Клуб что показывает истину

Двое беловолосых людей, в частности Антон и Оля, уже подходили к клубу. Хотя странное слово “позже” тут бы и не подошло, скорее — ровно в тот самый момент, когда можно было рассмотреть Юлю и Катю. Юля, как бы это ни звучало, резко изменилась на взгляд Антона. Десять лет назад она была слегка робкой, почти скрытой, словно боялась лишний раз вдохнуть воздух глубже нормы, не желала конфликтов и вот этого всего. А теперь стояла более уверенно, даже статно, но при этом не потеряла той же мягкой, почти утончённой красоты характера. Странно. И удивительно. Десять лет не прошли зря — это было видно с первого взгляда. Антон же не успел заметить Катю, всё произошло слишком быстро, да и он сам больше слушал сестру, чем оглядывался по сторонам. Но стоило Юле подбежать и начать здороваться, как Антон будто преобразился, полностью переключившись именно на неё. — Юля, привет… Как ты? Десять лет не виделись, — произнёс он как-то неожиданно тепло. Юля, увидев Антона, будто поперхнулась воздухом. — Батюшки… вот это встреча! Антон! В голосе был тот самый восторг, которого он никак не ожидал. — Я даже не думала, что ты вернулся. Хотя… если честно, одна личность настолько ярко описывала твоё появление, что пройти мимо было бы невозможно, — фыркнула она, слегка посмеиваясь. Антон тоже посмеялся, но в смехе была тень. — Я так понимаю, Катя не утратила свой звериный характер… Но договорить даже мысль он не успел — Оля тут же слегка боднула его в плечо, тихо, но очень выразительно: — Положительные вещи говори. Екатерина Смирнова отличный учитель и хороший человек, — подсказала сестра, как будто сама была взрослой. — Да я и не говорил, что она плохая, — быстро оправдался Антон, хотя и сам чувствовал, что сказано было не то. — Просто… характер… — Ладно, ладно… — Юля улыбнулась шире. В этот момент перед ними прошли ещё трое местных, тоже направляясь в клуб, и вся компания уже хотела зайти. Антон остановился у дверей, грубо почесал затылок и сказал: — Ну всё, удачи вам… я, пожалуй, домой пойду. И тут — как по сценарию — Юля и Оля синхронно схватили его за локти: — А вот и нет! И потащили вперёд, словно двум барышням позарез нужно было затащить огромного кабана в хлев. Антон, не ожидая такой подставы, влетел внутрь, как фурия с крыльями ночи, и только и успел выпалить: — Ай! За что?! Поправил очки, будто это могло вернуть контроль над ситуацией, но клуб оказался вовсе не тем, что он себе представлял. Основная часть — танцы, музыка, народ, смех — находилась дальше, и чтобы до неё добраться, нужно было пройти длинный коридор. — А где, собственно, клуб? — искренне удивился он. Юля легонько хлопнула его по спине: — Так он дальше. У нас тут всё хитро! — Я не об этом спрашиваю, — буркнул Антон себе под нос. Но те уже почти пропали в разговоре между собой, оставив его идти вперёд. Он двинулся по коридору и — как художник, как человек, который замечает всё визуальное — сразу понял: здание практически не ремонтировалось. Плитка местами отколота, стены в старой краске, потолок — стандартный советский, будто всё это время ждал его возвращения, чтобы снова напомнить, где он вырос. И Антон, сам того не понимая, ощутил не просто усталость — какое-то тяжёлое, вязкое чувство, будто память сама наступила ему на грудь и сказала: — Ну что, вернулся? …Он окинул взглядом облупленные стены, выцветшие плакаты — что-то в духе «Дискотека 2007», наклеенное поверх «Конкурс художественной самодеятельности». Потолок держался на честном слове, а пол — на чём-то более непонятном, чем линолеум. Антон приподнял бровь: — Как будто ничего не изменилось… Хотя нет — изменилось. Воздух. Он пах не просто вином и дешёвым энергетиком, а какой-то настойчивой попыткой этих стен доказать, что им ещё рано на свалку истории. Чем дальше он продвигался по коридору, тем тише становился шум разговоров снаружи и тем отчётливее звучала музыка — басовая, качающая, откуда-то из нутра здания, будто его старое бетонное сердце ещё пытается биться. Антон остановился. Музыка была неожиданно… живая. Не попса. Скорее местный кавер на метал, но качественный. — Ничего себе, — неосознанно вырвалось у него. В этот момент дверь позади него хлопнула — и Юля с Олей догнали его. Юля, подмигнув, прошептала: — Я же говорила, что у нас тут не кабинет труда. Оля тоже усмехнулась — и Антон поймал себя на том, что это чувство… странно приятное. Как будто кто-то вскрыл очень старую дверь, за которой давно не было света. Когда они вошли в основное помещение, яркий свет клубных ламп резанул по глазам. Толпа была внезапно плотной — музыка грохотала ровно настолько, чтобы сердце вибрировало в рёбрах. И вот там, у самой дальней стены — Антон внезапно заметил знакомый силуэт. Красное? Высокая фигура? Отблеск лампы на волосах? Он моргнул. Сердце пропустило удар — или два. Никакой подготовки не спасла бы от того, что ты увидел её раньше, чем хотел. Антон сделал буквально пару шагов вперёд, как музыка стала бить прямо в грудную клетку — то ли ритм был слишком навязчивый, то ли нервы наконец вспомнили, что они тоже способны реагировать. Но странно было другое. Ничто не должно было пробивать его сейчас, он и так был в состоянии странного оцепенения, будто весь сегодняшний день превратился в какое-то длительное эхо, которое никак не хотело затихать. И вот, уже собираясь отвернуться и сделать вид, что пришёл исключительно ради сестры, Антон почувствовал, как взгляд сам по себе сворачивает куда-то вправо. Он не хотел смотреть, честное слово. Не хотел думать. Не хотел снова ошибаться. Но, как обычно, жизнь плевать хотела на желания. Катя стояла у стойки, разговаривая с барменом. Спокойно, словно вообще ничего особенного. Хотя… Да какое спокойно? Она держала бокал двумя пальцами, будто это был бокал с ядом, который она собирается подавать кому-то в самое сердце. Свет лампы отражался в её тёмно-красной помаде. Глаза… те самые глаза. И как назло — она тоже повернулась. На секунду — буквально одну — мир будто замолчал. Люди рядом продолжали болтать, смеяться, музыка орала так, что стенки дрожали, но она и он — будто выпали из всего этого. Взгляд Кати скользнул по Антону, как будто по его коже прошёлся ледяной ветер. Не удивление. Не радость. И не злость. Что-то посередине. Что-то, что нельзя было назвать словами, но можно было прочитать между строк, и именно это и пугало. Юля, заметив это, тихо выдохнула через нос, будто заранее понимала, что сейчас произойдёт. Оля, наоборот, не поняла вообще ничего, но решила не лезть, благо хоть здесь у неё хватило ума. Антон чуть опустил взгляд, будто пытаясь спрятать всё, что мелькнуло внутри. Но Катя, конечно, не из тех, кто отпускает просто так. Она отставила бокал, не сводя с него глаз, и медленно пошла вперёд. И тогда Антон понял одну простую, но очень неприятную вещь: от судьбы не убежишь. Какие бы десять лет ни прошли. Какие бы стены внутри ты ни построил. Какие бы чувства ни пытался похоронить. Всё равно придётся дойти до того момента, который ты когда-то испугался прожить. И вот он — снова перед тобой. В той же самой судьбе. Но уже другой жизнью. Видя настолько… необычную Катю, хотя Антон и раньше замечал, как она может расколдоваться перед кем-то, сердце вдруг ударило по рёбрам, словно огромный барабан. Пульс, зарядившийся адреналином с первой же секунды, разогнался по венам, будто кто-то включил внутри него прожектор, указывающий прямо на неё. Но он, как умел, старался виду не подавать — держал лицо, давил голос, будто всё под контролем. Хотя по ощущениям тело само сигналило: «нервничаю». Катя, если уж честно, тоже слегка испугалась. Но даже намёка, даже тени страха на лице она не позволила себе показать. Она — девушка, которую жизнь когда-то заставила держать лицо, даже когда внутри всё горело. И вот они встретились. Старые знакомые, которые когда-то, казалось, знали друг о друге всё, а теперь не знали — даже с чего начать разговор. Место, конечно, так себе — не та самая «романтика» встречи спустя годы, а какой-то клуб, музыка, шум, чужие лица, чужие истории, чужой смех. Антон хотел сказать что-то нормальное, человеческое, но вдруг в голове взорвалась старая, почти забытая реплика Ромки: «Ну и чё, бля? Главное — держи язык при себе, а ухо востро». И всё это прозвучало где-то внутри черепа так неожиданно, что Антон едва не усмехнулся собственным воспоминаниям, будто Рома сейчас стоял за его спиной, дымил и язвил. На секунду Антон мельком подумал, что вся эта встреча — какая-то заготовка, хитрый план сестры или Юли. Но, как оказалось, ни Юля, ни Оля этого момента специально не подгадывали. Юля — да, понимала, что исход может быть бурным. Но вот Оля вообще не ожидала увидеть Катю в клубе. Учительницу, но здесь? Ночь, музыка, шум — странное сочетание. Молчание между Катей и Антоном тянулось, будто бы вечность. Они стояли, казалось, всего пару секунд, но внутри каждого что-то переворачивало время, заставляло возвращать прошлое, иначе смотреть на настоящее и бояться будущего. Перед ней — взрослый, статный мужчина, тот самый Антон, которого она когда-то знала мальчишкой. А перед ним — уже не девчонка, но и не женщина полностью. Называть её «девушкой» было бы как-то беспечно, словно умалять её путь, но назвать «женщиной» — будто бы отнимать у неё ту самую молодость, которая всё ещё теплилась во взгляде. Они оба изменились. Но чувства — такие же. Или почти такие же. Или хуже — глубже. И ни один не смог первый открыть рот. Молчание продолжало давить их обоих, будто кто-то сверху намеренно держал паузу, вытягивая струну нерва до хруста. И вдруг — диджей, неизвестно с какой радости, ставит медленный танец. То ли совпадение, то ли сама судьба решила сыграть в режиссёра. Зал будто перетёк в замедленное движение: школьники, студенты, взрослые, чужие, знакомые — все взялись парами, погрузившись в этот вальсовый круговорот. А Антон и Катя так и стояли, будто бы вообще не существовало музыки. В их взглядах шёл свой, совершенно отдельный разговор — никакие слова уже не требовались. Антон буквально взглядом произнёс: «Что ты тут делаешь? Я думал, ты — последняя, кого можно увидеть в клубе. Ты преподаватель, для тебя это как будто… не по статусу». Катя же ответила хищным взглядом, острым, как лезвие: «А тебе-то какое дело? Ты десять лет отсутствовал, и вдруг решил вернуться будто бы ничего не было. Почему? Зачем?» Антон сделал шаг вперёд, даже не осознавая, как тело само отреагировало, и взгляд стал тверже, спокойней, но внутри всё металось. — Это моё решение. И ты не имеешь права — ни корить меня, ни объяснять, почему я вернулся. Он вдруг протянул руку — действие, скорее вырвавшееся внутренним рывком. Катя на мгновение зависла. Лёгкая дрожь бровей, чуть заметное удивление… и хищная усмешка. — Что, снова пришёл, чтобы поранить? Пришёл вскрыть старые шрамы? — её голос был будто ледяным. — Или решил «спасти» эту деревню? Учитель русского языка, машины и телевизоры чинить — тебе не в западло, Антон Петров? Её ладонь ложится на его руку — абсолютно резко, словно стервятник впивается когтями. Он обнимает её талию. И танец превращается в дуэль. Катя вращается вокруг своей оси, резким движением делает кульбит — и лёгкой, почти театральной пощёчиной сбивает ему очки. Те съезжают чуть набок. Антон спокойно их поправляет, ни секунды не прерывая движения, словно речь идёт о политическом споре, а не о двух людях, которым когда-то было слишком больно рядом. Он тихо произнёс, почти в упор, сквозь дыхание: — Ты сама поставила точку. А точка — не запятая. Катя задержала дыхание, но тут же выдала удар взглядом: — И всё-таки вернулся. На фоне — две наблюдательницы: Юля и Оля. — Охуеть… — выдохнула Оля. — Они красиво танцуют. Юля, прищурившись, добавила: — Красиво? Это уже не танец… это война. И если они сейчас не сломают друг друга, то сломается пол И музыка продолжала играть, пока воздух между ними буквально дымился. Общие темы между людьми обычно сводятся к двум вещам: либо спор, либо спокойный разговор. Но что случается, когда двое держат улыбку, а внутри друг друга ненавидят? Это уже не общение — это лицемерие. Хотя и лицемерие — слово странное. Ты говоришь одно, думаешь другое, делаешь третье, а в итоге ненавидишь четвёртое. Эмоции — существа странные: приходят, уходят, обманывают и исчезают. Антон и Катя всё ещё стояли в контрах, и пусть танец подошёл к концу, напряжение между ними явно не собиралось отступать. Когда мелодия растворилась, Оля и Юля подскочили к ним с радостной попыткой разрядить обстановку, и у них — на удивление — получилось. Антон едва слышно произнёс: — Спасибо за танец, Катя. Зеленоглазая девушка подняла подбородок чуть выше: — Благодарю, Антон. Не пристало учителю ИЗО отдыхать в таком убогом месте. Голос — спокойный, но взгляд… взгляд говорил куда больше. Антон спокойно парировал: — Как и не пристало учителю русского языка находиться в таком клоповнике. Но, как видишь, мы оба здесь. Он даже улыбнулся — ровно настолько, чтобы ирония была прочитана без слов. Оля и Юля, словно две спасательные шлюпки, мигом отвели их к бару. Бармен — тот самый Барбар, некогда надеющийся, что познакомится здесь с какой-нибудь красотой, — только презрительно отметил про себя: если у девушки есть парень, удачи не видать. Но работа есть работа. — Виски со льдом, пожалуйста, — произнёс Антон. Катя легко подцепила оставленный бокал вина и сделала глоток так, будто пила яд и одновременно наслаждалась. Оля и Юля уселись между ними, словно два человеческих щита. Не дай бог дать этим двоим прямой контакт взглядов — иначе бар бы уже объяло пламенем. Антон угрюмо смотрел на неё, ожидая напиток. Ему подали. Он сделал глоток — ни бровью, ни тенью. Катя снова приложилась к бокалу — жадно, нервно, будто всё внутри продолжало кипеть. Антон медленно произнёс, не глядя: — Мне тут Ромка сказал, что у тебя парень есть… Это правда? Катя поперхнулась вином. — Допустим, да. Тебе какое дело? Ревнуешь? Вам, друзьям, не пристало ревновать друг друга, не так ли? Она вздёрнула подбородок, демонстративно. Антон закатил глаза и провёл рукой по лбу, словно видя, как Катя сама роет себе яму глубже с каждым словом. Вечер только начинался, а взгляды между Антоном и Катей метались, будто две стрелы, пущенные друг в друга из старых арбалетов. Они формально остались друзьями, но внутри этого слова зияла пустота и недосказанность. Десять лет назад Катя сыграла в эту роль слишком уверенно: «давай останемся друзьями». Тогда Антон не понял — с какой стати? Что именно было не так? Где он ошибся? Почему именно друзьями? А теперь — зачем возвращаться к вопросу, который уже давно зарылся в землю? И всё-таки мысль о той фразе разъедала его до сих пор. Психология — странная вещь. Одни темы кажутся простыми, другие — настолько туманными, что пытаешься понять их мозгами студента педфака, а получается только разбить голову о собственные догадки. Антон столько раз читал Юнга, юнговские термины, тень, подсознание… но в жизни всё всегда работает сложнее, чем на экзамене. Тем более в посёлке, где психологию заменяет бутылка, кулак или философия «разберёмся завтра». Но его продолжала мучить одна-единственная вещь — недосказанность. После того злосчастного пикника, после нервных дней… почему не поговорили? Почему не объяснились? Почему всё закончилось одним словом «друзья»? Он хотел объяснений. Хотел правды. Антон допивал виски, смотрел в стекло и собирался наконец-то задать тот вопрос, который носил десять лет. Но Оля резко схватила его за рукав: — Пошли танцевать! — Я не умею, — пробурчал Антон. — Да мне сейчас только врать не надо, — огрызнулась сестра. — Вперёд, пугало, танцевать! Она даже толкнула его в сторону танцпола. Катя видела всё это и едва заметно усмехнулась — язвительно, но с тенью того старого жара. — Не говори так, пожалуйста, — тихо бросил Антон сестре, словно боялся, что слово заденет кого-то другого. У Кати внутри всё снова поднялось, как буря. Она никогда не умела выражать чувства по-нормальному: ни мягко, ни словами, ни объяснениями. Легче всего было ударить. Выругаться. Набить кому-то морду. В детстве это работало на отлично. Но теперь? Сколько можно? Сколько можно не уметь говорить? Она смотрела на отражение в бокале, на тёмную вишнёвую гладь вина: До чего же я докатилась? Музыка сменялась то быстрыми электронными ритмами, то вялым ремиксом каких-то советских песен, и Катя всё больше тонула в смыслах, которые никто, кроме неё самой, никогда бы не услышал. На фоне клубного шума звучал ремикс «Женщина, я не танцую», и эта странная, почти комичная музыка лишь усиливала нарастающее чувство тревоги — будто внутри что-то подсказывало, что сейчас произойдёт хрень. Катя, недолго задержавшись в туалете, собиралась уже выйти. Но стоило ей только открыть дверь, как прямо перед ней вырос пьяный бугай — типичный деревенский «мачо», решивший, что место узкое, а возможности широкие. Он начал что-то лепетать, флиртовать, приближаться. Катя, даже будучи под вином, мгновенно отрезвела — приподняла голову, прищурилась и схватила этого «хряка» за щёку: — Свинтус, свали нахрен. Бугай, конечно, не понял ни намёка, ни интонации. Он полез дальше, и Катя, отступая, поскользнулась на мокром полу и ударилась боком, одновременно подвернув ногу. Алкоголь мгновенно перестал греть — в тело ударила резкая боль. Бугай, уже забыв, где находится, навис над ней. В его глазах читалось мужское: «баба есть баба». Катя попыталась оттолкнуть, но в этот момент из воздуха буквально возник Антон. Он резко пнул бугая ногой в рёбра — тот захрипел, согнувшись от боли: — Слышь, хряк, ты туалетом не ошибся, мудила? Не успел тот выдохнуть, как Антон, сжав кулак, ударил его по челюсти так, что тот рухнул, будто мешок с картошкой. Антон встряхнул руку, тихо выдохнул: — Больно ж, сволочь… Катя попыталась подняться. — Спасибо… — прошептала она, но тут же перекосилась от боли. Нога не держала. Антон подхватил её, не дав упасть: — Аккуратно. Катя попыталась огрызнуться: — Уйди, я сама. Антон посмотрел сверху вниз, чуть приподняв бровь: — Угу. Верю. Не слушая её протестов, просто поднял её на руки — будто это самое естественное, что можно было сделать. И, удерживая Катю у груди, вынес из коридора, бросив взгляд на Олю, чтобы та не паниковала. В этот момент Юля где-то там, за барной стойкой, уже дружила с барменом, рассказывая ему самую драматичную историю своей жизни, которую сама же и забыла через десять секунд. А Катя — впервые за долгие годы — почувствовала себя не тигрицей, а человеком, который в этот раз не успел защитить себя сам. Выход из клуба выглядел скорее как коридор гаражей, сколоченный на скорую руку. Музыка постепенно глохла, и Катю, прижатую к груди Антона, стало потихоньку отпускать, но язык всё еще работал отдельно от головы: бурчала, мычала, бросала колючие словечки, которые сливались в одно сплошное «зараза…» В прихожей Антон аккуратно прислонил её к стене: — Постой минуту, отдышись. Катя, цепляясь пальцами за стену, пробормотала сквозь алкоголь: — Уж прости, Петров, но работа учителя такая… бланки, расписания… каникулы скоро… Антон, слегка переведя дыхание: — У тебя не вывих. Это растяжение. Катя подняла взгляд, едва держась на ногах: — Так вывих или растяжение, а, Каспер? Антон усмехнулся: — Каспер — призрак. — Слышь, Петров, до хера знаешь, да? — буркнула она, отворачиваясь. Он проигнорировал, но голос всё же смягчил: — Думаю, Лилия Павловна даст тебе пару дней дома посидеть. Нога воспалится — будешь хромать. Катя фыркнула: — Ничего не надо. В этот момент заиграла «Чистый лист». И между ними повисла странная тишина — не враждебная, но болезненная, будто припев специально поставили. Антон уже хотел открыть тему, на которую десять лет никто не решался, но песня перебила. Строки будто ударили в одно и то же место: Я тебя нарисовал… только так и не познал твоей любви… Оба одновременно отвели взгляд, как дети, которых вдруг застукали за чем-то слишком личным. Катя первой нарушила молчание: — Ты всё ещё рисуешь? Антон замялся: — Как такое можно бросить? Катя тихо вдохнула: — А ты читал те письма, которые я… отправляла? Антон облизнул пересохшие губы: — Я… был занят учёбой. Пауза. Неловкая. Антон попытался продолжить: — Катя, я не знаю, как сказать, но… — Ничего уже не надо, — она резко оборвала. — Я хочу домой. Она попыталась сделать шаг, но нога снова ушла, и Антон едва успел подхватить. — Почему ты тогда мне ничего не сказала десять лет назад? — выдохнул он, удерживая её. — Читал бы письма! — огрызнулась она, развернувшись к нему так резко, что волосы хлестнули по плечу. Они уже почти вышли на улицу. И Катя сорвалась: — Если бы ты, блин, читал, хоть раз прочитал, давно бы понял, ПОЧЕМУ я тогда решила остаться друзьями! Но нет! Ты же у нас мистер Я-не-такой! Мистер Терпеливый! Антон удивленно приподнял брови: — Вот она, старая Катя… глубоко сидела. — А что, зверёк, не нравится? — прошипела она, хищно глянув. — Отведи меня домой. Она хотела добавить что-то ещё, но голос сорвался, словно что-то внутри оборвалось: — Мне остачертело это место… зачем я вообще пошла?.. Антон молча повёл её наружу, пережёвывая каждое слово, будто ощупывал старые шрамы, которые снова раскромсали Самое страшное — это когда ты вроде бы взрослый, вроде бы уже многое понял, и всё в жизни не кажется таким уж сложным, а внутри всё равно сидит тот самый ребёнок, который не получает ответов на свои «почему». Так думал Антон, пока вел Катю к выходу. Вышли они молча. На плечах обеих персонажей висел не холод улицы, а тот, что между ними стоял десять лет. Катя была не просто обижена — она была выжжена изнутри этой обидой. В её глазах читалось не «мне больно», а «ты должен был это знать». Десять писем. Двенадцать? Она уже не помнила. Какая разница, если ответа так и не пришло. И самое мерзкое — не то что он не любил. А то, что он промолчал. Промолчал тогда, когда она писала ему самые честные признания, выкладывала всё, что грызло, почему она такая, почему ей так тяжело быть самой собой. А он просто… ничего. И это не ранит — это раздражает. До хруста зубов раздражает. Они шли молча, только их дыхание расползалось паром в холодном воздухе. Мороз не бил — он будто проверял каждого на прочность. Снимал маски. Показывал настоящих — без поз, без ролей. Когда дошли до дома, Антон остановился — простая, старая хибара. Вроде смешно, но одновременно и по-человечески. — Ты домой-то сама справишься? Или мне побыть? — тихо спросил он. Катя посмотрела на него так, будто не знала, то ли ударить, то ли поцеловать, то ли просто уйти и забыть. — Ты что? — бросила она. — Решай сам. Мне тебя просить? Антон вдохнул поглубже: — Я серьёзно. — Ну да, конечно, — усмехнулась Катя. — Серьёзно он. Она подняла глаза, будто искала в нём какого-то другого Антона, того, который сидел в тех письмах. — Ты знаешь, ты такой… вот как тебе сказать… — она сжала пальцы в кулак, пытаясь подобрать слово, но алкоголь и эмоции не давали собрать мысль. — Двуличная скотина! Вот! Она глубоко вздохнула, не от злости, а от того, что боль устала сидеть внутри. — Ты не просто проигнорировал. Ты… забил. Огромный болт! Вот сюда! — она ткнула пальцем себе в грудь, потом подняла снег, скомкала и ударила по нему кулаком. — Сердце в хлам. Подняла ещё комок, воткнула в забор и сказала: — Висит! Красиво, да? Вот так и болтается у меня десять лет. Антон хотел было возразить, смягчить: — Катя, ты преувеличиваешь. Не психуй. В твоём состоянии— — А что в моём состоянии, Антон? — она резко повернулась. — Я выпила вина. Вина, Петров, а не антифриза! Я не пьяная ду… Она запнулась, дыхание стало неровным, голос сорвался. — Спасибо, что спас меня. Правда… Спасибо. Великая тебе благодарность, барин, бля… — демонстративно поклонилась, опираясь на его плечо, чтобы не упасть. И на секунду в её глазах мелькнуло не злость — боль, настоящая, человеческая, голая. Та, которую она так долго прятала за зубами и матами. Антон, видя эту показуху, весь этот фарс, этот нервный спектакль Кати, невольно вернулся мыслями в школу. Тот самый класс. Их первый ор. Тот день, где они орали друг на друга, как два подростка. Где он в запале обозвал её «Гориллой», а она парировала ему так, будто собиралась сожрать. Тогда это было смешно — детский, глупый конфликт. Сейчас — повтор сцены десять лет спустя, но уже не в школьных стенах, а среди снегов, под звёздами, которые, кажется, сами замерли и смотрели на них. Почему прошлое всегда возвращается? Почему оно не отпускает? Почему его приходится проживать снова? Антон сам не находил ответов. Он вспомнил, как тогда — тоже пытался объяснить всё конструктивно. И сейчас, почти сорвав голос, выдохнул: — Я виноват, Катя. Я виноват, что не читал эти письма. Мне тоже было страшно. Катя тут же отпрянула — даже корпусом, словно её ударили. — Что я слышу? — с горечью прошептала она, едва стоя, как косолапый медведь. — Ему было страшно. Милый мой, а мне не было, по-твоему? Антон вспыхнул, как будто его обвинили в предательстве: — Ты же мне сама тогда призналась! В палатке! Ты всё рассказала! Катя, даже под алкоголем, смотрела прямо — мутно, но целясь в самое сердце. — То, что я рассказала — это мелочи. Ты не знаешь моего детства. Ты не знаешь, что у меня внутри творилось. И то, что эта сволочь Полина… Антон сжал зубы: — При чём здесь Полина, Катя? — А при том! — взвилась Катя. — Это человек, который может улыбочкой ломать людей. Который делает себя жертвой, ставя остальных в грязь. Но не это главное. Главное — что я… я… — у неё сорвался голос. — я не могу это выразить! Меня разрывает изнутри, понимаешь?! Она врезала пальцем ему в грудь: — Ты как баран. Нет, хуже. Тупорылый, закрытый, безэмоциональный баран, который всё держит в себе! Зверёк! ДА, слышал?! Она рухнула в снег. Не театрально — по-настоящему, как будто силы кончились. Антон хотел подхватить её, но она резко отбила его руку и, цепляясь за снег, попыталась подняться сама. — Ты такой же зверёк, как тогда, — выдохнула она, тяжело, как будто с каждым словом отрывала кусок собственной души. — Только теперь ты не мой. И знаешь, мне так намного приятнее. Антон застыл. — Я бы в жизни не стала встречаться с таким, как ты, — продолжила она ледяным тоном. — Дружить с тобой — это лучшее, что могло быть. И хватит с меня. Антон держал руку в воздухе, но уже понимал — она не примет помощи. И тут в нём вспыхнуло что-то тёмное — не злость на неё, а злость на себя, на ситуацию, на годы, которые прошли впустую. Он почувствовал, как пальцы сжались, кулак буквально задрожал — но он сдержался. Сдержался, даже когда взгляд стал суровее. Он не понимал — за что? Почему именно на него столько ненависти? Почему сейчас? Почему спустя столько лет? А ответ был простой: потому что они оба ещё там — в той школе. В той палатке. В тех письмах. И ни один из них не сумел вырасти из этого. Катя кое-как поднялась, перебивая дыхание, словно вся вымотанная. — Дальше я пойду сама! Мне твоя помощь без надобности, зверёк! — прорычала она, ковыляя по снегу и буквально закрывая за собой дверь, как будто в собственную крепость. Антон даже не успел ничего ответить — она просто исчезла. Испарилась в ночи. Единственное, что осталось у него — это ощущение её руки, отбившей его ладонь. Он смотрел на свою пустую руку и почти шёпотом спросил пространство: — Почему она меня ненавидит?.. И тут — как выстрел в голову — голос совести: Вообще-то оправдано. Она зла. И ты действительно виноват. Хоть с какой-то стороны. Мысли путались. Даже вспомнить, почему он не читал письма, оказалось больнее, чем слушать её сейчас. И внезапно, словно камера в голове щёлкнула — кадр из прошлого: Антон, получив письмо, остолбеневший, и та мысль: «А откуда она знает? Я же никому не говорил…» И вот с этого момента всё и сломалось. Он стал складывать письма в коробку. Не открывал. Боялся. Боялся, что Катя будет оправдываться, что всё станет иначе, что нужно будет что-то решать, что придётся говорить. А сейчас, услышав всё в лицо, понял — она не оправдывалась. Она просто сказала правду. Холодную, хлесткую, болезненную. «Ты тупорылый, безэмоциональный баран». Эта фраза звучала в голове, как будто её выжгли калёным железом. Антон медленно, почти волоча ноги, направился обратно к клубу, проглатывая чувство, будто его вывернули наизнанку. А тем временем Катя, зайдя домой, буквально рухнула на пол. Не могла ни встать, ни даже облокотиться на что-то. И просто… сдалась. Сняла одежду грубо, рвано, будто сбрасывала с себя кожу. И разрыдалась так, что, казалось, стены должны были треснуть. Плакала взахлёб. С криками. С истерическими всхлипами, будто кто-то выдирал из неё жилы одну за другой. Каждый всхлип резал, каждый вскрик был как два года выдержанной боли. Алкоголь, адреналин, страх — всё смешалось. И делало только хуже. Это уже была не злость. Это была боль. Та, что десять лет сидела внутри и наконец нашла выход. Антон покорно шёл по заснеженной дороге старого, дряблого поселка, словно мученик, которого ведут некуда — в ад, на допрос, да хоть куда, лишь бы подальше от собственных мыслей. Мысли же, зараза, цеплялись за него, как колючки. Прогонит — возвращаются. Вернутся — снова пробуют укусить. «И какой смысл об этом думать? — огрызнулся он мысленно. — Ну уже всё. Выбило. Разнесло. Чего мусолить дальше?» Но даже внутри себя он звучал убедительно процентов на двадцать. Весь этот разговор с Катей… весь этот шквал… Да чёрт, она же пьяная. Может завтра и не вспомнит. Можно будет списать на алкоголь, на нервы, на растяжение ноги, на фазу луны. Да на что угодно. Но вот почему он ушёл? Почему развернулся? Почему не остался у двери? У калитки? Она же с ногой. Он сейчас выглядит как последний мудак. Антон вздохнул и, не выдержав собственной же логики, достал телефон. Новый, сенсорный — непривычно лёгкий. Позвоню Оле. Предупрежу, что останусь с Катей… Это хотя бы честно. Секунды гудков тянулись, и вдруг — щелчок. Но ответил вовсе не Олин голос. — Алло? — сказал мужской, спокойный, слегка усталый голос. Антон аж сбился: — Оля? Кто это? — Это бармен. Илья. — спокойно ответили ему. — Я так понимаю, Оля ваша сестра. Она сейчас спит… ну… за барной стойкой. Хотели что-то? Антон удивился. В такой-то деревушке, где большинство либо гопота, либо деды, такой ровный, почти интеллигентный голос? Удивительно. Единственный интеллигент на сто километров, что ли?.. Он прочистил горло: — Илья, слушай. Можешь… присмотреть за ней? Ну, хотя бы до утра. У тебя жильё поблизости есть? Мне кое-какие дела надо решить. Илья не стал изображать недоумение, а спокойно спросил: — Могу. Только скажите имя, чтобы знал, кому потом позвонить, если что. Антон даже усмехнулся. — Антон. Антон Петров. — Принял, Антон. У меня квартирка есть, через два квартала за клубом. Не переживайте. Сестру уложу, подругу её тоже могу приютить, если надо. Антон несколько секунд смотрел на темноту перед собой, будто там был ответ на всё. Потом сказал: — Да. Её тоже. И… спасибо. Если что — не бойся. Замолвлю за тебя словечко. Чтобы под грозный удар нашего отца не попался. На том конце зависла пауза. Илья слегка напрягся: — В смысле?.. Антон хмыкнул: — Да шучу я, Господи. Илья шумно выдохнул: — Не делайте так больше. Разговор оборвался. Антон убрал телефон в карман и продолжил путь. Думать всё равно не получалось. Вселенная будто намекала: ещё ночь не закончилась, Петров. И ты тоже — не закончился. В какой-то момент, когда Антон буравил взглядом снег под ногами, в голову прокралась странная мысль: «Ну и дурак же я, если честно… Доверился какому-то первому встречному бармену, которого вообще не знаю». Он уже полез в карман за телефоном — будто для того, чтобы исправить ошибку, звоня Роме — но вдруг осёкся. «Погоди-ка… у меня же… номера Ромки нет. Господи…» Он даже остановился. – Это было бы глупо… – пробормотал он вслух. Но мысль никак не отставала. – Ладно… позвоню ещё раз. Уточню хоть, что я знаю Рому Пятифана. Он же изменился. Всё в порядке. Он на секунду задумался и сам себе фыркнул: – С чем у него может быть всё в порядке? С головой? Вряд ли… Сказал это вслух, не мысленно. Просто… выдохнул. Он набрал номер снова. Трубку снова взял Илья — голос тот же, спокойный, чуть уставший: — Да, Антон? Что-то случилось? Антон почесал висок, отгоняя собственные сомнения. — Ты же знаешь Пятифана? Рому? — А, да-да, знаю. А что такое? — Да ничего… ну… — Антон сбился, не зная, как это объяснить. — Просто… это мой друг тоже. Никакой угрозы, не подумай. Просто… если я вдруг не смогу ответить, позвони ему. Передай всё, что нужно. И… дай ему мой номер. Потому что… у меня его нет. Я только недавно приехал. В трубке наступила короткая пауза — не глухая, а какая-то… настороженная. Илья заговорил уже другим тоном. Будто он не бармен, а обычный парень, слегка запуганный обстоятельствами: — Да, конечно… без проблем. Передам. Номер найду, по домашнему ему позвоню. У меня есть его старый. Антон невольно улыбнулся уголком губ. Ну надо же… интеллигент в глуши ещё и с домашним номером Пятифана. — Великая тебе благодарность, Илья. Только присмотри за моей сестрой, ладно? И… ничего лишнего. — Да какой лишнего, вы чего… — Илья даже испугался. — Нет-нет-нет, ни в мыслях. Антон спокойно, почти отечески сказал: — Смотри мне. — Да я… – растерялся Илья. — И спасибо тебе большое. Выведи их потом… ну хоть через десять минут. Или просто перенеси. Я тебе доверяю. Попрощавшись уже почти официально, Антон двинулся обратно к дому Кати. Каждый шаг давался тяжело — мысли тянули его за шиворот назад. «Зачем я сказал, что знаю Пятифана?.. Ну и стыдоба…» Он сам себе отвечал: «Да отвык я, похоже. От дружбы, от нормального общения… хоть с кем-то. И сдружился-то толком ни с кем…» И вот он снова у дома. Постучал раз, другой… Подождал. Тишина. Он уже собрался уходить, но… дёрнул ручку. Дверь была открыта. И первое, что он увидел — Катю, валяющуюся прямо на полу прихожей. Сломанная, согнувшаяся, как брошенная кукла. Спящая не «после пьянки» — а вырубленная после истерики. Антон подлетел мгновенно, даже не думая. Поднял её аккуратно, будто боялся ещё сильнее сломать. На лице — следы слёз. Веки распухшие. Щёки красные. Она плакала. Долго. И не один раз. От этого в груди Антона что-то больно щёлкнуло. Он поискал глазами хоть что-то похожее на диван или кровать — не разобравшись, куда именно, просто положил Катю туда, где можно было вытянуть ноги. Укрыл её чем мог: её собственной курткой, и сверху своей — тяжёлой, тёплой. Катя не проснулась. Она дышала глубоко, но никак не ровно — будто каждый вдох был продолжением рыданий. Антон опустился в ближайшее кресло. Сон, как назло, подкрался слишком быстро — даже думать дальше было невозможно. Через двадцать минут он уже спал. Как человек, которого сломали одновременно и вина, и усталость, и переживание. А за стеной тихо потрескивал старый дом. И будто шептал: «Это только начало, Петров…»