3. Telegram

      Когда мы покидаем сад Хэйан-дзингу, времени на посещение Гинкакудзи остаётся совсем немного.       — Он работает до пяти? — замечает Аня. — Совсем рано закрывается.       — Почти все такие храмы работают до пяти. Зоопарки, кстати, тоже.       — За зоопарки ещё обиднее. — Она дует губы и быстро прокладывает маршрут. — На автобусе за тридцать минут успеем. Поедем?       Почему она спрашивает об этом меня? Это ведь её поездка — ей и решать. Но отказываться я не отказываюсь.       Быстрее обещанного времени добираемся до храма. Толпа туристов позволила себе поредеть в силе сокращающегося времени. Аня довольно ухмыляется. Так, будто вышла на Кошиэн. Для неё это личная победа, и дело не в том, что она привезёт с собой землю с питчерской горки. Она привезёт спокойствие и умиротворение.       Нам выдают длинный билет в виде талисмана и брошюру, которую Аня с интересом изучает. Она рассматривает карту, читает то, что может прочитать на английском, называет места, которые мы должны увидеть, и мы спешим по зелёному коридору высоких кустов к площадке, выложенной серебристо-серым песком.       Аня ахает, когда видит чередующиеся друг за другом полосы. Понимает, пусть и храм не серебреный, серебро заложить успели. Около самого Гинкакудзи расположен небольшой конус из песка.       Аня посвящает ему минуту своему времени и любования, перебирая пальцы.       — Вот он мне что-то очень сильно напоминает… — задумывается она слух, пока мимо нас пробегают туристы, подгоняемые минутами.       — Гору?       — Наверное… — Она склоняет голову, осматривает ещё раз полосы песка. — Может ли быть, что это гора Фудзи?       — Может быть, — неопределённо отвечаю я.       Не хочу задавать определённое видение, хочу, чтобы Аня сама решила, что это такое. Куда лучше, когда ты сам. Без подстёгивания со стороны.       Сам Гинкакудзи скромно открывается нам. В нём чувствуется старость, время прожитых веков. В отличие от Кинкакудзи он не был реконструирован, он находится перед нам в изначальном виде. Такой, какой был в пятнадцатом веке.       Да, он не облицован золотом, да, он не отражается в зеркальной глади озера, да, его не успели закончить, но разве не в этом его красота? В том, что он прожил столько, несмотря на свою незаконченность? В том, что им восхищаются, даже не зная всей истории?       Гинкакудзи прекрасен, потому что прост в своём исполнении и не совершенен.       — Как человек, да? — подступается к моим мыслям Аня.       — Как человек, — повторяю я слепо за ней.       Но Гинкакудзи не человек. Он не совершает несовершенных человеческих поступков. В этом он совершенен.       — Казухи, если ты устал, мы можем вернуться, на храм я посмотрела. Я так понимаю, тут только сад остался?       — Нет, — тут же отвечаю я, — пойдём до конца. Времени немного осталось.       Хочется взять Аню за руку и повеcти, чтобы не думала обо мне, которого встретила сегодня. Чтобы задумалась о себе, с которой была всегда.       Мы шествуем вместе с остатками туристов по выложенной дороге, проходим сквозь традиционный японский сад, не отказываем себе в удовольствии кинуть монетку в пруд и притворно разочароваться тому, что не попали на камень, когда наши монеты вместе с остальными пролетели мимо, соскользнули, отскочили.       С холма мы видим и крышу Гинкакудзи с серебряным фениксом, и серебряно-серый песок, и кусочек приземистого города, который не пытается прыгнуть выше головы, как всем знакомый Токио с его небоскрёбами в деловом центре.       Аня вычитывает детали своими зоркими глазами, проходится по зелёным деревьям, по редким сакурам, по белым зданиями вдалеке, и я слышу её глубокое, уравновешенное дыхание, которое вбирает в себя свежесть вечера, воды неподалёку, ранних шуршащих под ветер цветений.       Я думал, люди так глубоко не погружаются в созерцание. В проживания. В переживание.       Аня выглядит спокойной и умиротворённой. Словно всего остального мира больше нет, и на несколько секунд для меня тоже. Пока я себе не говорю: всего остального мира нет, нет Рё… Но Рё есть, и будет всегда, а я уйти от него не смогу.       — Ну прямо место силы, — говорит взбудораженно Аня.       Её наслаждения хватает ненадолго, потому что люди уже собираются на выход, а значит, нужно и нам. Круг Серебряного павильона завершается, мы покидаем Гинкакудзи, но напоследок я не могу не обернуться, не взглянуться на то, что простояло шесть веков и простоит ещё дольше. Дольше, чем все сомнения человека и мои собственные.       — Тако-ой насыщенный день! — Аня тянет руки вверх и потягивается, разливается водой.       — Да, хороший. И погода отличная.       — Погода супер. Не то что у нас. У нас там вообще зима-зима, а тут давно весна, — млеет Аня. — Как потом назад в зиму возвращаться, я не знаю.       — На самолёте? — предполагаю я, а Аня принимает за шутку.       — Не иначе. Вплавь слишком долго. И… — Она вертит головой. — Тут все ресторанчики тоже уже закрыты. Всё до пяти работает?       — Ты хочешь есть?       — Хотелось бы. Или… не знаю даже. Просто немного чего-то пожевать. — Она следит за дверьми, который закрываются, как табличка «open» меняется на «closed». — А это что? — Она видит стенд с примерами блюд, в основе которого — мясо во фритюре. — И работает! Хочешь? — И как ей отказать? Я не возьмусь. — Хочу эту штуку, — показывает на бургер с салатом и помидором, у которого вместо булочек филе курицы во фритюре.       Аня это место пропустить не может. Цены приемлемые, есть где посидеть и что попить. Мы занимаем столик. Аня со всех сторон рассматривает свой бургер. Больше никуда не смотрит, улыбается, чуть ли не смеётся, всё хочет сказать: «И как они только до этого додумались?» Но молчит.       — Лучше ешь, а то остынет, — предлагаю я и сам пробую свою тонкацу, запивая зелёным чаем.       — Знаешь, иногда можно наесться, просто посмотрев, — глубоко говорит она, но с явным налётом юмора. — Вот как это произведение искусства можно есть? Я не понимаю.       — Руками?       — И глазами! — А сама смотрит на меня своими — никакой пасмурности, только открытое небо. — Ладно, надо есть, а то ноги вырастут и убежит.       — Как это? — не понимаю я, а вопрос сам собой вырывается из забитого рта.       — Ну знаешь, типа плесень вырастет, а плесень разумная, и раз, побежала порабощать людей.       Совсем не понимаю, о чём она думает! Но я не могу сказать, что это не смешно.       — Это отличный сюжет для манги или аниме, — проникаюсь я, — у тебя, правда, золотые идеи.       — Ну а то! — вздёргивает она нос и берёт свой мясной бургер. — У меня даже есть ещё одна бизнес-идея, но я, надеюсь, Казухи, что ты никому её не расскажешь, — смотрит она с хитринкой на меня.       — А кто меня по-русски поймёт?       — Ну тут ни дать ни взять! Так вот, мы говорили про матчу и десерт у Золотого храма, но у Серебряного ничего такого нет! Можно было бы сделать, типа такую же чайную лавку, но вместе десерта с золотом — с серебром! А вместе зелёного чая… ну, что-то противоположное зелёному чаю, и вуаля — бизнес-идея готова, можно зарабатывать по пятьсот йен с человека.       — Это хорошая идея! — соглашаюсь я. — А вместо матчи… кофе?       — Чёрный кофе? Но не все кофе приют, кто-то о зубах беспокоится, и прочее-прочее. — Аня изображает рукой говоруна.       — А если это будет сакура латте? На вид — розовая, а на вкус сладкая.       — Сакура латте? Это что такое вообще? — подтягивается Аня ко мне. — Хочу попробовать!       — Есть растворимый порошок. Заливаешь его кипятком и сакура латте готова.       — Надо поискать. Прикольно! Порошок, я смотрю, вообще, пользуется темой, как солёная слива эта. Тоже в порошке. Правда, её так мало оказалось, я не ожидала! А предупредить никто не предупредил.       — Ещё одна бизнес-идея — увеличивать порции?       — Только некоторые, тут и так порции большие. Мне обычно хватает, чтобы обожраться от души, — натужно смеётся Аня, кажется, вспоминая одну из таких больших порций. — Ты извини, что я столько говорю, — она смотрит на свой не надкусанный бургер, — я, правда… правда, много чем хотела поделиться, а было не с кем. — Она улыбается мне, но сожалеющей улыбкой. Будто мне не приятно слышать её переливающуюся речь, будто мой слух режется каждый раз от её смеха, будто она мне какая-то случайная напасть.       — Всё в порядке, Аня. Мне нравится слушать тебя. Тем более… я никогда ни с кем не говорил на русском.       Говорил, когда учился, но не с носителем русского языка, а, значит, можно считать, что я не вру.       — Хорошая такая тренировка, да? — в её голосе ещё сквозит сожаление за собственную активность, за разговорчивость, за желание делиться мыслями. За себя.       Не надо так. Ей не надо сожалеть о том, какая она. Она… она лучше меня, она лучше многих, которые предпочитают молчать, когда нарушают правила, будь то правила приличия или личные границы.       — Говорить на русском… здесь… Это будто делить что-то только между нами двумя. — Возможно, не лучший ответ. Не тот ответ, который доносит мои мысли, и уж точно не моё истинное желание, но лучше, чем согласиться, что это безликая и бездушная тренировка, где я слушаю и говорю, как робот, которому отправляют запрос.       — Какой-то секрет? — спрашивает тише Аня, и окружение снова поглощает вас.       Оно не такое, какое было раньше. Оно выступает лишь фоном, лишь задником для того, чтобы выделить нас, показать, что вот мы двое говорим на языке, который здесь, скорее всего, больше никто не знает. А если и знает, то даже не подумает нас прервать. Это не его секрет.       Это наш секрет.       — Да, — улыбаюсь я смущённо и опускаю голову.       Быстро пропихиваю в себя тонкацу, и Аня повторяет за мной — уминает за обе щеки свой бургер и, только жуя, понимает, какой у него вкус.       Замечательный.       На лице всё написано. И по-русски, и по-японски. Переводчика не надо.       — Казухи, а скажешь, как та книга называлась? — Аня уже готовит телефон для записи, а я забыл, о какой книге мы успели поговорить. — Про Золотой храм и того монаха, который его сжёг. Может быть, даже почитаю, а не только отложу.       — Да, сейчас найду. — Я беру свой телефон, ввожу название, нахожу автора. Хочу показать страницу Ане, а та сплошь усеяна нечитаемыми иероглифами, которые Аня не поймёт. — А можно твой телефон?       Русские буквы я знаю, могу на её клавиатуре написать, пусть и не сразу найдя все необходимые буквы.       — Она, так и называется: «Золотой храм».       — О, даже перевод есть! Юкио Масима… его сейчас, кстати, активно у нас печатают, если я не путаю. Много в книжных вижу. А вот Золотого храма не видела… я бы точно запомнила, если бы увидела! Блин, ну что за маркетинговое упущение! «Сокровище Киото — прямо на обложке»!       — Тебе… нравятся книги?       — Наверное, именно книги мне и нравятся, а не читать их. Вот посмотреть на обложку, на оформление, на форзацы… на срезы красивые, если есть. А вот читать… как-то не читается. Купить куплю, а читать нет. А ты, наверное, много читаешь? — Аня делает вид, будто догадалась об этом, но…       — Нет. Я много слушаю. Собираю истории, а потом их пересказываю.       — Это тоже хорошо. Я тоже люблю пересказывать. Вот ты мне рассказал про Золотой храм, я пойду потом Иве расскажу. Даже если она слышала. Узнает, что узнала я!       — Поделишься с ней — будет хорошо.       — Очень хорошо, — кивает задорно Аня, а потом протягивает ко мне руки с телефоном. — У тебя есть телега?       — «Телега»? — без понимания повторяю я.       — Telegram, вот эта приложуха. Чтобы общаться.       — LINE есть. — Теперь меня не понимает Аня. — Здесь есть чат, фотографии, видео, новости…       — А давай телегу, а то, наверное, меня в LINE не пустят? — Аня хлопает механически глазами, а потом замечает моё замешательство. — Оу, или… или ты бы больше не хотел общаться? Блин, извини! А я чё-то подумала!..       — Нет-нет! — Я затряс руками. — Извини! Я не понял, что ты имела в виду!       И так мы застываем с перекошенными лицами, неожиданно красные, вздёрнув руки вверх, будто нас поймали на месте преступления в американском фильме.       — Я с-скачаю т… телегу. Сейчас. — Покорно опускаю голову и быстро ищу приложение.       Ему нет значение из какой ты страны, дай только номер. И затем Аня даёт мне свой. С незнакомой последовательностью цифр, которая начинается с загадочной «+7» и заметно короче японской.       Английское «Anya» висит отдельно среди списка контактов и в телеге тоже.       Там у Ани ещё длинные волосы по талию, она в рождественском свитере, рядом с горящей ёлкой и с сугробами снега. Снежинки бурно летят под углом, но Аня держит «пис» и широко улыбается. Прямо как мне сейчас. Сегодня. На протяжении всего дня.       — Я же тебя не заставила? — шепчет она.       — Нет. Точно нет. Не потому, что ты страшный русский человек.       Она смеётся, сначала, чтобы не обидеть, а затем пробует шутку и ей приходится она по вкусу. Потому что это её шутка.       — А жаль, так бы приказала всем японцам скинуть мне по десять тысяч йен и вот — уже богачка!       — Это было бы слишком просто, — улыбаюсь я.       Аня начинает расслабляться.       — Не хочется совсем домой, — так и говорит она, вместо «отель», — хорошо так. — И взгляд её прикован к закатной улице.       Скоро солнце сядет и станет по-весеннему холодно. Но Аня думает не об этом, думает о старых улочках, о больших красных тории, пагоде, вратах, всех храмах, которые успела увидеть за время своего прибытия. Она не думает о температуре, она думает о том, что увидела и как это отложилось в её сознании.       Ценно. Весомо. Прекрасно.       Так же и у меня.       Слов больше не находится, достаточно взглядов и Google-карт на телефоне. Мы расходимся на станции метро, Аня активно мне машет рукой, кричит русское: «Пока-пока», а мне слышится: «Увидимся завтра».       Но мы ни на что не договорились.       Поезд движется быстро, почти гладко. Я стою у двери и держу перед собой телефон, не решаюсь включить его и зайти в галерею, которая хранит последним снимок тот, который делать было нельзя. Я не решаюсь до самого дома. А там уже и не до этого.       Я ставлю аккуратно кроссовки, прислушиваюсь к говору брата и мамы, и не знаю, идти мне мимо них или подступить к ним. Что мне сказать или ничего говорить не надо.       — Казу-тян! — зовёт мама.       Не увидела, услышала.       Приходится объявиться в гостиной. Натсу помогает маме чистить картошку.       — Тебя весь день не было! — справедливо замечает она.       — Я друга повстречал и не заметил, как… — Взгляд сам собой цепляется за Натсу.       Он осматривает меня так, как делал это в средней школе. После того, как мы перестали общаться с Рё. Я перестал звать его в гости, а он меня. Как я перестал говорить дома по-русски. Он чувствует. Он знает, что я вру. Он понимает, но сдавать меня не собирается и возвращается к чистке овощей.       Что-то в моих словах, в моей интонации, в моих эмоциях, в моём теле уже подало ему знак во мне усомниться? Так быстро… Или это суперспособность всех старших братьев?       — Мы поужинали, так что я не буду. Извини, мам.       — Ну хорошо, — улыбается она мне мягко, и совсем не как Аня, которая пестрила своими эмоциями. — Тогда отдыхай.       Я быстро убегаю из гостиной. В ванной принимаю только душ, не отмокаю и закрываюсь в комнате. Слышу, как приходит отец, слышу, все вместе — втроём — моя семья обсуждает прошедший день, даже слышу, как сквозит, что я весь день гулял.       Я никогда не был затворником, но весь день на улице никогда мне нечего было делать. Даже в школе отказался от клуба, были только дополнительные занятия.       Я проверяю телегу, чат с Аней, но там ничего нет. Ни одного сообщения, ни одного стикера, ни одного эмодзи. Ничего нет, будто ничего и не было. И этого дня тоже. Так, показалось, проскочило со скоростью света, а теперь можно забыть, как на тебя чуть не обрушилось цунами со сладким именем, как оно стеснялось, смеялось, сколько говорило…       Это один день из череды многих, и он пропадёт… Уйдёт в небытие, и только одна фотография будет помнить, что это правда.       Анины закрытые глаза, её чуть сбившиеся волосы, чёрная кожаная куртка — слегка великовата, но образ не портит, тёмные прямые джинсы и чёрные ботинки — и вот она вся на моей ладони, передо мной. Её лица касается солнце, а я вспоминаю, как она слушала птиц. Как я вместе с ней слышал этих самых птиц.       — Казу, — в дверь стучит Натсу, и я блокирую телефон.       — Входи. — Для своей обороны я беру вторую подушку и прижимаю её к груди.       Натсу быстро проскакивает, чтобы никто не заметил. Сам он тот ещё шпион, не любит, когда в дела между нами лезут родители. А мы уже давно не в младшей школе, и даже не в старшей.       — Чего пришёл? — притворяюсь я, будто не знаю.       Он присаживается на край, а я не даю ему смотреть мне в глаза.       Посмотрел — проиграл.       — Всё хорошо?       — Всё даже отлично. — И это не ложь.       — И чего тогда хмурый?       А вот этого я не знал.       Трогаю своё лицо, прощупываю место между бровями и чувствую, Натсу прав, я хмурый, напряжённый, слишком задумчивый.       — Просто всё хорошее заканчивается.       — Но и плохое не вечно.       — Это как посмотреть. — Я утыкаюсь в подушку. — Всё хорошо, Натсу. Я просто много-много думаю.       — Да, много думать на пользу здоровью не идёт. — Он треплет мои волосы, а потом касается плеча. — Если что, ты знаешь, где меня искать.       — Знаю.       — Тогда заходи. Даже без стука.       — Ага.       — Спокойной ночи.       — Давай, спокойной.       Натсу уходит так же спокойно, как звучит его пожелание, а я отлипаю от подушки — не надо ни от кого прятаться. Можно даже от себя не прятаться, но тогда нужно убрать все подушки и одеяла в своём сознании.       Я беру телефон и снова открываю диалог с Аней.       Её даже нет онлайн. Была «recently», а когда появится, неизвестно. Я нажимаю на скрепку, выбираю последнюю фотографию и приписываю:       «Сфотографировал тайно. Говорят, такие фотографии получаются самыми лучшими».       Кто говорит, не знаю. Только что придумал. Придумал, чтобы продлить наше общение хотя бы до конца сегодняшнего дня.