19. Целый год

      Аня долетела хорошо, всё слала мне фотографии из Москвы: из Шереметьево, из такси, с вокзала, и записывала голосовые сообщения.       Я не чувствовал расстояния, как, Аня призналась через время, она тоже. Только если мы не говорили долго, это состояние обострялось. А в остальное — всё было супер. Она добралась до Петербурга и прислала мне совершенно новые виды, а я сидел над письмом для Рё.       Сначала я изливал свою вину: «Прости, что так получилось, я не хотел… Я не хотел так поступить с собой, я не хотел, чтобы так поступили со мной. Я хотел жить спокойно. Я хотел…»       И потом думал, что это не то, с чего стоит начинать: «Привет, Рё. Это я, Миямото Казухи. Скорее всего, прочитав эти слова, ты не будешь дальше читать, и я пойму».       Это куда лучше. И писал я на русском языке. Почему я выбрал его? Потому что он связывает нас: меня и Рё, меня и Аню, меня-нового и меня-старого. Таким вот необычным образом переплелась моя жизнь.       «Я пойму, потому что не захотел бы, чтобы лучший друг отворачивался от меня в момент нужды».       Высокопарно, но красиво. Это я подглядел у русского писателя. Фамилию не помню. Помню, что была такая сложенная друг на друге дополнениями конструкция.       «Я испугался, потому что думал, что стану следующим. Потому что мне подавали знаки, потому что на меня смотрели. Но я забыл о том, что, если бы я встал на твою сторону, ты бы остался. Мы бы были вместе».       Это я понял лишь недавно. Если бы Рё был со мной, мы бы могли снова и снова приходить, приносить доказательства, вплоть до отчисления тех, кто нас бы травил, но я не думал.       «Я боялся. Я слишком сильно боялся. Прости за это. Я не мог пойти за тобой тогда.       Я надеюсь, что тебе стало лучше после перевода, что ты нашёл друзей, что ты продолжил заниматься своими любимыми делами. Я надеюсь, что ты жил».       Но Кавагути-сан сказал другое, и это тоже заставляло беспокоиться. Что сейчас с Рё, как он живёт? Чем он занимается? Есть у него с кем провести время? Кем он стал после перевода?       Но я оставил все вопросы при себе. Это вопросы для личной встречи, для продолжения диалога, для человека, который получил доступ к личной жизни, а у меня права на него нет.       «Спасибо, что всегда был моим другом, что защищал меня, учил, звал и тянул за собой. И извини, что я не смог сделать этого для тебя».       На это короткое письмо мне понадобилось больше недели. За эту неделю Аня показала мне, что при наших +15, у них в городе температура держится на нуле, и это ещё нормально, а в Москве недавно был снег. Подруга скинула фотографии ей, а она — мне.       Снег в апреле: для Ани это так просто, а для меня нечто невообразимое. Деревья ещё голые, никакой зелени, пасмурно и абсолютно холодно.       Аня только посмеялась: как ей было необычно, что в апреле в Японии уже всё зелёное и в цвету!       Вот такие разные наши страны.       Чтобы успокоить меня, что всё не так плохо, она нашла несколько пробивающихся из земли свежих, зелёных ростков.       — Всё-таки апрель — это уже весна, — говорит она в одном из голосовых сообщений.       Смысл до меня доходит постепенно. Март для Ани — это ещё зима.       И так мы живём, перекидываем друг другу фотографии, голосовые и текстовые сообщения, эмодзи, стикеры, Аня удивляет меня снегом в апреле уже у себя дома, а я только голубым небом и цветущей в самом соку сакурой, которую она не увидела. Мы устраиваем видеосозвон, и я иду, будто рядом с ней, и показываю, как волшебно осыпаются снежные облака.       Память моего телефона переполнена новыми фотографиями, и все, чтобы поделиться с Аней. Но повседневность не была уделена только одной ей.       Как мы и договорились с Натсу, он помог мне найти подработку: я не был сильно избирательным, искал место поближе к дому, и чтобы у меня оставалось свободное время. Комбини рядом с домом стал удачным вариантом. Кажется, многие с этого и начинают. Так же Натсу сказал, раз я хочу работать гидом с русскоговорящими людьми не будет лишним, если я попробую сдать ТРКИ, чтобы подкрепить владение русским языком. И это не говоря о том, что мне нужно знать историю достопримечательностей Киото, как свои пять пальцев.       Что-то я знаю, а чего-то не знаю. Это нужно перекрыть.       — У гидов обычно есть программа, — подсказывает Натсу, — как они ведут туристов, то есть сначала мы в это место, потом в другое, всё это запланированный маршрут, так что, может быть, всё изучать не надо. В целом, сначала надо понять, куда тебя определить.       Когда мы с Натсу разговаривали о работе гида после моей смены, у меня голова первое время шла кругом: и от работы в комбини, где нужно было запомнить, где располагаются все товары, и от понимания того, сколько ещё нужно сделать, чтобы я пошёл вперёд.       — Так ты уже пошёл вперёд, — говорил Натсу, — не принижайся, Казу. Ты этот русский бесконечно долго учишь. С работы пришёл и сразу за книжки.       — Да, но… не знаю. Ощущение, будто я слишком много упустил. Пять лет — это ведь много.       Натсу смотрел на меня сосредоточенно, проникался ощущением этих пяти лет, которые он прожил вместе со мной и готовил лучший ответ, который может дать старший брат для младшего:       — Много, не отрицаю, но впереди ещё больше, верно?       Я улыбнулся и хотел было подколоть: «Только если преждевременно не окончится жизнь», но не стал. Мне ещё нужно сделать много: заработать свои деньги, встретиться с Аней, начать самостоятельную жизнь. Если я преждевременно закончу игру, ничего этого не будет, а я так не хочу. Хочу продолжать, потому что я наконец-то понял, как выйти из тёмного подземелья, где дальше трёх шагов не видишь.       Пока я закреплял знания русского языка, а Натсу просил иногда что-нибудь прочитать из Чехова, время не проходило впустую: я читал, выкапывая из недр сознания старшей школы, историю Киото, заходил на сайты с достопримечательностями, изучал туристические маршруты; Натсу узнал, что иметь сейчас лицензию гида для работы не обязательно, ещё с 2018 года. С ней лучше, но без неё можно. И тогда его посетила идея: что я могу работать на фрилансе, как независимый гид. Выставлять свои услуги, самостоятельно встречать и провожать людей, но к этому плану я ещё не был готов. Слишком много нужно продумать…       Тем временем разминулся май, Аня жаловалась, что теплее не становится, и она обязана носить тёплую куртку. Я медленно накапливал деньги. Когда я решил отдать первую зарплату отцу, он только сердито на меня посмотрел.       — Даже не думай, — так и сказал.       Деньги пришлось оставить при себе, потому что даже мама отказалась их брать, издалека покачав мне головой. Натсу только добродушно ухмылялся. Деньги отправились на счёт, часть я оставил для личных нужд. Больше мне не требовалась просить и ждать, когда я получу карманные деньги от папы.       Когда я рассказал об этом Ане, она прислала картинку кота в сером капюшоне с подписью «окак».       — Что это значит? — Мы постоянно обменивались короткими голосовыми.       — Это новый мем. Ты типа такой: я скоплю денег и всё отдам родителям, а родители: а нам не надо. А ты: о как.       — Всё равно не понимаю.       — Тогда я не знаю, как это объяснить. Это просто мем…       Не всё русское я мог понять, но в контекст нужно было пробираться. Я специально искал ситуацию к диалогу, когда мог использовать «окак».       — Ива рассказывала, что на работе нужен был новый регламент, и вот она обратилась к начальству, а то сказало: «Ну вы набросайте черновик, мы рассмотрим».       «Окак?»       «В точку!»       В целом, я понимал, как это работает, но не понимал, что в этом смешного. Я мог не смеяться, если Аня присылала мне картинку, где изображена дыня, а снизу написано «арбуз».       Постепенно весна зацвела и в Санкт-Петербург, но если в Киото температура близилась к 30, то в Северной столице России, едва ли доходила до 15. Цвели белым яблони, черёмуха. Когда небо было чистым, Аню встречали яркие закаты и каждый из них она присылала мне.       Она восклицала в переписке: «Что за лабубу??? Я проснулась и оно уже есть! Что это???»       А через несколько часов: «Я купила себе лабубу, не спрашивай зачем».       «Я знаю зачем».       «Зачем?»       «Затем, что захотела».       «Тоже верно».       Аня делилась найденной по уголкам Питера сакурой, рассказывала о холодных и тёплых ветрах, о долгих сменах в кафе, когда свет солнца она видит только через окно. Я показывал ей зелёный Киото, маленькие синтоистские и буддистские храмы и святилища.       Летом меня встретили дожди, Аню небольшое потепление и цветение сирени. Она радовалась теплу, но недолго. Дожди словно дошли от нас: температура упала, стало пасмурно.       — Где ж мои закаты и белые ночи? — снимала Аня себя на кружок вместе с покемоном, которого она купила в Покемон-центре.       Да, Аня показывала мне белые ночи, когда в полночь ещё брезжат остатки солнца на горизонте и совсем непонятно: ещё темнеет или уже светает.       А в середине лета я получил сообщение русском языке. Не в телеге, не от Ани.       «Привет, Казухи».       Это был Рё.       Я так и обомлел, не мог прочитать дальше первых слов. Сердце зашлось, а остановиться не могло. Он молчал три месяца и всё же решился ответить.       Что… он решился ответить?       Было страшно, но интерес, который я подхватил от Ани, перевешивал.       «Извини за поздний ответ. Я не мог собраться с мыслями.       Извини, что ушёл и ничего не сказал.       Извини, что оставил тебя.       Я тоже виноват.       Если ты хочешь, мы можешь встретиться.       P. S. Надеюсь, мы будем говорить на японском языке, я оставил изучение русского языка».       С меня все чувства сходят: почему он извиняется? Он ушёл, чтобы защитить себя, он поступил так, чтобы его никто больше не тронул, а он… Аня, видимо, была права… каждый из нас защищал себя и винил, что не защитил другого.       «Давай встретимся», — пишу я уже по-японски.       С Рё мы быстро определяемся со временем и местом встречи. Я приехал первым и стоял одинокий, высматривая каждого, кто поднимается из метро. Молодой парень, но лицо другое, а это мужчина в возрасте, мальчик с мамой, девочки в школьной форме, ещё один парень… Каждого сканировал, проверял на наличие знакомых мне детских черт, но мы оба выросли. Мне даже в форму старшей школы не поместиться. Я выдохнул и опустил голову, только дух перевёл, как услышал мягкий тембр со стороны:       — Казухи?       Остался ли голос тем же?       Сложно сказать. И да, и нет: он стал взрослее, весомее, тяжелее. Я его не узнаю, но узнаю тепло в нём, узнаю в нём Рё, с которым мы общались столько лет.       — Привет…       Рё стал меньше… тише, скромнее. Он не стремился выбиваться вперёд. Пережитая в школе травля подавила его, смяла, как листок бумаги. Он ссутулился, держал руки в замке, не позволял себе лишних движений, контролировал эмоции, хотя я видел, что они рвались наружу. Я видел, потому что видел человека, который себя не ограничивал: которого хотели контролировать и который этого не позволял.       Мы зашли в кафе и заказали по чашке кофе.       — Как твоя жизнь? — дежурно и вежливо — господи, вежливо! — спросил Рё с добродушной улыбкой.       Уже пара этих фактов выводила меня из себя, и я не должен был подавлять себя. Я должен был сказать как есть, я не должен был, как Рё, прятать свой взгляд под салфетку.       — Была плохо. — Рё перестал теребить край салфетки. — Я пять не общался с людьми, а несколько последних почти не выходил из дома. — Сам я смотрел в опущенный лоб Рё. — Из-за того, что не встал на твою сторону.       — Казухи… — тяжело выдохнул Рё. — Я понял, что ты переживал, — он перемял губы, снова взялся за салфетку, — и я тоже, но этого достаточно?       — Тогда посмотри мне в глаза и скажи об этом.       Но Рё не мог. Потому что это не было правдой, и если я хоть сколько-то пережил, то Рё — нет. Он до сих пор этим жил, поэтому он постоянно двигался по чёрной полосе, как сказал Кавагути-сан.       — Зачем всё портить? — обиженно пронудел он.       — Не мы всё испортили, — я вспоминал каждое Анино слово, каждую её уверенную мысль, — а те, кто возомнил себя богами. Никто не имеет права распоряжаться чужой жизнью.       Рё поднял на меня сухие глаза, сцепив губы.       Он был обижен и зол.       — Прости, что я не заступился за тебя, — повторил я свои мысли и своё письмо. — Я слишком боялся.       — А я ждал… — прошептал Рё и сам осознал, что сказал, с большим страхом, чем я тогда, спрятался.       — Я знаю, а я ничего не сказал.       — Ты не должен был, — сказал твёрже Рё, смотря в стену. — Я много об этом думал. Не только ты знал об издевательствах… все знали. Почему… почему ты должен был сказать? Потому что ты мой друг? А остальные? Почему остальным не было дела? Я думал: «А если с вами так же? Как вам будет?» — Он выдохнул и растёр лицо, смазывая прозрачные слёзы. — Было много, кто мог.       — Да, но это мог быть и я. Однако… виноваты только они.       — Я знаю, я себе так постоянно говорю, но внутри ещё что-то колышется. — Рё перед грудью трясёт руками, точно пытается ухватить неясную огромную массу. — Тем более столько времени прошло, ну а что? Почему я до сих пор страдаю?       — Потому что ты до сих пор там? — Рё в поисках поддержки смотрит на меня, и в глазах его вода. — Я вижу… видел себя в пустом запертом классе, ещё старшеклассником, который никуда не может пойти, а потом пришла спасительница и разбила окно. Спустила свежий воздух.       — Ты сиганул в окно?       — Нет, я пришёл к себе и вывел из этого класса.       — Здорово… а я не знаю, где я. Я где-то… в чёрном море. Постоянно в нём вязну. — Рё укусил себя за нижнюю губу, при чём основательно, с намерением содрать кусочек кожи.       — Давай тогда я приплыву к тебе на моторной лодке? — Я протянул свою руку.       — Пусть мы и разошлись, но я дорожу тем временем, что мы провели вместе. И сейчас… может быть, именно сейчас я смогу помочь. Если ты не против.       Сомнения есть. Конечно их не может не быть. Рё смотрит на мою руку, будто она в чёрной воде из чёрного моря, будто она не затянет на борт, а потянет вниз. Но что будет, решит только Рё. Другого я сделать не могу. Только предложить, только сказать.       Как говорила и делала Аня. Она верила и видела лучшее.       Рё громко сглотнул и оторвал дрожащие пальцы от салфетки.       Его рука оказалась меньше моей, хотя раньше всегда было наоборот.       — Я не знаю, что будет, — сказал честно Рё, а я сжал его ладонь, затягивая на лодку.       — Я тоже, но давай мы выйдем на берег?       Рё опустил голову и упёрся в свободную руку, размазывая слёзы и всхлипывая носом.       Он всегда меня защищал, теперь время защищать мне.       После в кофейне мы сидели тихо, Рё плакал, сжимал мою руку, а потом сам отпустил. Долго высмаркивался и скатывал салфетки. Был весь красный и перемятый, но он даже смог мне улыбнуться. По-настоящему улыбнуться.       Я проводил его на автобус и записал Ане голосовое сообщение. Утром уже слушал от неё ответ:       — Ты не говорил мне, что написал ему письмо! Капец, вот это секретики! Я в шоке, вот это мужчина с тайной! Но я так рада, что у вас всё получилось! — Это было преждевременное заявление, но ободряющее. — В общем, пусть Рё не прячется, а если прячется, ты его ищи, но не вытаскивай, посиди рядом. Наверное, ему так же тяжело, как и тебе пришлось. — На самом деле хуже.       От Рё мне тоже пришёл ответ: он благодарен за встречу и раздумывает, когда бы встретиться ещё.       Я начал вести заметки на каждый день: что сегодня мне нужно сделать. Времени становилось меньше, а дел всё больше, но дела эти не истощали, наоборот, они давали мне силы и веру в то, что всё получится, что дальше у меня будет только больше возможностей и способов для реализации задуманного. Я чувствовал, как расту, и я чувствовал, как мне жалко того себя, который был заперт в комнате.       Я не ругал, не винил себя. Мне было жаль, что всё так обернулось. Я знаю почему, поэтому кричать на самого себя не надо. Надо только сказать «спасибо», ведь я держался всё это время. Всё то время, что я проводил лёжа в кровати и только с напоминания мамы вставал поесть. Иногда раз в день, иногда раз в два дня. Это были туманные дни, запутанные тёмным колдуном. О них сейчас трезво не вспомнить. В них всё путанно.       Что я о них помню? Помню, что мне было темно, холодно и одиноко, и я верил, что никто ко мне не приблизиться, никто не захочет иметь со мной дела, ведь я предатель. Ведь я заслужил это одиночество. Но Аня показала, что это не так. Даже нелюдимый человек заслуживает пусть и одного, двух, но своих людей, которые будут рядом. Для которых он сам будет.       Я поделился многими откровениями с Рё. Даже теми, которые не называл Ане, потому что они нужнее ему. Не в том плане, что Ане не нужны мои чувства. Ей они нужнее многих, Рё они нужны для того, чтобы понять, что сила есть даже в моментах слабости, в моментах жалости и упадка сил. Это моменты, когда ты можешь позволить позаботиться о себе.       Рё так никогда не думал. Когда мы вновь оказались в моей комнате и я сказал ему об этом, он разрыдался так сильно, что я потерялся. Это было самые необходимые слова, но я не был готов к их последствиям, и я думал: что же чувствовала Аня, когда я рассказывал о Рё?       Оставалось только объятие. Оно могло передать мои чувства без слов.       Учебники русского, «Обещанный Неверленд», старые тетради — прошлое нас окружало, и в нём мы безвозвратно утонули.       Каждым шагом я делился с Аней, а она помогала со стратегией помощи. В основном я действовал интуитивно, а от неё шла моральная поддержка: я хотел услышать, что я всё делаю правильно.       — И это так. — Аня лучезарно улыбалась мне с экрана телефона из густого зелёного парка.       — Я даже не знаю, а смогла ли бы я так! — Я думал, что Аня бы смогла больше, но я не хотел спорить, да и не видел смысла, когда видел её дома в растянутой белой футболке с кляксой посередине и с резинкой кота на голове.       — Я же говорила, что ты нереально добрый. — Как я мог сомневаться в её словах?       — Это потому, что ты в меня веришь, — говорил я смущённо.       — Это потому, что не верить не получается!       Деньги постепенно накапливались, Рё пытался оттаять от пятилетней заморозки, но ещё ходил замороженный и скованный — я его не торопил и давал время, отношения с Аней оставались по-прежнему тёплыми, наши разговоры могли длиться не один час, если у нас хватало времени, но мы оба могли повиснуть в тишине и смотреть друг на друга, протягивать руки и желать прикосновения. Не только электронного, но и естественного, живого.       — А я билеты купила, — как-то раз сказала Аня.       — Куда? — не понял я.       — В Осаку.       — Подожди, ещё одни?       — Ну как ещё одни? Эти-то уже использованные!       — Разве не я должен был прилететь к тебе?       — Я решила, что сделаю это раньше, — пожала она плечами, — и уже начала строить планы. Очень хочу в Токио. Давай съездим в Токио?       — Аня…       — Ты злишься?       — Конечно, нет, но ты бы сказала… Может быть, я тебе отдам часть денег?       — Не надо, я же сама так решила, а ты потом прилетай к нам. Как тебе?       — Можно и так. — Почему-то я думал, что шаг теперь должен сделать я, но Аня была быстрее, и в чём прозорвилее: я не смотрел билеты, не узнавал, как попасть в Россию, что для этого требуется. Она в Японии уже была и всё знает. — Съездим в Токио. Я оплачиваю Шинкансен.       — Я даже не знала, что нужно его оплачивать, — Аня захохотала, — ладно.       — И проживание в отеле.       — Да ну?       — Я сделаю тебе подарок.       — Ла-адно, — как бы нехотя согласилась она. — А я тебе чипсы привезу и всё такое прочее.       Благодаря Иве мы узнали, что между Россией и Японией прямого сообщения нет, доставка только через другие страны. Либо слишком дорого, либо надо использовать прямые пути — такие как покупка на месте.       — Аня…       — Да, Казухи. — Она была во все внимании.       — Тяжело на расстоянии.       — Согласна. Постоянно об этом думаю. Думаю, вот бы Казухи был тут рядом, я ему отвечала, держала его за руку, целовала… А вот фиг, я пишу, а ещё не факт, что попаду не в твою рабочую смену.       — То же самое.       — Но мы встретимся, — уверенно говорит Аня и прикладывает ладонь к экрану. Я тянусь пальцами к ней.       — Странно, когда я скучаю, а ведь вижу и слышу тебя каждый день.       — Понимаю!       — Будем много гулять?       — Ещё как будем! Вместе будем жить в отеле, весь Токио обойдём. Я посмотрела, там мест куча, ну и Ива уже накидала чек-лист.       Я улыбнулся. Уже предвкушал встречу, которая случиться нескоро, но обязательно.       Наше лето расходилось, я присылала Ане фотографии Осакского залива, она мне — залива из Питера. У неё холодело быстрее, чем у нас. Для меня это тоже было удивительно, что в прочем и закономерно, ведь Россия всегда представлялась мне страной холодной.       Когда мы разоткровенничались с Рё, я рассказал ему об Ане, и его глаза, ровно как в детстве, загорелись. Русская? Правда русская? Я показал ему дозволенную часть переписки, фотографии. И невольно всплыла дальняя мечта, Сибирь, мы заговорили на русском: у Рё он стал хуже без практики, сложные слова он вспоминал дольше, но некоторые отлетали как заточенные. Мы говорили и смеялись. Как раньше, будто ничего не было, старшая школа не случилась, мы остались детьми. И тогда прежний Рё вылез из своей взрослой оболочки, позволил на себя посмотреть, разрешил поговорить с ним и сказал, что он вернётся. Ещё не время, но скоро будет.       Про ТРКИ Натсу узнал только то, что в этом году он проводился в июле, а заявку нужно было подавать весной. Следует попробовать в следующему году — там мои деньги и пригодятся. Насчёт туристических компаний ничего узнать так и не получилось, но я не спешил. Откладывал, как мог, разбирал с тем, что осталось, и время стремительно потерло.       Мама и папа, Натсу, Рё, Аня, и вот уже клёны покраснели. Аня просила каждый фотографировать и отсылать ей, даже если фотографии не были эстетичными.       — Деревья всегда эстетичны! — восклицала она.       Осень в Питере была дождливой и холодной, а ещё цветной и пушистой.       Рождество я провёл с Рё. Мы сходили в кафе, обменялись подарками и пожелали друг другу достигнуть своих целей.       — Моя цель… вернуться к себе, — прошептал мне тогда Рё, но я уже видел в его улыбке, что он всегда был с собой.       Новый год я встретил в кругу семьи, и мы вместе сходили в храм, сопровождал я всё это прямой трансляцией для Ани, которая сидела дома и готовилась к встрече с Ивой.       Она рассказала мне о том, что в России католическое Рождество не прижилось, у них православное, уже после Нового года, и вообще Новый год — самый темовой праздник. Показала, как украшают центр Питера, как он весь тёмный и сияет в огнях, как везде стоят ёлки, ровно как у нас на Рождество. Рассказала про горячие бутерброды, оливье, крабовый салат, и одного моего удивлённого вида хватало, чтобы уговорить Аню всё это приготовить, когда я буду в России.       Около святилища я, конечно, пожелал, чтобы наша встреча состоялась быстрее. Но, кроме этого, я желал здоровья и процветания своей семье и близким. Впервые я так долго молился, сложив руки.       Аня сказала, что я выглядел очень серьёзно и очень взросло.       Безусловно, зимой Аня показала мне настоящий снег, сугробы, которые я передал Рё с её разрешения. Наши чистые и сухие улицы не могли сравниться с тем погодным беспределом, который царствовал на улицах России в январе и феврале.       — Ты ещё расскажи ему, что у нас как обычно бахнуло -20!       Даже было страшно представить, как это ощущается, но Аня рассказала: она надевает термобельё под тёплую одежду и самый плотный пуховик. Так, наверное, было в Хоккайдо, откуда вели репортажи с огромными снежными стенами, но до сих пор казавшейся чем-то сказочными и нереальным.       — До отправления четыре часа, я устала ждать, — говорила Аня.       — Не так много, но и совсем не мало.       — Ага, и лететь ещё двадцать четыре часа, — смеялась она почти отчаянно.       — А вот это очень много, — искренне сопереживал я.       На фоне знакомый гул людей, оповещение из громкоговорителей.       — Сначала Эмираты, потом Корея и только потом Осака. Вот это маршрут, как тебе?       — Уничтожающе.       Аня смеётся.       — Зато заранее купила. Я так была воодушевлена, что не могла не.       — Понимаю. Я тебя обязательно встречу.       — Я знаю, буду ждать.       — И я.       Время растягивалось, и между нами знакомо образовывалась пауза. Она уже стала нашим постоянным гостем.       Я знаю, о чём думает Аня, и проблема в том, что Аня тоже знает, что я об этом думаю, и она знает, что я знаю. Мы всё знаем, но вслух ничего не говорим. Не готовы к этому обсуждению.       Мы так близко друг другу были этот год, но нас разделяют тысячи километров, часовые пояса и экран мобильного телефона.       — Кстати, на время в Киото я взяла снова номер в Лотосе.       — Это где ты жила в прошлый раз.       — Ага.       И мы снова замолчали. Более прямой и конкретный намёк.       — Тогда я смогу у тебя переночевать перед поездкой в Токио?       — Конечно. Кровать же просто огромная!       В целом, разговор вышел сносный, а его последствия томительными.       Двадцать четыре часа — целые сутки. Их нужно было пережить вместе с Аней.       Пять часов в Эмираты (невозможно огромный и холодный аэропорт, а за ним — тридцать градусов), восемь до Кореи (у них парк внутри терминала, Казухи!) и ещё два до Осаки (я тут, и я тут надолго, ровно, как и в прошлый раз, паспортный контроль — это мука).       Аня делает фотографии, которые нельзя делать, заполняет анкету прибытия и долго ждёт свой багаж. Я высматриваю каждое лицо в толпе, каждую девушку. Ищу тёмное каре, штиль серых глаз, жду русское: «Казухи!», и чёрную кожанку. Но люди прибывают и прибывают. Им нет конца: арабы, индусы, афроамериканцы, французы, испанцы, русские. Русские. Я внимательно вслушиваюсь в речь, но нет — Ани среди них нет. И вот идут корейцы, один за другим. Аня писала, что их много, из Сеула же. Значит, должна быть она.       Я сосредоточенно смотрю на автоматические двери: они открываются и закрываются. Парни, девушки, семьи, одиночки, и одна спокойная волна в синей юкате с голубыми цветами. Её волосы завиты и собраны снизу. На глазах синие тени в цвет одежды. На ногах гэта, которые выбрались из своей коробки, а в руках чёрный кожаный рюкзак.       — Казухи! — кричит она и тянет руку вверх.       Я подбегаю к ней и хватаю в свои объятия.