Проблема в молчании

Ночь в посёлке уходила медленно, будто нехотя. Чёрная, плотная, она по кусочку сдавалась первому серому свету, который просачивался сквозь тучи. Снег поскрипывал от утреннего мороза, а редкие вороны уже каркали, встречая рассвет. Антон очнулся тяжело. Шея затекла, спина болела так, будто по ней всю ночь кто-то проходился сапогами. Сон на кресле — удовольствие для мазохистов, но решение уже было принято ночью, и менять его было поздно. Он поднялся, хмыкнул от боли в мышцах и направился искать умывальню. Естественно, пошёл не туда: вместо ванной — кухонька, слишком чистая и слишком знакомая, как куколка из тех времён. Кран заскрипел, словно жалуясь. Антон прислонил ладони под первый холодный поток — вода была ледяная, но вернула ему хоть половину бодрости. Умывшись, он постоял, глядя в окно на рыхлые сугробы, и только потом, не особенно уверенно, рыская по шкафчикам, нашёл чай. Да, неприлично. Да, чужой дом. Но… что ты ещё сделаешь? Через пару минут на плите уже кипятилась вода, чайник тихо отстреливал свист, а воздух наполнился крепким запахом чёрного, почти горького цейлонского чая — именно такой сейчас был нужен. Антон налил себе кружку, обжёгся, пригубил. И слушал. Периодически — поглядывал в комнату, где спала Катя. Она всё ещё тихо посапывала, почти как ребёнок, у которого вымотало всё: от обиды до самого сердца. Минут через двадцать в тишине послышалось лёгкое шуршание. Антон сразу поднялся. Он поставил кружку на ближайшую тумбу, чуть наклонился — настолько близко, насколько позволяла вежливость: — Доброе утро, Смирнова. Как спалось? Катя, ещё не совсем проснувшись, моргнула, потупив взгляд, и сонно буркнула: — Нормально… всё хорошо… Но через секунду осознание ударило, как разорвавшаяся петарда. Она резко подскочила — насколько позволяла нога — опиралась на правую руку и вскрикнула: — АХ! Ты что тут делаешь?! Антон невольно отшатнулся назад. Он ожидал такой реакции, но всё равно испугался. Катя скомкала в руках свою куртку, будто это была защита, и, прижимая её к груди, повторила куда резче: — Ты чего тут… делаешь?! Антон устало выдохнул: — Ну… во-первых… у меня совесть есть. И, во-вторых, у тебя нога. Так что… — он почесал затылок, — это не медвежья услуга. Я просто… беспокоился. Катя потирала виски, тяжело дыша, будто голова ныла целиком. Но потом, с какой-то почти язвительной ноткой в голосе сказала: — Удивительно… как Петров Антон вдруг решил показать свою… не безразличность. Антон не стал улыбаться — не тот момент. Но глаза у него смягчились. — Я не «вдруг», Катя. Я всегда переживал. Просто… не так, как тебе было нужно. Катя чуть приподняла голову, посмотрела на него поверх куртки — взгляд был резким, усталым, но не хищным, а… растерянным. И воздух между ними опять стал плотным — как тогда, в школе, в палатке, в каждом несказанном слове. Антон, всё ещё с той неловкой утренней мягкостью в голосе, протянул: — Тебе чая налить? Я… эм… просто первый попавшийся нашёл в шкафу. Дальше я не лазил. Он почесал щеку, всё ещё не зная, куда деть руки и куда смотреть. — И… ну… нога как? Катя сузила глаза. Щурилась так, будто собиралась прожечь его насквозь. Будто измеряла: не обманывает ли, не задумал ли чего, не строит ли из себя ангелочка. Протяжно, почти мурлыча, но хищно, она сказала: — Ты чего удумал, Петров?.. Что ты тут натворить успел? — Вообще-то… ничего, — Антон замахал руками. — Я только чай заварил. Если уж на то пошло — извини, если шуршанием разбудил. Я… честно… больше ничего не трогал. Он замялся. — Я пришёл обратно… ну… если вдруг ты опять сомневаешься, как десять лет назад… Катя при этих словах дёрнула бровью. Антон продолжил, тяжело выдохнув: — Я вошёл и… увидел тебя на полу. Я думал, ты — не знаю… споткнулась. Он отвёл взгляд. — А потом увидел, что ты плакала. И… я просто… поднял тебя, уложил на диван… укрыл… и лёг в кресло. Тишина висела пару секунд. Очень нехорошая тишина. Катя сидела, глядя на него так, будто проверяла, не врёт ли он просто ради вида. Потом махнула рукой: — Иди сюда. Антон замер. Глотнул воздух. Подошёл. Осторожно, как человек, который боится наступить на мину. — Ну? — вымолвил он. — Ты… хотела что-то сказать? В его голове мелькнули варианты: «Спа-» «Благо-» «Антон, я…» Он уже почти услышал благодарность. Уже почти расправил плечи. Но вместо этого… ХУК. С правой. Резкий. Выверенный. Чистый. Его голова дёрнулась, мир поехал набок, и Антон со всего размаху сел на пол, едва не впечатавшись копчиком в паркет. — АЙ! За что?! — промычал он, схватившись за щёку. Катя, отряхнув кулак, поставила руку на колено и спокойно произнесла: — Это — за то, что ворвался в мой дом. Пауза. — А второе… спасибо, что побеспокоился. Антон держался за щёку, моргал, и вдруг… На лице у него появилась та самая идиотская улыбка, от которой Катя всегда хотела либо шлёпнуть его ещё раз, либо спрятаться под подушку. И он напел, тихо, довольным баритоном: — Ах, какая женщина… какая женщина… Катя мигом нацелилась. Схватила ближайшую подушку — ту самую, на которой лежала ночью — сжала её двумя руками… И метнула в него, как чемпион по метанию ядра. ПУХ. Подушка угодила Антону прямо в голову, смяв волосы и сбив очки. — За что ещё?!! — донёсся приглушённый возглас из-под подушки. Катя только фыркнула: — За самодовольную рожу. Антон, услышав слова Кати, немного почесал затылок и поднял с пола очки. Аккуратно надел их, будто собираясь с мыслями, после чего покорно встал и подошёл ближе, убирая с неё куртки. Катя машинально отметила: всё на месте. Никто её не трогал, не раздевал, не лез куда не надо. Она была одета, и от этого почему-то стало чуть спокойнее и теплее. Антон задержался взглядом — не нагло, не дерзко. Скорее спрашивал: можно? Катя этот взгляд считала сразу. — Чё таращишься? Тащи меня! — рявкнула она. — Заколебал… Му-му, ей-богу. — Вообще-то му-му — это ты сейчас, — буркнул Антон. — Ты мне сейчас предъявлять будешь?! — тут же отрезала Катя. — Всё-всё, молчу, — примирительно поднял руки белобрысый парень и аккуратно подхватил её. До кухни он донёс её довольно быстро. Посадил на стул бережно, без рывков, и сразу спросил: — Где у тебя аптечка? Катя лишь ткнула пальцем в дальнюю полку. Антон подошёл, начал открывать шкафчик — и тут её голос снова прорезал пространство: — С чего такая забота, а? Она прищурилась. — Ты что пытаешься загладить? Вчерашнее? О, поверь, Петров, я очень хорошо помню, что было вчера. — Я тебе на это уже отвечал, — спокойно сказал Антон. — А мне твои ответы до звезды одной далёкой, — отрезала зеленоглазая. — Я тебе говорю сразу: этим меня не купишь. Свободная. Самостоятельная. Она резко попыталась встать — и тут же схватилась за ногу, с глухим звуком рухнув обратно на стул. — М-м-м… — замычала она, сжав зубы. — Сиди! — рявкнул Антон, резко, но без злобы. Он сам не до конца понимал, как с ней сейчас говорить и с какой стороны вообще к ней подходить. Да, он помог. Да, не дал замёрзнуть. Но всё это выглядело слишком… внезапно. Зачем он вообще остался? Совесть грызла его изнутри. Он понимал: виноват. Но в какой именно степени — не знал. Антон вытащил аптечку, порыскал пару минут, нашёл бинты и мазь, после чего подошёл ближе. — Так… можно я носок сниму и посмотрю ногу? Катя смерила его тяжёлым взглядом. — Снимай. Чё ты вообще у меня спрашиваешь? И тут же добавила: — Не беси меня, пожалуйста. — Ты всё так же будешь огрызаться? — тихо спросил Антон. — А ты всё так же будешь читать мне нотации? — парировала она. Антон выпрямился. — Я могу уйти, — сказал он ровно. — Могу бросить тебя одну и быть последней тварью. Пауза. — Но, может, ты уже засунешь свой характер куда подальше, Катя? Она усмехнулась — криво, зло. — Ты со мной ещё огрызаться будешь, Петров? Антон на секунду замер. Не от испуга — от усталости. Он даже не сразу ответил. Медленно выдохнул через нос, присел перед ней на корточки и спокойно, почти глухо сказал: — Я не огрызаюсь. Я пытаюсь не сорваться. Катя фыркнула, отвернувшись, но ногу всё равно подставила — выбора у неё особо не было. Антон аккуратно снял носок, стараясь не дёргать, не тянуть лишний раз. Кожа на щиколотке уже начинала темнеть — синяк наливался, будто знал своё дело. — Ну… — протянул Антон, осматривая. — Растяжение. Сильное. Он посмотрел на неё снизу вверх. — Ходить сегодня — забудь. Прыгать, геройствовать и доказывать, что ты железная леди — тоже. — Да пошёл ты… — буркнула Катя, но без прежнего напора. Скорее по инерции. Антон молча открыл мазь, выдавил немного на пальцы. Перед тем как коснуться, всё же посмотрел на неё: — Терпимо будет? Катя закатила глаза: — Делай уже, Петров. Не тяни кота за… душу. Он усмехнулся краем губ — тихо, без издёвки — и аккуратно начал втирать мазь. Пальцы тёплые, уверенные, без суеты. Не как у человека, который делает это впервые. Катя дёрнулась: — Ай! — Сиди, — сразу отрезал Антон. — Я ж говорил — будет неприятно. Несколько секунд они молчали. Только дыхание, да скрип старого стула. Потом Катя вдруг сказала — тихо, не глядя на него: — Ты ведь мог уйти. Антон не ответил сразу. Продолжал бинтовать, аккуратно, виток за витком. — Мог, — наконец сказал он. — Но ушёл бы — потом бы себя сожрал. Катя хмыкнула: — Герой. — Нет, — спокойно возразил он. — Просто дурак с совестью. Он закончил, закрепил бинт и только после этого поднялся. Отступил на шаг, будто давая ей пространство. — Всё. Если будешь прыгать — виновата сама. Катя смотрела на ногу, потом на бинт… потом на него. — И что дальше? — спросила она. — Посидишь, поиграешь в заботливого бывшего? Антон потер переносицу, устало: — Катя… я не пытаюсь тебя купить. Не пытаюсь оправдаться. Пауза. — Я просто делаю то, что должен. Она резко подняла на него взгляд: — А десять лет назад ты тоже «делал, что должен»? Вот тут он замолчал. На этот раз — по-настоящему. — Нет, — сказал он наконец. — Тогда я испугался. Катя медленно откинулась на спинку стула. Слова задели — это было видно. Но она не закричала. Не сорвалась. — Поздно, Антон, — тихо сказала она. — Очень поздно. Он не стал спорить. Только кивнул. — Возможно. Тишина снова повисла между ними. Уже не злая — тяжёлая. И где-то в этой тишине стало ясно: разговор ещё не закончен. Он только начался. Молчание длилось недолго — но именно такие паузы давят сильнее всего. Антон первым его разорвал. — Я не собираюсь оправдываться перед тобой, — сказал он спокойно, но с надломом. — Я просто… испугался. Он помолчал секунду. — Хотя вообще не знаю, можно ли это назвать испугом. Ты сама мне сказала: «Будем друзьями». А как я должен был на это реагировать? Остаться в школе? Меня бы просто разорвало изнутри. Я бы не строил из себя обиженного, но и смотреть на тебя нормально не смог бы. Меня бы грызло чувство непонимания. Как и сейчас грызёт. Катя смотрела на него пристально, не моргая. — Так чего ж ты вернулся-то, милый мой? — холодно спросила она. — Что ж ты не остался в своей треклятой Москве? Не нашёл себе девушку? Не решил ничего? А в итоге припёрся обратно в нашу захолустную деревеньку, которая никому, кроме нас, не сдалась. Она чуть наклонила голову. — Из чувства долга? Или из чего? — Я вообще-то приехал родителей навестить, — ответил Антон. — Каникулы, сестра, дом. Пауза. — А потом подумал, что можно и поработать тут. Отдохнуть от города. Он выдохнул. — И я не ожидал, что ты будешь учительницей. Я тебя увидел — и у меня всё перекосило. — Признаёшься, Петров? — усмехнулась Катя. — Я не меньше твоего тебя не понимаю, — резко ответил он. — Так что давай без этого. — Если бы, — перебила она, глядя прямо в глаза, — если бы ты тогда не надумал себе лишнего и не сбежал, то, может, всё и решилось бы. Ты бы остался здесь. Катя хмыкнула. — А так, выходит, это я виновата? Я — мразь и подлая предательница? — Я тебя так не называл, Катя, — устало сказал Антон. И вдруг запнулся. — И вообще… с чего ты назвала меня своим бывшим? Подожди. Я тебе не бывший. Мы даже не встречались. С чего ты вообще это сказала? Слова летели слишком быстро, почти навзрыд. Этот спор не был ссорой — он был попыткой заполнить пустоту, которую каждый из них таскал в себе десять лет. Антон всегда был молчаливым. С годами он должен был окончательно замкнуться, но почему-то не замкнулся. Видимо, жизнь всё-таки заставляла говорить — с учениками, с коллегами, с миром. А сейчас всё это накрывалось старой бурей, знакомой ещё со школьных времён, только в разы сильнее. Катя смотрела на него так, будто выбирала: врезать или всё-таки сказать правду. Десятиминутное молчание повисло тяжёлым грузом, пока Антон заканчивал с бинтами. Любовь бывает разной. Иногда она проявляется даже в таких разговорах — злых, рваных, честных до боли. Когда он закончил и выпрямился, спросил: — Чаю будешь? — Буду, — ответила Катя неожиданно спокойно. И тут же язвительно добавила: — А, то есть то, что я позволила тебе забинтовать мне ногу — это уже подвиг? Огромное тебе человеческое спасибо. Утро только началось, а нервы уже ни к чёрту. Умеешь ты кровь пить, мой дорогой друг. Антон повернулся, указывая на неё ложкой: — Ты, между прочим, тоже умеешь. — Ты со мной ещё сильнее согреваться будешь, Петров? — Буду, — спокойно ответил он. — И что ты мне сделаешь? — К тебе я всё равно не подойду, — фыркнула она. — У меня выигрышная позиция. — А отстать ты не сможешь, — хмыкнул Антон. — Так что считай, мы квиты. — Ах ты скотина, — процедила Катя. Антон заварил чай и, усевшись рядом с Катей, молча сделал несколько глотков. Он не пялился — скорее смотрел украдкой, будто проверяя, не исчезнет ли она, если отвести взгляд. Прошло всего пару секунд, но Катя это заметила. — Хватит зырить, — буркнула она. — Ты мне сейчас чай испортишь. Антон вздохнул, поставил кружку и сказал: — Слушай… я тебя не понимаю, Катя. Давай уже без игр. Скажи прямо, как есть. Катя фыркнула, едва не поперхнувшись. — Не хочу. — Ты специально меня выводишь? — голос Антона стал жестче. — А что мне ещё делать? — вспылила она. — Я, по-твоему, тут кто? Беспомощная, блядь, девочка? Антон сжал челюсть. — То есть то, что я сижу здесь, терплю твои выходки, весь этот ор и яд, — это я, значит, никакущий мужик? — Да, — коротко и зло сказала Катя. Слово ударило сильнее, чем пощёчина. Антон усмехнулся криво: — Ну и иди ты тогда в жопу, шалава. — Сам дорогу знаешь, зверёк, — не осталась в долгу она. Он нервно сделал глоток чая, пальцы дрожали. Всё накопившееся — усталость, злость, обида — смешалось в голове в один ком. — Может, я и перегнул, — наконец сказал он. — Извини. Но я хочу всё разобрать. Нормально. По-человечески. Катя прищурилась: — А ты быстрый стал, Антошенька. Прям не узнать. Переобулся за десять лет, да? — Ты мне эти десять лет до гроба вспоминать будешь? — резко спросил он. — А если хочу? — холодно ответила она. — Хочу посмотреть, как ты будешь гнить и мучиться. Антон шумно выдохнул. — Ну и стерва же ты… — Благодарю, — отвернулась Катя. — Полина обо мне такого же мнения. Не привыкать. Он замолчал, потом тихо сказал: — Что мне сделать, чтобы ты перестала меня грызть? Чтобы мы могли просто… говорить? Катя молча подняла руку — и резко ударила его тыльной стороной ладони по щеке. — Прощу, если ударишь в ответ, — сказала она почти игриво. Антон замер. — Я не хочу тебя бить. — Тогда и прощения не будет, — ухмыльнулась она. — У тебя и силёнок не хватит. Она повернула голову — и в тот же миг Антон ударил. Пощёчина вышла не сильной, но отчётливой. Катя замерла, удивлённо посмотрела на него. Антон уставился на собственную руку, будто не верил, что это сделал он. — Я… я не хотел… — пробормотал он, нервно усмехнувшись. — Ты просто… выводишь. Катя медленно улыбнулась. Хищно. — Слабовато, Антоша, — протянула она. — Но для начала… сойдёт. От того, как она произнесла его имя, Антону стало по-настоящему не по себе. После лёгкой эйфории от удара — от самого факта, от короткого щелчка по воздуху и его неловкого бормотания, что она его выводит, — Катя продолжала улыбаться. Не широко, не дерзко. Скорее так, будто внутри что-то на секунду отпустило. Антон этого не понимал. Он смотрел на неё, словно пытался рассмотреть за этой улыбкой причину. Не смысл — причину. И, не найдя её, всё-таки спросил: — Извини, конечно, Кать… но я правда не понимаю, зачем ты это делаешь. Я ничего не подразумеваю, не намекаю. Ни в твою сторону, ни вообще. Просто… зачем ты сама попросила себя ударить? Катя посмотрела на него уже не из-под бровей и не в упор, а куда-то мимо. Как будто вопрос был не про него, а про неё саму. — Не знаю, — тихо сказала она. — Может… так хоть немного расслабилась бы. Пауза повисла сама. — Ты, кстати, реально устал, — добавила она уже будничнее. — Боишься меня перегнёшь. А я… я просто устала от всего этого. Я даже не знаю, как тебе это объяснить. Или описать так, чтобы ты понял. Тебя не переубеждать, не разжёвывать. Просто… сказать. Антон опустил взгляд в пустую кружку. Пальцами провернул её на столе и только потом ответил: — Ну что ж… если так… — он вздохнул. — Я даже не знаю, что тебе на это сказать, Катя. Тебе хотя бы не больно? Он запнулся. — Извини за пощёчину. Я никогда бы… я бы не стал бить девушку. Катя посмотрела на него внимательнее. Не пристально — изучающе. Словно примеряла его слова к реальности. — Нет, — сказала она. — Не больно. И тут же, будто резко сменив тему: — К тому же у меня скоро занятия. Надо будет позвонить, сказать, чтобы приходили… те, кто на дополнительные. В каникулы. Она поморщилась, подбирая слова. — Как это… продлёнка? Да нет, — сама же махнула рукой. — Я репетитором немного подрабатываю. А что ещё учителю делать, когда каникулы? Она хмыкнула. — Или как это вообще называется… в общем, ты понял. — Вроде учитель литературы ты, — отозвался Антон, — а такие мелочи не знаешь. — Петров, — тут же парировала Катя. Антон поднял руки, будто сдаваясь. — Всё, всё. Молчу. Катя тем временем встала, начала собирать какие-то папки, тетради, стопки аккуратно разложенных пособий. — Буду младшеклассникам помогать, — сказала она уже спокойнее. — Подтянуть надо. Лето скоро… мороки будет. Антон допил чай, молча слушая её, потом встал и просто начал помогать. Подавал папки, складывал тетради, относил то, что лежало в порядке — и что она, как оказалось, не только не утратила, но даже приумножила. В этой бытовой тишине всё становилось сложнее. Они по-прежнему не понимали чувств друг друга. И от этого — было труднее всего. Из-за недосказанности между Катей и Антоном всё и шло наперекосяк. Он пытался понять сам — по взглядам, по паузам, по обрывкам фраз. Но чувства людей так не работают. Когда каждый из них что-то держит внутри, недоговаривает, прячет под слоем раздражения или иронии, появляются вот эти перевальные моменты — вроде бы мелочные, но на деле болезненные. Если бы каждый из них мог просто сказать, что чувствует, не превращая разговор в кашу с примесью обид, старых уколов и токсичных полутонов, всё было бы куда проще. Но жизнь редко идёт по удобной траектории. И Антон это прекрасно понимал. Он уже почти решился сделать хоть что-то — любой, даже самый маленький шаг, чтобы напряжение спало, чтобы эта вязкая дымка между ними рассеялась. И, как ни странно, момент сам нашёл их. Зазвонил телефон Кати. Имя на экране — мама. Катя на секунду замерла, потом коротко вздохнула и, не глядя, протянула руку: — Подай, пожалуйста. Антон молча передал телефон и сразу же отошёл в сторону. Не потому, что не хотел слышать — просто не имел права. Но даже из соседней комнаты доносились обрывки разговора, резкие, напряжённые. — Мам, хватит! — Ну и что ты опять начинаешь? — Я тебе уже говорила! Голос Кати звучал иначе — жёстче, суше. Не так, как с ним. Антон невольно отметил это. Видимо, отношения с матерью после того, как Катя стала учителем, так и не стали проще. Скорее наоборот — добавилось ожиданий, требований, давления. Последнее, что он услышал перед тем, как разговор оборвался, было: — Через двадцать минут будем. Эта фраза повисла в воздухе. Антон на секунду задумался. Значит ли это, что ему пора уходить? Формально — да. Но Катя с больной ногой, да и пускать в дом кого попало — сомнительное удовольствие. Хотя… кто он теперь для неё? Чужой? Или всё-таки нет? Мысль была неприятной. Он вернулся к Кате. — Ты понимаешь, что они скоро будут? — спросил спокойно, без нажима. Катя потёрла виски, словно снова надевая привычную маску — строгую, собранную, учительскую. Ту самую, за которой она привыкла прятаться. — Угу. Это точно. И на этом разговор снова оборвался. Неловкое, но всё же привычное молчание снова повисло в комнате. Снова. Странная штука — молчание. Иногда оно необходимо, иногда избыточно, а иногда вовсе лишнее. Задаваться вопросом, зачем оно возникает, было бы глупо. Оно просто есть. Как пауза между ударами сердца. Катя тем временем начала готовиться. Без суеты, без лишних движений. Она переоделась во что-то домашнее — простое, удобное, без намёка на показную аккуратность. Не вульгарно, но и не стараясь произвести впечатление. На презентабельность она, по большому счёту, махнула рукой. Антон сидел неподалёку — в кресле, чуть в стороне. Не слишком близко, но и не демонстративно далеко. Между ними стоял стол — импровизированный рабочий, и ещё один, поменьше, будто созданный для мелочей. По всему было видно: Катя напряжена. Не раздражена — именно собрана, сжата внутри. Антон, чувствуя это, всё же решился прервать тянущееся напряжение. — Слушай… — начал он осторожно. — Твоя мама придёт? Или кто-то другой? Ученики? Я просто… не совсем понял. Катя мельком посмотрела на него. — Ты подслушивал? — Нет, — сразу ответил Антон. — Просто ты громко разговаривала. И… твоя мама тоже. Катя лишь неопределённо хмыкнула и после короткой паузы сказала: — Придёт один ученик. Особенный. Там свои нюансы… Я уже не помню, если честно. Какой-то… пришибленный, если говорить прямо. Антон усмехнулся краешком губ. — Чем-то на Ромку похож? — Скорее… смесь характера, — ответила Катя, чуть расслабляясь и распуская волосы. — Не совсем он, но что-то оттуда. Детская вседозволенность. Будто ему всё можно. Либо избалованный, либо просто… недосмотренный. — Богатый? — уточнил Антон. — Возможно, — пожала плечами Катя. — Или просто разбалованный. — Логичнее второе, — заметил Антон. — И что, ты будешь под него подстраиваться? Катя посмотрела на него прямо. — Ни перед кем я не присмыкаюсь. Даже перед ним. Он меня знает. Я с ним строгая. — Он учится в школе? — спросил Антон. — Да. После этого разговор сам собой затих. Следующие минуты — а может, и часы, по ощущениям — текли спокойно. За окном стояла серая, зимняя тишина: блеклость, белизна, небо без цвета. Погода будто говорила сама за себя. Но в доме была другая атмосфера. Без бурь, без резких всплесков. Просто тягучее ощущение — словно хочется что-то доказать, но неясно кому и зачем. Антон и Катя словно старались показать, что могут нормально общаться. И внешне у них это даже получалось. Они почти не вспоминали вчерашние ссоры, не цеплялись словами. Во многом потому, что Катя была сосредоточена на работе. Это делало её спокойнее, строже, собраннее. Без агрессии. Без попыток задеть. И это, странным образом, не успокаивало, а настораживало. Почему не быть искренними? Почему всё время приходится прятать эмоции? Но ответы на такие вопросы редко бывают простыми. Иногда проще терпеть и ждать. Ждать момента. Антону, по-хорошему, стоило бы прочитать те письма. Но сейчас он не мог оставить Катю одну — нога всё ещё давала о себе знать. Из размышлений его выдернул голос Кати: — Открой дверь, пожалуйста. Что ты сидишь? Антон встрепенулся, поднялся и направился к входу. Открыв дверь, он увидел женщину — милую, слегка пухленькую, лет тридцати с небольшим. Она выглядела ухоженной и приятной, вовсе не старше своих лет. — Вы к Екатерине? — вежливо спросил Антон. — Да-да, — ответила женщина, немного смущаясь. — Мы по поводу дополнительных занятий. — Проходите, — сказал Антон, отступая в сторону. Следом за женщиной в дом зашёл подросток — лет двенадцати или тринадцати. Растрёпанный, одетый кое-как, без особой аккуратности. Антону это бросилось в глаза, но он не стал заострять внимание. Катя, увидев гостей, сразу приняла рабочий тон. — Здравствуйте, Елена. Вы по поводу занятий? Прошу прощения, что не смогла сегодня быть в школе — пришлось принимать дома. — Да что вы, всё нормально, — быстро ответила женщина. — У вас, наверное, причины были. Вот, это мой сын. — Ну здравствуй, Федя, — сказала Катя. — Давно не виделись. — Доброго здравия, — отчеканил подросток. — Присаживайся, начнём урок. Федя послушно сел. Елена, уточнив, куда можно пройти, устроилась на диване. Антон остался стоять в проходе, молча наблюдая за происходящим.