Тигрица всё равно что бездомная кошка

Необычная, почти электрическая аура завибрировала между ними. Будто воздух стал плотнее. Будто две стихии столкнулись — огонь и яд. Катя, несмотря на прозвище «тигрица», сама по природе напоминала скорее змею — тугой изгиб, опасная тишина, внезапный бросок. Но её фигура, подкачанная и резкая, давно сделала своё дело, и прозвище прижилось. Полина же была другой — не сильной, а гибкой; не нападающей, а скользящей. Женственность в каждом движении, хищная утончённость, свойственная дикой кошке, которая не бросается первой, а терпеливо ждёт, наблюдает, выбирает самый болючий момент. Две кошки. Две хищницы. Две раны, которые так и не затянулись. После слова Полины повисла тишина. Но Катя первой рванула разговор дальше — голос ледяной, взгляд острый, будто когти. — Пришла поглумиться? Или снова свои козни строишь? Полина едва заметно усмехнулась — красиво, ядовито. — А зачем, милая? Ты сама прекрасно делаешь вид, что жертва. Мне вмешиваться не надо. Катя приподняла подбородок, словно сверху вниз осматривая соперницу — жест гордый, почти царственный. — Это кто ещё смеет мне такое говорить? Девушка, которая водила парней за нос, строила из себя бедную невинную — а сама играла чувствами, как хотела. Если бы была моя воля, ты бы давно… исчезла. Ещё тысячи лет назад. Тон был почти убийственный. Ясно было одно: прежние «задевки» между ними давно мутировали в настоящий яд. Полина на секунду оглядела вокруг, словно оценивая сцену, словно выбирая, где лучше стоять, чтобы ударить точнее. — Ты куда так несёшься, тигрица? Катя хищно улыбнулась: — На твою могилу. Полина плавно выдохнула — ровно, спокойно. — Грозить — не твой конёк. Но ладно… Как встретила Антона? Катя чуть вздрогнула. Её словно коротнуло током — имя, которое она не хотела слышать из этих уст. Губы дернулись, но слов не было. Только вспышка в глазах. Передёрнутое эго и задетая гордость Кати вспыхнули почти мгновенно. Ей меньше всего хотелось начинать разговор об Антоне сейчас, когда она только-только заставила себя выдохнуть. — Не твоё дело, сучка. Не лезь в мою жизнь, кобыла, — процедила она. Полина даже не моргнула. Какая-то ледяная безмятежность. Но стоило ей открыть рот, как Катя резко перебила, голос стал ядовитым: — Когда ты уже признаешься Ромке, что нихрена к нему не чувствуешь? Что просто пользуешься, пока удобно? Он для тебя е… — Катя нарочно выдержала паузу, — ебарь, только потому что ты так захотела. Посадила пса на цепь, и «сидеть-лежать-голос». Она почти вплотную подошла, горячее дыхание коснулось уха Полины. Документы выскользнули и упали в снег, но обе как будто не заметили. — Интересно, да? — прошипела Катя. — Команда раз, команда два… и никого не осталось. Прямо как десять лет назад… А пикник, помнишь? Там тоже сразу всё стало ясно. Полина чуть дёрнулась — почти незаметно. Но ответ прозвучал хлёстко: — Я делаю с ним что хочу. И больше скажу — меня вообще не волнует чужая личная жизнь. Но то, что волнует тебя, Катюша… — Полина наклонила голову, будто изучая. — …это факт. Она выпрямилась, взгляд стал жестким: — Сними уже маску. Все знают, что ты плаксивая уродина, которая пыталась быть круче всех — и стала посмешищем. Если бы не я, ты бы осталась обычной девочкой, а теперь… гопoтa, уродина, тварь, сучка. Выбирай любое слово, тебе все подходят. Катя вздрогнула. На долю секунды — будто змея бы получила удар в землю. Полина не дала ей заговорить: — А Антон… ой, да, Антон. Он ведь тоже не может с тобой нормально поговорить. Потому что ты сама загнала себя в яму десять лет назад. Она резко оттолкнула Катю, прошла мимо, запах духов ударил в воздух. — Иди, поплачься или побей кого-нибудь. На это у тебя точно ума хватит, учительница русского языка… ха. Какая ирония. Полина скрылась в школьном коридоре. Катя медленно подняла документы, снег таял под пальцами, будто расплавлен яростью. Она не обернулась ни на мгновение, сжав губы до белизны, и стремительно пошла домой. Когда две хищницы наконец разошлись — одна вернулась в здание школы, другая двинулась домой — Катя лишь нервно хмыкнула. Веко подрагивало само по себе: то ли от стресса, то ли от эмоций, которые медленно и незаметно переходили в стадию срыва. Гнев внутри снова начал подниматься, и, казалось, сама природа откликнулась на эту волну. Ветер резанул по деревьям, как хлыст, ветви выгибались, словно кто-то невидимый толкал их в сторону. Будто воздух чувствовал её ярость и пытался разжечь её ещё сильнее. На мгновение внутри груди вспыхнуло что-то горячее, почти солнечное — как будто из неё готова была вырваться новая, дикая стихия и спалить всё вокруг. Но за эти десять лет Катя научилась держать себя в руках. Медитации, работа, дети, уроки, вынужденная дипломатия с коллегами — всё это стало её внутренним тормозом. Её, ту самую огненную и дерзкую гопницу, которую десять лет назад многие презирали и боялись, теперь называли «тигрицей». Ненавистное прозвище стало частью образа. Она стала учителем русского языка — и это, как ни странно, тоже её меняло. Воспитывая детей, Катя училась воспитывать саму себя. Где-то внутри сформировался странный «купол» — некий предел, который защищал её от самой себя. Но сейчас, идя по заснеженной тропе, этот купол трещал. Катя заметила впереди двух знакомых силуэтов. Ромка и Игорь — те самые «два чёрта», вечные курильщики, обсуждающие всё и вся. Оба стояли у входа, зависали, стреляли друг у друга сигареты, словно в этом был смысл их дня. Катя остановилась и, чувствуя, как сердце билось где-то в горле, громко окликнула: — Пятифанов! Рома повернул голову, прищурился. — А? Видел. А что? Катя задержала дыхание, хотя старалась этого не показывать. — Он будет работать у нас в школе. — Да знаем мы, — Рома дернул плечом и снова потянулся за сигаретой. Катя едва заметно отвела взгляд в сторону леса. — Вы куда сейчас? Рома шумно втянул дым. — Меня Тихонов уже четыре раза обзвонил, опять отчёт его заполнять. Старый хрен. Катя чуть опустила голову. — Ясно… удачи. Она быстро ушла, не оборачиваясь. Бяша проводил её взглядом, будто не до конца понимая, что происходит: — День, конечно, странный… Рома выпустил струю дыма и, уже почти себе под нос, буркнул: — Да пиздец. Идя по переулкам, Катя почти не замечала людей. Все вокруг казались серой массой на фоне того, что сейчас мутило внутри неё. Мысли бурлили, как кипящее молоко: едва отвернёшься — убежит и выжжет плиту. Через несколько минут она добралась до дома — точнее, до небольшого «замка». По местным меркам это была почти усадьба. Огромный дом, доставшийся семье ещё с советских времён. Тогда учителям в посёлках особенно выделяли жильё — профессия нужная, а специалистов мало. Мать всю жизнь проработала в школе: от простой учительницы до завуча, но Катя никогда не связывала дом с этим. Просто так получилось. Судьба. Катя медленно открыла дверь ключом, словно улитка, скрипя створкой. Зимний воздух ворвался внутрь тонкой полоской — смесь снега, хвойного леса и холода. Тепло дома обдало её сразу: батареи гудели, печка тихонько потрескивала. Сейчас Кате было всё равно — хоть у костра грейся. Те мутные сомнения, которые Полина успела посеять, зудели в голове. Воспоминания и мысли путались, словно ленты, и она снова переживала десять лет своей жизни — будто это была одна вспышка. Всё казалось слишком быстрым и слишком долгим одновременно. Почему Антон вернулся? Зачем? И почему решил работать именно здесь? Он же… Он ведь не приезжал, чтобы что-то исправить, верно? Когда Антон встал на «путь отличника», он будто перестал существовать для всех. Они почти не общались. Точнее — разговаривали, но уже не так, как раньше. Встречи избегались, взгляды уводились. И чем больше Катя пыталась вытеснить это из головы, тем сильнее оно возвращалось. Она завалилась на кровать, разметав волосы по подушке. Локоны опустились, словно пушистая перина. Катя уставилась в потолок, пытаясь понять, где же она дала слабину. Один глупый момент — и всё снова повернулось вспять. И в этой пустой комнате она представила Антона: повзрослевшего, статного, широкоплечего, уверенного. Представила, как он склоняется над ней… как взгляд медленно сползает ниже… как дыхание становится чуть тише… Горячие мысли вспыхнули, словно спичка. Катя резко закрыла лицо ладонями и почти взвизгнула в пустоту: — Зачем ты вернулся?! Её голос прорезал тишину — будто сама комната обязана была ответить. Но в ответ тишина. Дом не произнёс ни слова. Катя опустила руки и медленно поднялась, сбрасывая с себя шубу, затем — утеплённую одежду, строгую школьную блузку, все эти «слои», которые словно прижимали горло. Всё, что только что защищало её на улице, здесь казалось противным и чуждым. Эта одежда — не она. Это роль. Маска. Проклятая тягость, которую приходится носить каждый день. Катя хотела не карьеры, не учительских будней — она хотела только одного: остаться с Антоном, признаться хотя бы раз в жизни… не в любви даже — в привязанности. Она привязалась к нему так давно и крепко, что не могла разорвать эту нить, даже если бы захотела. Да, она любит. Да, боится это признать. И да — не умеет любить правильно. Ни одна картина в мире не передала бы то, что происходило внутри. Ни одно слово, ни одно полотно, ни одна мелодия. «Тридцать лет почти…» — прошептала она про себя. И всё ещё одна, всё ещё «в девках», как сказала бы мать, занудно, как старая магнитная лента, заедающая на одном слове. Катя стояла почти раздетая: только топик и бельё держали остатки приличия. Дома было тепло, даже жарко — но в душе лежал лютый холод. Мороз по позвоночнику. Это всё изматывало. Понимать себя — больно. Рефлексировать — ещё больнее. С кем можно говорить об этом? Кому можно открыть душу? Никому. Поэтому — маска. Холодная, уверенная, «тигрица». Та, которую запомнили. И ещё одна — змея, опасная, колючая, отталкивающая. Жизнь без надежды, без варианта исправить прошлое. И вдруг — резкий звонок. Катя вздрогнула. Словно кто-то ударил по нерву. Она подскочила, судорожно поправляя растрёпанные волосы. Подбежала к куртке, небрежно брошенной на пол, сунула руку в карман, извлекла небольшой Nokia — уже обновлённой модели — и ответила, резко поднеся трубку к уху. — Да, алло? Кто это? — Катя попыталась сделать голос спокойным, но в нём всё равно дрожал холод злости. С другого конца послышалось знакомое, немного хрипловатое, бурчащее дыхание. — Катенька… — донёсся голос Юли, вперемешку с шорохами. — Слушай, тут Ромка сказал, что у нас, вроде как, клубешник новый открылся. Может, сходим? Развеешься хоть. — Нет, Юль, у меня куча работы, — буркнула Катя. — Какая ещё куча? — моментально парировала та. — Ты эту свою кучу делаешь за два часа, максимум — за три, если тебя подпиливать. Так что давай без этой вашей учительской фигни. Катя уже хотела возразить, но Юля продолжила, чуть тише: — Я вообще-то пять лет смотрю, как ты себя сжираешь. Если бы я не подпирала тебя локтём, ты бы до сих пор «семёрки» ему ставила — всё за того… Антона. Она специально сделала паузу, будто это имя — заклинание. Потом театрально прокашлялась: — Ох, надеюсь, язык не отсохнет говорить его имя. Господи, спаси и сохрани! Катя даже улыбнулась уголками губ. — Катюх, тебе нужно развеяться. Найдёшь себе кого-нибудь… И оденься желательно поприличнее. — Поприличнее? — фыркнула Катя. — Как… портовая Ш… — Не надо тут! — перебила Юля. — У тебя вообще-то почти пятый размер достоинства. Завидую. У меня третий — и то, я счастлива. Катя прыснула смехом, прикрыв рот ладонью. — Ну, задница у меня хорошая, — продолжила Юля, совершенно серьёзно. — И у тебя, между прочим, тоже. А Полина — это вообще особый кадр… отдельная раса. Катя чувствовала, как напряжение постепенно сходит. Юля умела разбавить всё — даже её тоску. — Слушай… — протянула Катя. — А ты что, Бяшу подцепила, а? Юля замолчала, потом возмущённо: — В смысле?! Екатерина! Катя даже прыснула. — Ну, у тебя вроде были планы на него. — Какие планы?! — выкрикнула Юля. — У меня пока времени нет на нашего Игоря. Так что извини! — М-м. Ну ладно… — протянула Катя, злобно ухмыляясь. — Ромку-то мы не считаем — цепной пёс Полины. А вот Бяша… поле непаханое. — Екатерина, всё! — Юля уже смеялась. — Короче, идём в клуб или нет?! Катя подняла взгляд на окно: снег сыпал, ветер тянул шторы. — Ладно… сейчас соберусь. — Только платье не надевай! — Почему? — Да потому что мы не на бал, а в клуб, алло. — Поняла. — Всё, через минут двадцать буду у тебя. И Юля отключилась. Тем временем Антон, понимая, что день уже сворачивает к вечеру, помогал родителям—то на кухне, то в мелких бытовых вещах, общался с сестрой, но мыслями постоянно уходил куда-то в сторону. Будто совесть прижимала плечи, страх сидел на груди, а апатия лежала тяжёлым грузом прямо на шее, заставляя голову опускаться. Он чувствовал, как руки будто сами тянутся вниз, но… опускать их было странно. Ну и что, что Катя, возможно, с кем-то встречается? Это её жизнь, не его. Он не имеет права решать за человека, который когда-то сказал: «давай останемся друзьями». И всё же… если бы ему было всё равно, он бы так не думал. День становился страннее. Жизнь вообще странная штука. Особенно когда пытаешься понять самого себя — и каждый раз упираешься в пустоту. Любая поддержка кажется чужой. Любое советование — бессмысленным. И эта вечная фраза старшего поколения — «нет дел? иди работай» — звучала как издёвка. Работать, чтобы забыться? Чтобы переключиться на другую проблему? И что тогда остаётся от человека? Есть ли в этом смысл? Антон пытался ответить, но в голове был лишь туман — пока не услышал голос сестры: — Антон! Тоша! Ты тут? Он моргнул, возвращаясь из мыслей в реальность: — Да-да, заходи. Что такое? В дверях появилась Оля. — Я тут… это… в клуб собираюсь. Не хочешь со мной? Антон чуть приподнял бровь: — Клуб? Тут? Где здесь клуб? — Ну… новый открылся! — Сколько тебе лет? — голос стал неожиданно строгим. — Семнадцать, — просто ответила сестра. — А… ой… — Антон почесал затылок. — А я-то зачем тебе в клуб? — Потому что ты ходишь угрюмый, весь в своих мыслях, — буркнула Оля. — Может, девушку себе найдёшь, а то… не дай бог, девственником останешься. Буду потом тебя подкалывать. Антон почти обиделся. — Во-первых, я не девственник. Во-вторых… девушка мне пока не нужна. Оля театрально закатила глаза. — Ага. Конечно-конечно. Тогда хотя бы проводи меня. Он понял, что выбора нет. Сестре не откажешь. — Ладно. Сейчас соберусь. Пойду с тобой. Надо же знать вообще, что это за клуб такой в нашей глуши, — пробормотал он, вставая. Сняв верхнюю одежду, он начал переодеваться в что-то простое, деревенское, максимально неприметное. Оля, конечно, отвернулась… но всё равно успела заметить, какой он стал. Широкие плечи, крепкая фигура, уверенная осанка. И если бы у него были крылья, они точно сияли бы белым светом. Тем временем Антон, понимая, что день уже сворачивает к вечеру, помогал родителям—то на кухне, то в мелких бытовых вещах, общался с сестрой, но мыслями постоянно уходил куда-то в сторону. Будто совесть прижимала плечи, страх сидел на груди, а апатия лежала тяжёлым грузом прямо на шее, заставляя голову опускаться. Он чувствовал, как руки будто сами тянутся вниз, но… опускать их было странно. Ну и что, что Катя, возможно, с кем-то встречается? Это её жизнь, не его. Он не имеет права решать за человека, который когда-то сказал: «давай останемся друзьями». И всё же… если бы ему было всё равно, он бы так не думал. День становился страннее. Жизнь вообще странная штука. Особенно когда пытаешься понять самого себя — и каждый раз упираешься в пустоту. Любая поддержка кажется чужой. Любое советование — бессмысленным. И эта вечная фраза старшего поколения — «нет дел? иди работай» — звучала как издёвка. Работать, чтобы забыться? Чтобы переключиться на другую проблему? И что тогда остаётся от человека? Есть ли в этом смысл? Антон пытался ответить, но в голове был лишь туман — пока не услышал голос сестры: — Антон! Тоша! Ты тут? Он моргнул, возвращаясь из мыслей в реальность: — Да-да, заходи. Что такое? В дверях появилась Оля. — Я тут… это… в клуб собираюсь. Не хочешь со мной? Антон чуть приподнял бровь: — Клуб? Тут? Где здесь клуб? — Ну… новый открылся! — Сколько тебе лет? — голос стал неожиданно строгим. — Семнадцать, — просто ответила сестра. — А… ой… — Антон почесал затылок. — А я-то зачем тебе в клуб? — Потому что ты ходишь угрюмый, весь в своих мыслях, — буркнула Оля. — Может, девушку себе найдёшь, а то… не дай бог, девственником останешься. Буду потом тебя подкалывать. Антон почти обиделся. — Во-первых, я не девственник. Во-вторых… девушка мне пока не нужна. Оля театрально закатила глаза. — Ага. Конечно-конечно. Тогда хотя бы проводи меня. Он понял, что выбора нет. Сестре не откажешь. — Ладно. Сейчас соберусь. Пойду с тобой. Надо же знать вообще, что это за клуб такой в нашей глуши, — пробормотал он, вставая. Сняв верхнюю одежду, он начал переодеваться в что-то простое, деревенское, максимально неприметное. Оля, конечно, отвернулась… но всё равно успела заметить, какой он стал. Широкие плечи, крепкая фигура, уверенная осанка. И если бы у него были крылья, они точно сияли бы белым светом. Собирался Антон медленно — будто не молодой мужчина, а уставший путник после долгой дороги. Или, как студент, который только что сдал тяжёлый экзамен и теперь мечтает просто полежать. Но подгоняла его Оля, причём с настойчивостью, которую он помнил ещё со времён своего восьмого класса: «быстрее, быстрее, ну давай уже!» В конце концов ему пришлось прибавить шагу — не хотелось получать нотации от собственной младшей сестры, пусть даже это звучало странно и неправильно. Просто потекла мысль — он откинул её, как каплю из неисправного крана, и оделся в тёмную, довольно стильную куртку, накинул шапку и вышел вслед за сестрой. По дороге они молчали, рассматривая заснеженные улицы. Оля время от времени хихикала чему-то своему, явно прокручивая в голове нечто забавное. Антон, наконец, спросил: — Может, расскажешь хотя бы, что это за клуб такой? Не могу поверить, что за десять лет тут вообще что-то подобное появилось. Если уж и появилось, то скорее ветеринарка какая-нибудь, ну или максимум зоомагазин. А тут — клуб! Оля посмотрела на него так, будто он сказал что-то очень наивное: — Знаешь, клубы в деревнях — не такая уж редкость. И, да, сидеть дома — вообще перспектива сомнительная. Одни и те же каналы, один и тот же телевизор, который уже дышит на ладан… иногда так и хочется разбить его к чёртовой матери. Антон усмехнулся. — В шестом классе, говоришь, а рассуждаешь как будто лет на тридцать. — А ты помнишь, что было бы без клуба? — продолжала она, не обращая внимания. — Подруги, конечно, есть, но каждый день гулять — скучно. Тут делать особо нечего. А в клубе и потусоваться можно, и музыку послушать, и выпить… Антон остановился, словно его ударили током: — Так, выпить — это нет. Пить ты не будешь. Оля резко остановилась и повернулась к нему с вызовом в глазах: — Антон, я и без тебя как-то жила все эти годы. Иногда — да, выпивала. Но это не значит, что я собираюсь превращаться в алкоголичку. Антон вздохнул тяжело — так, что даже пар повис в воздухе плотным облаком. — Тебе семнадцать. — И что? — Оля пожала плечами. — Я не собираюсь жить в этой дыре, как в клетке. Если уж я тут застряла — то хотя бы развлекусь. Антон помолчал, переваривая услышанное. — Ну хоть музыка будет нормальная? Оля фыркнула и задумалась: — В основном попса… иногда советские песни… иногда панк-рок… и чуть-чуть тяжёлого металла. Антон закатил глаза: — Всё равно страшно. Оля улыбнулась: — Привыкай. У нас теперь так живут. Тем временем к Кате подоспела Юля — запыхавшаяся, но довольная, будто спасла кого-то от пожара. На улице уже сгущались ранние зимние сумерки: солнце опускалось почти к пяти, и темнота наступала неожиданно быстро. Для кого-то такая темнота казалась страшной, для кого-то — обычной. Посёлок маленький, в нём жило едва ли двести, ну максимум пятьсот человек — кто их считал? Большинство — старики, те, кто переехал, и местная гопота. Зимний воздух был чистым. На фонарях висели тонкие снежинки — тихие, лёгкие, и словно добрые. Катя оделась быстро: футболка, сверху длинный тёплый свитер, утеплённые джинсы и термоштаны под ними. Чуть-чуть макияжа, янтарная тёмная помада — и образ строгой, но соблазнительной учительницы был готов. — Ну я готова, — сообщила она. — Наконец-то! — выдохнула Юля. Катя покосилась на подругу с ехидцей: — Так всё-таки Бяша тебе нравится? — Смирнова… — Юля сузила глаза. — Я тебе косы переплету задом наперёд! Катя только хмыкнула. — Если бы он мне нравился, я бы уже давно с ним мутить начала! — Или тебя на азиатов тянет? — не унималась Катя. — Катерина… — Юля строго подняла палец. — Поверь, если бы он был моим, ты бы узнала об этом первой. — Просто он говорил, что хочет написать кое-кому песню… — протянула Катя, невинно. — Ну если это не ты, то, может, какая-то девчонка из магазина… или из клуба… Юля закатила глаза: — Да пусть делает, что хочет! Мне до пизды. Хочет — лижется, хочет — нюхается. Пусть хоть с берёзой целуется! Катя тихо рассмеялась. Юля всегда умела снять напряжение одним словом. Ах, эта зимняя природа… Снег ложился, как тонкая вуаль. В воздухе чувствовалась тишина, редкая и спокойная. Клуб располагался в старом универсальном здании — когда-то здесь проводили танцы, юбилеи, школьные вечера. Теперь — клубные ночи и местные «посиделки». Хрущёвки и деревянные дома стояли рядом, будто давно договорились сосуществовать. Всё это — серо, грубо, без изысков… но в этом был какой-то свой, забытый антураж. Девушки уже подходили к входу, когда навстречу вышли два силуэта: беловолосая девочка и беловолосый парень. Оля и Антон. Юля мгновенно сообразила, остановилась и резко ткнула Катю в плечо, но та уже заходила внутрь и не заметила. Юля подбежала к Оле, радостно поздоровавшись, а на лице мелькнуло то самое выражение: «о-о, сейчас будет интересно».