18. Вернувшись домой

      Около очереди я стою ещё несколько минут и медленно отрываюсь от неё, от Ани. Знаю, что она может прямо сейчас мне писать сообщение в Телеге, но я не могу взять телефон.       За стойками регистрации нахожу несколько занятых скамеек и мусорок. Сортирую скопленный мусор и спешу уйти.       Понимаю, что как я сюда попал, так же я могу и уйти. Как я мог об этом не подумать? А вот так, в голове ни одной ясной мысли.       «Мой парень», — звучит ещё голос Ани среди сотни чужих мне голосов.       Надо было сказать «моя девушка».       Смутилась бы она? Аня-то? Нет. Точно нет, она бы только пуще распалилась, и наша игра продолжилась на более высоких ставках.       Я жду метро и занимаю место около окна. Достаю телефон, а там уже скопилась бесконечная череда сообщений от Ани. Столько звёзд на небе нет, сколько у Ани мыслей.       — Казухи, это треш! — записывает она голосовые сообщения. — Я зашла, а тут нереально длинная очередь. Я даже не могу передать насколько! Даже в парк аттракционов таких не было. Господи, мы ещё и идём змейкой! Тут абсолютно нет места. Я умру. Как хорошо, что мы подошли заранее. И как хорошо, что у меня всё в багаже, стоят тут с чемоданами и сумками нереально. Конца и края нет. Пипец.       Дальше Аня докладывает краткими сообщениями о развитиях событий.       «Я в четвертом ряду       В третьем       Это никогда не кончится       Орет ребенок       Замолчал       Ругается кто-то       Божеееееее       Один ряд остался!!!!!!!!!!!!       Я все. Почти все!»       Затем молчание. Она ушла на контроль, пока я мерно трясся вместе с поездом и следил за тем, какие люди заходят и выходят.       Самые разные: туристы, школьники, стильно одетая молодёжь, скромно выражающее себя старшее поколение, и среди них я — Миямото Казухи, который тоже часть этих людей. Часть этой жизнь, даже если старательно делал вид, что нет. Я в домике, я закрылся. Меня не достать.       А Аня достала.       — Мне ещё и на монорельсе в другой терминал ехать, — тяжело говорит Аня. — Но я хотя бы успеваю. Но времени впритык! — жалуется она. — Ты помнишь, за сколько мы пришли? И я почти всё время потратила на регистрацию и контроль! Этот аэропорт нужно расширять!       Аня присылает свою фотку, как она, насупив брови, улыбается: вроде бы и злая такая, но всё равно же добрая, на фоне внутрянка современного поезда.       Правда ли так много времени прошло?       До отправления Ани чуть больше полутора часа. Это правда мало, учитывая за сколько часов мы приехали. Всё время забрал себе аэропорт.       Аня присылает фотографии из зоны прилёта: мало места, много людей, каждый клочок забит: магазинами, кафешками, автоматами, автоматическими обменниками валютами, залами ожиданиями и копошащейся массой людей.       «Тебе, должно быть, некомфортно», — пишу я первое сообщение.       «Очень       Нашла себе место у окна, где никого нет.       Тут даже легче дышать       Вспотела, куртку сняла. Уже хочу в душ».       Хоxу написать, что скоро будет, но понимаю, не скоро: ещё целые сутки пути.       «Держись!»       «Буду!       А ты ещё домой едешь?»       «Почти приехал».       Предпочёл бы не считать станции, не слушать диктора, но невольно всё равно цепляюсь: а где я? Где я на карте в Киото? На карте в Японии? В жизни?       Где-то в начале пути.       На лице меня встречает тёплый ветер, который не собирается уносить, а который только подхватывает и подталкивает. Он говорит, что нужно идти, ещё много чего надо сделать. У меня впереди ещё столько дел… а я и не подозревал, сколько накопилось.       Аня присылает последние фотографии: множество людей, ещё одну длинную очередь, закрытый трап и место около окна.       «Напишу из Шанхая       И ты тоже пиши!»       И я тоже… только совсем не знаю, с чего начать. Пока остаётся: «Хорошего полёта».       Дома никого нет. Я аккуратно ставлю кроссовки и поднимаюсь к себе.       Комната пусть и чистая с виду, но на столе и полках скопилась пыль, вещи в шкафу потускнели, всё самое любимое было спрятано в коробки, а необходимое — оставлено.       Я открываю окно и убираю всё, что может помешать. Из ванной приношу ведро воды и тряпки. Протираю и окно, и раму, длинный стол, за которым запойно занимался русским языком, за которым мы вместе сидели вместе с Рё и думали, как же прочитать это длинное, неразумное слово: «Сумасшедший». Буквы сливались в одно, звуки терялись, мы плевались и повторяли раз за разом, пока не говорили: «Чёрт!» Страшное русское ругательство. Но затем мы узнали, что это ещё не самое страшное ругательство, есть те, на которых стоит табу, и туда мы тоже полезли.       Эта была долгая, длинная история, но история с Рё была куда длиннее: мороженое после школы, игры на детской площадке, изучение маленького леса, ловля цикад, летние фестивали, Новый год под котатсу, искреннее удивление первому снегу, планы на будущее, выбор старшей школы и первородный страх перед теми, кто покусился на святое — на свободу и безопасность человека.       Стол я протираю влажной тряпкой, потом сухой. Вынимаю каждый ящик, осматриваю, выкидываю старые, перемятые листы с извинениями и вымываю изнутри. Потом насухо. Следом полки со старыми томиками манги. На срезах книг пыль тоже осела приличны слоем. Её я стряхиваю в ведро. Мангу складирую на кровать. Всю эту мангу мне передарил Рё. Он говорил: «Почитай, а потом отдашь. Это классная история».       До классной истории я так и не сумел дойти.       Полки чисты. Остаётся только шкаф. В нём осталась даже не запакованная, не сложенная форма из старшей школы — этот проклятый чёрный гакуран.       Я снимаю вешалки и прикладываю костюм к себе.       Плечи узкие, рукава и штаны короткие. При всём желании, я бы не смог в него залезть обратно. Нет, залезть бы, но при большом для себя дискомфорте. А я так не хочу. Я не хочу возвращать в эту реку. Мне она не нужна. Больше не нужна.       Гакуран я откладываю и достаю другие вещи, которые остались от прошлого меня, но так и не были изъяты полицией прошлого. Почему? Потому что я настоящий не делал запроса. Я-настоящий был уверен, что я-прошлый и я-настоящий — это два одинаковых человека. Но это не так. Совсем не так.       Находится несколько футболок и штанов, которые я откладываю на край кровати.       Когда я убеждаюсь, что серой пыли нигде не осталось, я заканчиваю с уборкой. Воду выливаю в туалет, тряпки промываю и вешаю сушится на балкон.       Как Аня говорила, уже хочу в душ.       Быстро принимаю его. Снимаю кусочки пыли, если они успели осесть на мне, и возвращаюсь к себе. Одежду я аккуратно складываю и перекладываю в пакет. Куда её деть, нужно будет спросить у мамы. Мангу оставляю на кровати, а на стол кладу старые тетради и учебники. Все они хранились в коробке в шкафу, там, где лежали давно ненужные вещи.       Пособия по русскому языку, несколько русских повестей и много-много маленьких зеркал-воспоминаний, связанных с Рё.       Первое — это, конечно, наша фотография из старшей школы. Апрель, чёрные гакураны великоватые нам в плечах, приветственный стенд, и мы, закинувшие друг другу руки на плечи.       Впереди ещё вся жизнь, но мы просто об этом не догадываемся.       Остальные воспоминания представляют собой капсулы гачи: вот одна из автомата, а тут запакованная шкурка цикады, билеты из совместных поездок, отредактированные фотографии из автомата, где мы корчим рожи и дурачимся, а потом добавляем яркие надписи и рисунки, палочка морожено с надписью «победитель», которую я так и не обменял на мороженое… Воспоминаний столько, а я их все отправил в коробку.       Так нельзя. Так быть не должно.       Не знаю, от чего: от жалости, сожаления или любви, но я обнимаю эту коробку и прижимаю к себе. В ней столько всего: столько радости, столько счастья, столько меня, а я отказался, потому что думал, что всё потеряно. Но нет — оно здесь. Вот рядом же, передо мной, в моих руках.       Я шмыгаю носом и позволяю слезам идти своим ходом.       Я просто заплутал. Оступился и проглядел нужную дорогу. Шёл не туда с уверенностью, что это мой путь, но это было не так. И если бы не Аня, вышел бы я обратно? Не знаю… не знаю и знать не хочу.       Я вернулся. Правда, вернулся…       

***

      Когда слёзы заканчиваются, я отставляю коробку, но не убираю её: нужно придумать, что мне сделать с вещами, а пока я организовываю себе минуту отдыха. Сажусь на кровать и беру первый том «Обещанного Неверленда». Любимая манга Рё. На тот момент. Что ему нравится сейчас, я, конечно, не знаю.       Мистическая история о том, как детей выращивают на съедение демонам и как дети сбегают. Уровень напряжения на высоте, и… я понимаю, почему это любимая манга Рё — он любит (любил) пощекотать нервы. Он любил эмоции: любил их получать, вызывать. Любил, когда всего много и когда всё ярко. Я ложусь на одеяло и прижимаю мангу к груди.       Открыть глаза заставляет стук в дверь:       — Казу-тян? Будешь ужинать?       В голове пусто, но светло. Заснул.       — Да, мам. Я сейчас.       Томик манги разогрелся на груди, но я должен его отложить к остальным.       Это не значит, что я не вернусь. Вернусь, обязательно, и дочитаю эту историю до конца. Сделаю то, что должен был давным-давно.       — Ох, Казу-тян, ты спал? — говорит мама, когда я открываю дверь.       — Немного вздремнул. Всё хорошо.       — Я рада. Пойдём, мы уже всё накрыли.       За столом папа и Натсу.       Натсу уже начал есть, а папа злится, что начал раньше, чем все сели за стол.       — Никто не умрёт, если я начну раньше, но если я начну позже, то мне точно будет хуже, — безапелляционно вставляет Натсу.       — В кого ты только такой? — устало вздыхает отец, и Натсу поднимает взгляд.       В отца же он и пошёл.       — Всем привет, — произношу я сухо и неожиданно громко, чем привлекаю внимание.       Натсу улыбается, машет рукой, а папа пытается не показывать, в первую очередь, разочарования. Но разве ему должно быть дело до того, что со мной стало? Его должно было беспокоить, на какую дорогу я встал и в каких дебрях оказался.       Совместный ужин начинается со знакомого всем напряжения — никто не берётся говорить, никто не хочет разрывать договор на мир. Все думают, что произойдёт именно это, а может случиться и так, что мы этот договор просто дополним, немного расширим, запишем несколько важных пунктов.       Наверное, в этот раз, правда, стоит заговорить мне.       Это же я вернулся, верно? Все ещё в шоке от того, что я прихожу и сажусь за стол как ни в чём не бывало, хотя совсем недавно — обо мне говорили шёпотом, меня обсуждали, потому что меня на глазах не было. Я был рядом, но никогда тут.       — Натсу, — обращаюсь я в первую очередь к нему: именно старший брат сходил со знакомой дороги и бегал ко мне, зазывая обратно, — ты… поможешь мне найти подработку? — Я прочищаю горло: сначала кашлем, потом водой. — Я бы хотела куда-нибудь устроиться. Да даже в комбини можно было.       Родные перестают есть, а я поднимаю глаза, и каждая их пара устремлена на меня.       — Мне… мне нужно вернуть вам много денег и скопить самостоятельно.       — Казу, не надо ничего возвращать, — встаёт в позу Натсу. — А с подработкой я… конечно, помогу. — Он теряется, так внезапно протиснулись мои слова в этот неловкий семейный ужин. — А что ты хочешь делать дальше?       Правильный вопрос, Натсу. Мы улыбаемся друг другу. Поймали верные мысли.       — Я бы хотел узнать, как я могу устроиться в туристическую компанию, работать гидом для русскоговорящих людей. Поскольку я знаю русский, мне будет проще показать и рассказать о Киото. Может быть, идея не самая лучшая, поскольку такие компании, — как я видел, — берут русских людей на роли гидов, но вдруг сложится?       — Не попробуешь, не узнаешь! — подбадривает Натсу. — Мне нравится, звучит здорово.       — Ты давно русским языком не занимался, — говорит папа. И тут по голосу не понять: замечание это, констатация факта, невидимый намёк, что нужно работать больше.       — Давно, но навык сохранился, я всю неделю общался с русским человеком. — Хватает ума не говорить «русской девушкой», но Натсу под столом толкает моё колено своим. — Как оказалось, я понимаю очень многое, и человек понимает меня. Я готов учиться самостоятельно, тем более база у меня есть, а в интернете очень много уроков.       На миг, пусть краткий, но растянутый молчанием, кажется, что всё это бесполезно, что для отца я так и останусь хикикамори, который запер себя в комнате и по своей воле лишил себя будущего.       — Хорошо, Казухи, — спокойно произносит отец, — если тебе нужна будет помощь, просто скажи.       Простые слова, но сейчас мне нужны именно они.       — Спасибо, пап.       После ужина я помогаю с мытьём посуды. Натсу тоже порывался, но мама сказала, что места и так мало, кому-то придётся идти отдыхать. Натсу был совсем не против. Папа сел читать книгу.       — Ты молодец, Казу-тян, — улыбается мне мама.       — Спасибо. Постараюсь быть ещё лучше.       — Даже не знаю, куда тебе ещё расти. — Она обнимает меня и целует в висок.       — Всегда есть лазейка.       Я представляю себе корневую систему, которая раскинулась по землёй. Казалось бы, куда? А всегда есть куда пойти, что оплести, за что зацепиться, просто этого можно не увидеть снаружи.       Перед тем, как подняться к себе, я подхожу к папе и нахожу смелость отвлечь его от чтения.       Он, конечно, сказал, что я могу говорить, но так сказу я ещё не готов, а потом я могу уже не прийти.       — Что-то случилось, Казухи?       И сразу «что-то случилось».       Я не сажусь рядом с ним на диван, хоть он и показывает взглядом.       — Пап, ты помнишь моего друга — Рё, мы вместе с ним учились в средней школе и… немного в старшей?       — Конечно, помню. Ты часто приводил Кавагути-куна домой поиграть или чтобы что-то взять. Буквально секунда… но нужно было всем сказать, что вы пришли.       Я чувствую, как берёт жар под линией волос на лбу. Я подражал Рё. Конечно, это ещё было в младшей школе, но было.       — Что-то случилось с Кавагути-куном? — спрашивает серьёзно папа.       — Н-нет. Мы давно не общались… — И вот он хмурится. Вспоминает, что тогда начало происходить. — Я помню, что тогда к нам приходил папа Рё… Он тебе случайно не давал свой номер телефона?       У папы заостряются морщины. Кажется, именно сейчас он потребует развёрнутый отчёт о том, что же произошло в конце первого года старшей школы, а я ничего не смогу сказать и убегу в свою комнату. Закроюсь и точно никогда не выйду.       — Случайно — нет. — Я выдыхаю. Не самый лучший ответ, но далеко не ужасный. — Он дал мне его намеренно.       Я смотрю во все глаза на отца.       — Я тебе его скину. — Папа берёт мобильный телефон.       Несмотря на то, что прошло пять лет, несмотря на то, что Рё нет в моей жизни, номер Кавагути-сана до сих пор храниться в его записной книжке.       — Спасибо.       — Удачи тебе, Казухи.       Я чувствую, как краснею до корней волосы и в благодарности киваю.       В комнату я буквально бегу, дверь захлопываю и смотрю, сколько сейчас времени, могу ли я позволить себе позвонить. Могу, ещё могу, не слишком поздно, чтобы разбудить, но и не рано, чтобы застать на работе. Переработке. Только он может быть с семьёй… С мамой Рё и самим Рё.       Я могу написать, но есть вероятность, что Кавагути-сан усомнится в том, кто я такой. Лучше позвонить. Лучше сказать, как есть. Лучше говорить напрямую от того, кто молчал пять лет.       Я копирую номер и нажимаю на звонок.       Один гудок. Вдох. Выдох. Вдох.       Второй.       Медленно. Слишком медленно несётся сигнал.       А говорят, что связь сейчас стала быстрее.       Выдох.       Третий.       Или уже четвёртый? Я пропустил? Сколько времени прошло? Звонок ещё идёт?       Как только я отнимаю телефон от уха, из динамика звучит краткое и лаконичное, но знакомое до стона в сердце:       — Да?       — К-кавагути-сан! — Я так резко прижимаю телефон к себе, что ударяю себя уголком. Шиплю и вспоминаю нужные слова. — Я… меня зовут Миямото Казухи, когда-то с Рё мы вместе учились. В средней школе и в старшей!.. — выпаливаю так быстро, как только могу. Беру паузу, чтобы глотнуть воздуха, а Кавагути-сан словно оживает, из обезличенной фигуры за окном преображается в соседа за забором:       — Казухи-кун? Это ты?       — Да-да, я. Извините, что звоню так поздно, — и киваю, чуть ли не кланяясь в половину, будто он видит. — Я связался сразу с вами, как папа передал ваш номер телефона. То есть это я его попросил, а не он передал. Так, извините, — я делаю глубокий вдох, — я знаю, что сейчас, скорее всего, Рё меня и слышать не захочет, но я бы хотел написать ему сообщение… Поэтому если вы не против, не могли бы вы дать его новый номер телефона?       Старый перестал работать после перевода в новую школу.       — В целом, да, я могу его тебе дать… — Не похоже, чтобы он воспринял эту идею как необходимое. Да оно и понятно, Рё, скорее всего, рассказал, что я сделал. Чего не сделал. — Надеюсь, Рё будет рад.       За слова и нетрудно зацепиться.       — Будет рад? — повторяю я, потому что не знаю, как лучше спросить.       — У Рё… можно сказать, чёрная полоса, как началась со школы, так и не кончается. Нет, белые вкрапления в ней бывают, но как раньше — для него самого — уже нет. Может быть, разговор с другом ему поможет. Я был уверен, что пусть и через телефон, но вы общаетесь.       — Н-нет, — нервно улыбаюсь я, — так получилось, что мы потеряли друг друга.       — Вот как… жаль, но теперь вы же снова найдёте друг друга?       Через эти слова было трудно угадать, знает ли Кавагути-сан, что произошло или нет, но в любом случае, он рассчитывал на лучшее.       — Буду на это надеяться. Спасибо вам.       — И тебе, Казухи-кун.       Мы ещё немного говорим об общем, отвлечённом от конкретного Рё и кладём одновременно трубки. Номер есть, теперь нужно сообщение.       Что мне ему сказать? Какие письма за пять лет в «отложенных сообщениях для абонента Рё» скопились? Мне нужно будет их просмотреть и выбрать самые главные. А может быть, не выбирать и взять от каждого по соли сути, вложить и отправить эдакое письмо-признание.       Обычно отправляют любовные письма или письма с вызовами на бой, а у меня будет письмо, обличающее вину. Такое вот. Прямиком из мелких ран на перешитом невпопад сердце.       Пришла Аня и дала мне инструменты, что-то показала, как можно зашить, дальше надо самому. Где-то она ещё подсобит, но с расстояния — проконтролирует, а так сам. Всё сам, Казухи.       Аня… она уже долетела?       Я хватаю телефон и проверяю уведомления.       Есть. От контакта «Аня» целая Фудзияма.       «Долетела       Хорошо долетела       Вот фотки моря»       И скидывает яркую блестящую воду из иллюминатора с набегами рванных облаков.       «Мне ещё вылезать до конца и заново регистрироваться       Хорошо, что время есть       Очень много времени       Ива говорила, тчо в Пекина вф говно       Вот       А в Шанхае норм       Очень норм       Я тут пока пишу, ты спать наверное ляжешь       Казухи?       Напиши как будешь»       А я не писал, сидел с семьёй, а Аня была одна в Китае, где даже ни с кем не говорить.       «Смотри какой ужас»       Она скидывает фотографию из магазина, где все онигири не составлены в ряд, а навалены кучей.       «Я даже брать не стала       Не так голодна       Но упаковки прикольные       (а тебе весь этот спам читать, даааааа)»       Следуют фотографии шанхайского аэропорта, огромного и просторного, где сотни людей растворяются в пустоте, а не толчатся, как в Осаке, не находя себе места для шага. Аня присылает фотографии одна за другой, а потом останавливаются, как и её сообщения. И потом снова восстанавливаются:       «Новый аэропорт — новая жизнь       Рас-рас и ты уже в трёх аэропортах побывал, а скоро будет четвёртый!       Очень много я считаю       Вполне неплохо, я довольна полученным результатами»       Фотографий нового аэропорта, однако, не следует. Дурной знак.       Я спешу ответить, что только взял телефон в руки, да и вообще всячески извиняюсь, что вовремя меня не было. Парень же.       «О!       Теперь сам сказал, что парень!       Так и напишем»       Ловит на каждом слове.       «Извини, Аня, ужинал с семьёй»       «Так я не запрещаю!       Я просто маялась тут, нашла попить, обменяла деньги на китайские       Тут почему-то одни и те же деньги и бумагами и монетами       Оч странно»       «Как прошли твои полёты?»       «Почти хорошо!       Очень тревожно искала свой гейт в Шанхае       Сверяла каждую букву       А то Ива рассказывала       Ща».       Приложение говорит, что Аня записывает голосовое сообщение:       — Короче, Ива как-то свой рейс пропустила, потому что смотрела не на название рейса, а на место прибытия. Перепутала гейты, перепутала всё, опоздала, ревела, потом с китайцами по переводчику разговаривала, как ей обратно в Россию-то не вернуться, а в Японию долететь. У неё же и отель куплен был, ну и билеты. Печальная история, но теперь Ива всегда говорит: «Смотри на номер рейса!» Вот и смотрю, во все глаза. Не хватало мне ещё где-то на пересадке потеряться и потом неизвестно из каких денег оплачивать перелёт.       — Как сложно путешествовать. — Я сам не замечаю, как записываю и отправляю такой короткое голосовое сообщение.       — Казухи, как я соскучилась по твоему русскому языку! Песня! Не передать!       Аня скажет, и не отмажешься уже никак.       — Спасибо, Аня, я это очень ценю.       «Идея, давай созвонимся, раз мы на связи?»       И от Ани приходит звонок, она даёт мне достаточно времени, чтобы я прочитал и решил: да или нет?       — Это ты хорошо придумала.       — Ну а то, звонки через мессенджеры — спасение на расстоянии и через страны!       — Тебе сейчас до утра самолёта ждать?       — Да-а-а, — безысходно тянет Аня.       Мы замолкаем вместе. Ане предстоит провести целую ночь в китайском аэропорту, и никуда не деться. Можно снять номер в отеле, если он есть, но и цену поставят соответствующую. Не представляю, что Аня согласится.       Интересно, а что Ива говорила про ночь в аэропорту и как вообще разрешилась её история про пропущенный рейс?       — Аня, а Ива ночевала в аэропорту?       — Да, ночевала. Короче, она тусовалась весь день — чтобы ты понимаешь — весь! — двадцать четыре часа в Пекине. То есть в аэропорту, не имея возможности выйти. Еда хорошо что продавалась и да, обменники были. Обменяла — купила поесть. А, да, ещё кулеры есть, с кипятком тоже! Это ей помогло, потому что она была и с кружкой, и с заваркой, как самый настоящий путешественник. Отель хотела снять. Но люто дорого было, за шесть часов почти сто долларов, представляешь? А ей больше надо было. Она отказалась и пошла дальше. Не помню куда. Говорила, что просто ходила, всю часть аэропорта досконально изучила. А, телек там был, а перед телеком диванчики, и там люди спали. Ну и вот, тоже туда прилегла. Спала неплохо, вроде. Ничего не пропустила, утром встала, пошла умылась, позавтракала лапшой, не пропустила свой самолёт и полетела в Японию. Хэппи энд.       — Звучит ужасно…       — Согласна. Не думаю, что я бы выдержала этот уровень стресса.       — А она как выдержала?       — Наверное, с Божьей помощью, — хохочет Аня. — Я не знаю, как у неё вообще нервов на всё это хватает. Она рассказывает, у неё в жизни будто одна чёрная полоса! А на деле, ну, нет. Точно нет, а она видит только темень. Но за теменью же прячется свет, верно?       — Верно.       — В общем, всё это странно. — Я слышу — буквально слышу — как Аня вытягивает руки и потягивается. — Пятая точка уже квадратная, а мне потом ещё лететь.       — Есть достаточно перерыва, чтобы она вернула изначальную форму. — Аня хохочет. — Я надеюсь, ночь пройдёт спокойно.       — Очень надеюсь.       — В этом аэропорте есть такие места, в котором спала Ива?       — Пока не вижу. Буду прицельно искать. Очень прицельно. Если что, на паре сидений, под кожаночкой… Как беспризорница. Ещё бутылочки для красоты картины хватать не будет, но юани у меня есть, бутылочки, кажется, продаются.       Иногда сложно понять, что у неё в голове, но, мне кажется, ей самой забавно обо всём этом думать.       — Аня, если ты не против, я пойду спать? День сегодня получился напряжённый…       — О, конечно! Я и сама носом клюю, голова немного болит от перелётов и ухо заложило. Так что… давай завтра, если ты будешь свободен, созвонимся? Ай, блин, рюкзак тупой. — Я слышу знакомое копошение. — Короче, пиши, будешь там свободен или нет. Я же не знаю, как теперь у тебя с расписанием! Если мы совпадём — супер, если нет — уже потом, ну или текстом! Текстом тоже хорошо, да?       — Да. Это будет супер.       Я чувствую, что Аня улыбается.       — Ладно, спокойной ночи, Казухи.       — Оясуми, Аня.       — Целую!       От последнего «целую» я смущаюсь даже перед экраном телефона.       Аня такая своевольная. Такая лёгкая. Такая порхающая. Как мне за ней угнаться?       Знать бы ещё, что завтра будет, чтобы сориентироваться по времени… ну ладно. Завтра посмотрим. Мне ещё текст для Рё писать надо. Сразу я не напишу, это точно.       Стоит начать с того дня, а потом уже слой за слоем наростами будут раскрываться передо мной воспоминания. Не только самые худшие, но и те, что я без сомнения могу назвать лучшими. Те, что сделали меня собой.       Но всё это завтра.       Томики «Обещанного Неверленда» я откладываю к изголовью кровати, на одежду бросаю тоскливый взгляд. Сам гашу свет и забиваюсь под одеяло. Завтра день обещает быть длинным и долгим. Безумно долгим и нескончаемо длинным.       

***

      Абсолютно понятны сны, которые повторяют неудачи, которые накручивают промахи и закрепляют ошибки, но непонятны те сны, которые показывают другой вариант развития событий: а если бы я не подошёл к Ане? Тогда, на станции Киёмидзу-Годжо. Если бы я испугался и прошёл мимо, если бы я сделал вид, что не понимаю русский? Если бы я оставил свою реальность неприкосновенной? Глупость такая, но ведь я должен был поступить именно так.       Тот я, что сидел в комнате и боялся выглянуть наружу.       Аня была права, говоря о том, что я изменился.       Просыпаюсь я спокойно, будто за меня всю ночь шептали молитвы. На часах только шесть часов. Сколько у Ани, я даже не узнавал. Она не говорила и не писала.       Промашка. Неприятная. Но я беру телефон и вижу её заспанное, усталое лицо и всклокоченные волосы.       «Я забыла расчёску       А расчёску из отеля положила в багаж       Winner       Loser»       Я не знаю, как подбодрить, но испытывая ещё больше смущения, чем вчера записываю короткое головое:       — Но ты моя winner.       Отправляю и молюсь, чтобы Аня его никогда не прослушала.       Она тут же звонит, а я не хочу брать трубку.       Если я изменился, это не значит, что я изменился полностью, абсолютно и навсегда. Люди меняются только немного.       — Добро… — не успеваю я закончить, потому что Аня меня даже не слышит:       — Это так ми-и-ило-о-о! Казухи, спасибо! Ты будешь любить меня, даже если я забуду почистить зубы?       — Конечно. — Разве такие вопросы обсуждаются?       — А если я тебя поцелую?       — Ничего страшного?..       — А если голову три дня мыть не буду?       — Ты так делаешь?       — Иногда лень.       — Если это не вредит тебе, всё в порядке.       — А вдруг ты подумаешь, что я свинюшка.       — Не подумаю.       — Фух, гора с плеч.       — Ты, правда, об этом переживала?       — Ну-у, немного? Совсе-ем чуть-чуть. Знаешь, мы будем на расстоянии, а на расстоянии многие вещи не видны…       — Мы вместе были всю неделю, — замечаю я.       — И эту неделю надо было выходить в японские люди, я не могла выглядит как голодная бомжиха.       Этого я уже не понимаю.       — Ты имеешь в виду, что не всегда будешь выглядеть так, как выглядела в эту неделю?       — Да! Вот это и имею в виду. И в виду имею.       — Ничего страшного, я ведь тоже так не всегда выгляжу.       — Прекрасная мужская непосредственность, сто тыщ лайков, Казухи.       — Это хорошо? — начинаю переживать.       — Да, — говорит она со знакомой улыбкой и теплотой в голосе.       — Аня…       — М?       — Может быть, это была всего лишь неделя, но… после неё я хочу увидеть разную тебя. И не абсолютно… ухоженную. Можешь не причёсываться и не чистить зубы. Не думаю, что я от этого умру.       — Ха-ха! Если ты умрёшь, то мне придётся пойти за собой. Такого преступления я не выдержу.       — Можешь присылать мне любые фотографии любой себя.       — Ой, я ещё не готова зайти так далеко… — Я снова должен смутиться, да? — А говорят, что японцы неуверенные, ничего себе!       — Аня…       — Всё-всё, не буду. Спасибо тебе. Щётку-то из отеля я взяла, чтобы со своей мокрой не ходить. Почистила и довольная хожу. Ну как хожу, сижу. Посадка уже началась.       — Началась?! — громче, чем надо говорю я. — Ты не опоздаешь?       — Тут большая очередь. Я успешно наблюдаю за её не-сокращением. Люди откуда-то берутся и берутся. Не хочется стоять.       — То есть времени немного.       — Немного. Но до Москвы чуть-чуть осталось, хотя там я на вокзал, ну и домой. Ой, большое путешествие вышло.       — Да, большое.       — У тебя ведь тоже, Казухи?       — Да.       Аня понимает.       — Но оно ещё не закончилось.       — Это нормально, моё-то тоже. Будем смотреть. Так… не, показалось, что сокращается, а оно не сокращается. Какой-то обман зрения.       — Присылай ещё фотографии.       — Обязательно! У нас там ещё холод и зима в отличие от Японии.       — Правда?       — Конечно. Это же Россия! А ты что думаешь?       Честно говоря, я ничего не думал. Не успел задуматься, а как в том месте, где живёт Аня? Как оно выглядит? Сколько там людей? Как Аня себя там ведёт? Ей там комфортно? А мне бы было?       — Блин, наверное, уже вставать надо. — Я слышу, как скрипит Анина кожанка. Кажется, впервые за всё время путешествия. — Извини, что я сразу позвонила, Казухи.       — Ничего. Если бы я не мог ответить, я бы не ответил.       — Я тоже так подумала. Или бы ты сбросил. Я бы всё поняла.       — Нет! Я бы не стал!       — Ты бы обязательно написал мне сообщение, я знаю.       Написал бы.       — Ладно, тут, видимо, уже активнее пойдёт, так что… надо снова расставаться.       Слово такое громкое, звонкое, но от него больше не веет непредвиденным ужасом. Наоборот, я знаю, мы расстанемся сейчас, а потом снова услышимся, спишемся, скинем друг другу фотографии и увидимся. В том, чтобы расстаться, нет ничего страшного.       — Хорошего тебе полёта, Аня. И с возвращением на родину.       — Ещё рано, но спасибо. Человек семь осталось, их быстро пробивают. Напишу, как прилечу. Звонить и пугать не буду.       — Спасибо…       — А ещё что-нибудь скажешь? — Аня сейчас говорит, как ребёнок, который стоит с мешком конфет перед дверью неизвестного дома.       То, что говорит она, я сказать не могу изначально. Ведь мы разные. Даже если похожие отдельными аспектами, внутри — у нас суть разная.       — Я очень крепко обнимаю тебя.       — И я тебя! Всё, моя очередь! Прощай, вай-фай! Вот, извините. Казухи, пока-пока, — шепчет она и отключается, а я прижимаю телефон к груди.       Сердце в спешке куда-то бежит, не может остановиться, доносит до меня мысли: «Аня, Аня», с каждой отбивкой, а я падаю и растягиваюсь на кровати, рассматривая озарённый солнечным светом потолок. В нём ничего нового: ровный, белый, та же лампа, то же отсутствие деталей, и всё-таки выглядит он как-то по-новому. Потому что я внутри устроен теперь по-новому.       Беру телефон и открываю заметки.       Новому-мне нужно закончить дела старого-я.