы со всей страны приезжают, чтобы посмотреть: «А как тут?»       Наверное, так же, как и везде.       Аня с азартом берёт меню, благо, рассматривать есть что: порции сфотографированы и размещены рядом с названиями и ценой.       — Одно мясо, — замечает она.       — Я говорил…       — Что хочешь?       — Я бы карри съел.       — А тут можно? — Аня не видит карри на картинках.       — Ниже подписано, что можно заказать вместо стандартной порции.       — А-а, вот слепая, ну точно. Я буду это, среднюю порцию с карри, можешь заказать?       Хочется пошутить в стиле Ани, что для этого она меня оставила, чтобы с другими японцами говорить, но смелости сказать мне не хватает.       Сама Аня вытирает руки, аккуратно складывает порванную упаковку и салфетку, а потом подпирает рукой лицо. Становится лёгкой и задумчивой, как созревший одуванчик. От неё и веет свежестью и горным воздухом.       — Заметила, когда мы поднимались к храму, было много японок в кимоно. Они часто одеваются?       — В основном это были не японки, — улыбаюсь я извиняющееся, а Аня поднимает плечи.       — Блин, вот я лох, — она закрывает ладонью лицо, — если азиат в Японии, то это ещё не значит, что этот азиат — японец. Я как расистка прозвучала, да?       — Нет, что ты! Часто люди путают. Даже сами японцы не всегда могут узнать, кто перед ними.       — Пока не заговорят?       — Пока не заговорят. — Аню это успокаивает. — Здесь очень много магазинов ренты кимоно, где тебя одевают, делают причёску. До определённого времени кимоно ты должна вернуть, остальное время — ходи куда хочешь и где хочешь. Много кто фотографируется в таком стиле рядом с… с Киёмидзу, например. Так же, я слышал, что это популярно в Асакусе в Токио.       — Крутой бизнес, — кивнула Аня. — Наряжать девушек, которые потом делают такие снимки… А парней наряжают?       — Да, но девушки всегда выглядят ярче.       — А у тебя что-то такое есть? Ты носишь?       — Нет, я не ношу. У мамы есть старое кимоно, которое досталось ей от бабушки, но я не видел, чтобы она его надевала. Часто у нас наряжаются в кимоно на Новый год и фестивали.       — Надо же… а я думала… — Аня замирает и поднимает глаза. — А что я думала? Не то чтобы я думала, что все японцы и японки ходят каждый день в кимоно…       — Их меньшинство и, скорее всего, это старшее поколение.       — Тогда буду следить, найду какую-нибудь красивую японскую бабушку и сфоткую исподтишка!       — О-о, тебя бояться надо?       — Ну конечно, я же русская! — смеётся Аня, а потом обрывает себя. — На самом деле не надо меня бояться, — говорит она тише, — это я так, к слову. Если бы не ты, то я бы так и молчала в тряпочку всю свою поездку, потому что поговорить тут не с кем. На русском. На русском, конечно.       — Ты здесь одна?       — Да, одна-одинёшенька.       — А твоя подруга? Которая любит Японию?       — Она уже тут была полгода назад, деньги-то копить надо, карты от них не ломятся. Зато она мне всё рассказала, показала. Что деньги в аэропорту сразу поменять можно, что симку купить, что карточку для проезда сразу надо брать, а то она так — рассказывала — без карточки, по билетам ездила, а потом ушла в глухомань, где только автобусы, а наличка-то не работает! Я научена её горьким опытом.       — Хорошо, что она помогла тебе.       — Она ещё меня выручай-словам научила: «Конничива», типа привет, и «аригато» — спасибо. Но ещё она сказала, что есть типа универсальное слово, но я им не пользовалась, — она сделала вдох поглубже, — «домо». Типа это и здрасте, и извините, и спасибо. А, извините — «сумимасен».       — Можно сказать, что ты уже отлично знаешь японский, — хвалю её, а она радуется как ребёнок.       — До твоего русского мне далеко. Сколько ты его учил?       Я замираю со своей вежливой улыбкой и даже не думаю моргнуть, держусь пальцами за пальцы и смотрю в Анины глаза, в которых вижу понимание. Её понимание: «Спросила что-то не то».       — Я… давно… — Сглатываю, а слюна не движется. Гул вокруг начинает набухать, разрастаться, забирать меня. — Очень давно. То есть… — Я пытаюсь вспомнить Анин вопрос, но уже забыл. Что именно она спросила про русский? Когда я начал его учить? Как давно? Сколько?..       К нам подходит официантка и ставит на стол по два подноса с карри и гюкатсу.       — Спасибо, — говорит Аня на японском и ей улыбаются. — Ты как? — Она с осторожностью обращается ко мне, а в глазах всплески волнения.       — Всё в порядке. — Я беру одноразовые палочки и разламываю их. — Подумал о какой-то глупости.       Аня мне, конечно, не поверила. Я это видел по ней. По ней я всё видел, потому что она была такой открытой, такой расположенной к прочтению.       Спорить она со мной не берётся, только кивает и берёт телефон. Запечатляет поднос с рисом, карри и нарезанной панированной говядиной.       — Выглядит обалденно.       — На вкус так же, — говорю я раньше, чем пробую, но этому Аня верит.       — Тут вся еда обалденная.       На момент трапезы никто не говорит ни слова, ни русского, ни японского. Вокруг нас — да — слова витают, на разных языках, с разными значениями и эмоциями.       Я благодарен Ане, даже если она посчитает, что не за что, ведь она даёт мне это время: время окунуться в свои собственные воды, в самого себя.       Русский язык…       Нас с ней он и свёл. Не знай я его, я бы не понял ничего из того, что она наговорила компании иностранцев в метро, я бы предпочёл держаться от неё ещё дальше, потому что понимания между нам не существовало бы совсем. Я бы не решился смотреть за ней, не решился бы заговорить на английском. Но русский… вроде бы и глупость, но как теперь спокойно говорить на этом языке?       Будто к собственному — во рту — привязали валун.       Если бы не Рё, я бы и не сел за изучение буквенного алфавита, структуры предложений, склонений, падежей. Я бы не тратил на это своё время. Если не он… Но…       — Наелся? — спрашивает Аня, и я вылетаю из своих мыслей.       — Задумался. — Я слышал, что это отмазка часто действует и принимают её с пониманием.       После моей реакции Аня верит. Другого не остаётся.       Как договаривались, она платит за меня. Я пытаюсь не чувствовать себя неловко. Вместо Ани. Но она убеждает меня своим взглядом, что всё хорошо. Всё лучше, чем в моей голове.       — Пойдём пешком? — Аня рассматривает карту до Ясака-дзиндзя. — Тут прямо дойти можно.       И мы идём. Сначала посещаем синтоисткое святилище. Я рассказываю Ане, как нужно молиться.       Молиться, чтобы загадать желание.       Подходишь к алтарю, кидаешь монету в пять йен, два раза кланяешься, два раза хлопаешь в ладоши. На второй хлопок руки не разводишь, закрываешь глаза и загадываешь желание, после снова кланяешься и уходишь.       Молятся не только по праздникам, молятся не только за себя, молиться можно каждый день за всё на свете и необязательно в огромных храмах по типу Ясака-дзиндзи.       Аня просит, чтобы я пошёл первым, она посмотрит, как я всё сделаю.       Кидаю монету, кланяюсь, звонко хлопаю в ладоши (чтобы Боги услышали) и говорю первое, что приходит на ум: «Увидеть бы Аню завтра».       Краткое послание в никуда.       Я кланяюсь и отхожу в сторону.       Аня ступает на моё место, смотрит на коричневую монету, аккуратно кидает. Рассчитывает, чтобы попала.       Попадёт, конечно, даже если отскочит.       Я вижу, как они сжимает кулаки, как сдержано кланяется. Её хлопки, в отличие от моих, совсем негромкие, а лицо сминается по знакомым линиям, как оригами. Она открывает глаза через несколько секунд и… забывает, что делать. Ищет моей помощи, и я показываю, что нужно поклониться.       Она повторяет за мной и быстро семенит ко мне.       — Никто не предупреждал, что будет так напряжно!       — Тебе было напряжно? — Повторяю сам с трудом её слово.       — Я как бы атеист. Не придерживаюсь какой-то религии, поэтому мне странно молиться. Я ведь не этой религии.       — Молитва — это для души, а не для того, кого ты себе рисуешь. Если хочешь, можешь погадать на удачу, или купить эму. Напишешь на ней своё желание.       — Тоже исполниться должно? — подмигивает Аня.       — Должно. Только не сразу, а когда в канун Нового года все эмы сожгут.       — Их сжигают?!       — Сжигают, чтобы отправить Богам.       — Всё этим Богам докладывать надо. — Аня скрещивает руки, но только строит своё недовольство. — Давай потом. Я пока буду учиться за пять йен молиться в синтоистских храмах. А что это за кармашки такие? — Она указывает на лавку, где продают амулеты, эмы и предсказания.       — Это талисманы. Можно купить на удачу, для счастья, здоровья, для успешной сдачи экзаменов…       — Да ты что! — вскрикивает она и смеётся. — Ну надо же! А чтобы стать богатой и независимой, такое есть?       — Пока что в продаже не появилось, но я бы подал им такую имею.       — Бери на заметку, у меня много крутых идей.       Мне нравится, как Аня себя оценивает. Не принижает, наоборот, говорит честно о том, какая она. Не говорит, что поступает правильно, понимает, что может действовать не лучшим способом, а хорошие вещи в себе подчёркивает усиленно, что и мне кажется: плохого в ней ничего нет. Да, сначала испугался наводнения, но потом понял — услышал, чем всё это было. Аня просто хотела сохранить порядок, но немного взорвалась по пути. По итогу, она ни на кого не нападала (хотя и могла высказаться мягче… но я понимаю, не могла — она натерпелась от людей в Кинкакудзи).       На её фоне я выгляжу блеклым скетчем, а она проработанным и вырисованным до тысячных мелочей персонажем.       Она бы тогда не смолчала. Она бы была сильной, она бы защитила. Она бы обрушила свои волны на тех, кто виноват, а я так не могу… Я могу только делать вид, считывать атмосферу, поддаваться влиянию более сильного и жить так, чтобы было меньше проблем.       — Мне кажется, у меня передоз красоты, — докладывает Аня, когда ты покидаем Ясака-дзиндзи.       — В России такого совсем нет?       — Конечно, нет! Вообще. Другие постройки, другие улицы, другое использование места… Давай пойдём через сад, чтобы потом напрямую идти к храму, и ещё через мост — думаю, это отличная идея.       — Да, и тории нас встретят. — Аня просит взглядом расшифровать японское слово. — Красные врата из двух колон. У Хэйан-дзингу одни из самых больших. Возможно, тебя это удивит.       — Меня это точно удивит! — обещает Аня. — Ну вообще красота. Мало того что приехала заграницу, так ещё и новые слова выучила. Буду потом Иве… Ива — Ивона — эта та самая подруга, лютая фанатка Японии, вот, буду ей потом всё рассказывать. Я даже подумаю, чтобы вступить в её ряды.       — Тогда нужно активнее тебя заманивать, — шучу я, а Аня отступает на шаг.       Я даже теряюсь от её реакции и не знаю, как мне реагировать: извиняться или смеяться.       — Не надо, — говорит она неожиданно устало, — мне Ивы хватает… Она просто сумасшедшая…       — Отаку? — предполагаю я.       — Да. Она так себя и называла. Типа сумасшедшая… вот, о… отака. Атака… Надо было помолиться, чтобы она мне меньше мозги пудрила.       Немного больше становится понятно, какой Ива человека… Отаку они такие, стоит дать им заговорить о том, что они любят. А Аня поехала в Японию, значит, у Ивы был шанс устроить ей целый курс по истории страны.       — Давай будем просто наслаждаться тем, что у нас есть сейчас, — говорит она, — без всяких Ив и переманиваний на сторону японизации.       Я смеюсь только для виду, а сам рад, что никакой агитацией, как машина с записью предвыборной компании, заниматься не надо.       Думаю, Аня такая — если ей чего-то захочется, она сама всё сделает.       — Тут как раз сад — и всё складывается как надо!       Аня зовёт меня с собой, по дорожке между людей. Все наслаждаются начинающимися цветениями. Аня обласкивает их своим взглядом и говорит идти дальше. Даже не просит фото, сама уже тоже не делает. В Ясака-дзиндзи она сделала лишь несколько, а остальное время смотрела своими серыми глазами. Впитывала как вода каждую крупицу, которая к ней попадала.       На дороге уже видны тории, а Аня сверяет расстояние до них. Но всё её удивление показывает себя тогда, когда она оказывается под ними.       — Это же сколько людей их обхватить могут? — смотрит она с искренним замиранием сердца и трогает аккуратно ладонью, только бы ничего не содрать, только бы не оставить отпечаток. — Они просто огромные! Я, конечно, видела лайнер «Алмазная принцесса» — он тоже был здоровый! Больше маленького речного вокзала, но это какой-то другой уровень.       Она несколько раз обходит вокруг колоны тории, всё трогает её, а свет от краски падает на её бледную кожу. Аня будто полыхает огнём от чувств к красоте, которой никогда не видела. Или видела только на картинках и не думала, что прикоснётся своей кожей к ней.       Я её понимаю. Красота, которая для тебя недосягаема, но находится прямо здесь, под рукой — это ужасающе прекрасное чувство. Но в отличие от Ани красоту я тронуть не могу. Только если она сама не возьмётся своей прохладной ладонью за меня.       Обычно у меня нет таких мыслей: иностранки не кажутся красивее японок, но Аня… Аня кажется.       — Теперь отсюда не уйдёшь, — шепчет она, всматриваясь в краску, отчего хочется ещё смеяться.       Все идут в храм, к саду, озеру, а Ане только тории нужны.       — Можем постоять здесь сколько нужно, — отвечаю я.       — Не, ещё надо до Серебряного храма… а потом ещё раз поесть и в отель… Ладно, я запомню. — Она хлопает мощную колону тории и кивает: мы можем идти.       Ворота знакомого красно-зелёного цвета, знакомой формы, черепицы, только размер отличается. Я вижу, как японцы кланяются, а иностранцы плодят множественные фотографии. Аня ищет сад и озеро. Строение её уже не так заманивает.       Будет правдой сказать, что все они друг на друга похожи. Их различает история, значение.       Мы платим за вход в сад, и первым делом Аня бежит к воде. На солнце греются черепахи, а на поверхности воды резвятся карпы. Вдалеке Аня замечает белого аиста, который стоит на одной лапе, а потом расправляет свои крылья, словно собирает энергию.       Аня держится за ограждение, сама греется на солнце, тянется к нему, сладко закрывает глаза, и я думаю, сколько она ещё так будет стоять? Вкушать энергию? Успею ли я сделать фото? Или не нужно рисковать? Не нужно заранее подставлять себя?       — Так хорошо… слышишь? — Аня ограждается от людей и вслушивается в часть природы, которая отделена от нас. — Приятно… в городе таких звуков нет.       — Да. Правда, нет.       Я кладу руку на карман, где лежит телефон, а потом всё же достаю, фотографирую озеро, а потом Аню. Глаза она не открывает до последнего, но мне достаточно одного снимка, потому что на нём она получилась изумительно.       — А что тут есть вообще? — Она обращается ко мне и открывает глаза, а я только сжимаю опущенный телефон.       — Тут есть первый трамвай в Японии.       — Прямо здесь? В саду? — изумляется она. — Срочно ищем его!       Я и не замечаю, как Аня берёт меня за руку и утягивает из толпы, и так же быстро отпускает.       — Извини, я вся как заведённая, остановится не могу! — Согласен, энергия так и плещется. — Извини, правда, — повторяет она.       — Ничего. — Хочу погладить запястье, хочу прикоснуться к остаткам её прикосновений губами, но Аня тут, рядом, всё увидит.       Стыдно будет. Куда более стыдно, чем перед Рё.       Святилище с ранней сакурой, озеро с листьями кувшинок, которые ещё не прорезались, и в глубине старый бело-зелёный трамвай с цифрой «2».       — Ва-ау, — продолжает шептать Аня. Даже телефон она достаёт тихо.       Думаю, она бы прикоснулась к этой спящей груде железа, она бы забралась в неё, не будь тут ограждения в виде кустов, которые показательно говорят, что на газон нельзя. Но раз она не может, она себе это представляет. Её рука тянется, но не дотягивается. Зато воображение даёт точную информацию: прохлада метала, сухость краски, металлический отзвук от шёлковых прикосновений.       — Как из мультика Миядзаки. Иве точно понравится.       И Ане тоже нравится. Да и мне нравится. Тишина, лёгкая темнота, птицы и оставленный трамвай из позапрошлого века.       Чудесная картинка.       Куда бы он нас довёз? Смогли бы мы на нём встретиться? Или в девятнадцатом веке это было бы невозможно?       Я поправляю волосы, а Аня присаживается к кустам, что-то ищет, рассматривает, а я разглядываю её шоколадное каре, сбившиеся из-за ветра.       Не волосинка к волосинке, зато живо. И естественно. Как вода, постоянно меняющая свою форму.       Мягкие ли они? Гладкие? Или немного жёсткие, как бывает непредсказуемо у кошек и собак?       Мне кажется, что мягкие. Как сама Аня. Как её имя. Как её взгляд, который покидает трамвай и листья кустарника и обращается ко мне.       Диковинной красотой из-за моря могут наслаждаться не только иностранцы.