Любовь зла? [Часть вторая]

Катя ещё несколько секунд оставалась в потоке мыслей, будто забыла, что Антон вообще рядом. Но долго это не продлилось — слегка покалеченный Антон напоминал о себе не только извинениями, но и тем, что осторожно, почти неловко, проводил её в зал. Он видел, как изменился её взгляд. Раньше он никогда не замечал у неё такого. Это не была пустота — нет. Глаза оставались живыми, слишком живыми, но в них поселилось что-то тяжёлое: то ли печаль, то ли воспоминание, то ли то самое «нечто», чему нет названия. Антон не был ни психологом, ни психиатром, и потому не понимал, что именно произошло. Он лишь чувствовал — что-то внутри Кати резко сдвинулось. Когда они дошли до зала и остановились у дивана, он всё же не выдержал. — Кать… с тобой всё хорошо? — спросил он осторожно. — Ты так резко изменилась в лице. Я, если честно, немного перепугался. Катя моргнула, словно возвращаясь в реальность, и выдохнула. — Да так… — сказала она, пожав плечами. — Вспомнила кое-что. Антон замялся. Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто взвешивал, стоит ли продолжать. Потом всё же собрался. — Я могу задать вопрос? — начал он. — Или мне лучше не лезть? Катя посмотрела на него своим привычным, чуть колким взглядом. — Рискни. Он замолчал. Две минуты тишины растянулись для него на вечность. Антон слышал собственное дыхание, шум в ушах, даже тиканье часов где-то в глубине квартиры. Мысли метались, формулировки рассыпались. Он боялся задеть, но ещё больше — промолчать. — Это… — наконец начал он, чуть растягивая слова. — Что-то неприятное? Из прошлого? Или… из школы? Последнее он произнёс особенно осторожно, словно наступал по тонкому льду. Катя ответила почти сразу. Сухо. — Неважно. Она выпрямилась и чуть отстранилась, словно закрывая дверь. — Ты вообще-то у меня в гостях, — добавила она уже другим тоном. — А я тут сижу и веду себя хер пойми как. Катя на секунду улыбнулась — знакомо, чуть насмешливо. — Так что, зверёк, — сказала она, хлопнув ладонями, — торжественно объявляю просмотр кино. И этой фразой она будто поставила точку. По крайней мере, на сегодня. Услышав это заявление Кати — и, скорее, почувствовав, что вопрос и вся нынешняя тема откладываются «на потом», — Антон всё же согласился на просмотр кино. Спорить не хотелось. Да и, если быть честным, он был рад любой паузе, где можно просто быть рядом, не копаясь в чужих ранах. Фильм они выбирали долго. Слишком долго. Проблема была не в отсутствии выбора — наоборот, за последние годы было пересмотрено так много всего, что казалось: смотреть больше нечего. Интернет вроде бы открыл все двери, но вместе с этим лишил ощущение новизны. Всё либо уже видели, либо знали, чем закончится. К тому же в доме у Кати всё ещё жили старые носители — кассетные диски, какие-то VHS ещё со времён Союза. Они лежали аккуратно, будто экспонаты, и вызывали странное чувство — смесь ностальгии и лёгкого недоумения. Антон поймал себя на мысли, что в доме, где есть интернет и ноутбук, телевизор так и не сменился на что-то новое. Либо мать была приверженкой старых вещей, либо просто… так сложилось. У Кати вообще многое «так сложилось». В итоге она махнула рукой и вдруг сказала: — Точно… я совсем забыла. У меня же ноутбук есть. Можно на нём посмотреть. — С интернетом-то всё нормально? — ответил Антон почти автоматически, даже не задумываясь. — Ну естественно, — фыркнула Катя. — Если бы тут с интернетом было плохо, мы бы до сих пор жили при Союзе. — Сравнение, конечно, — усмехнулся Антон. — Но ладно. Фильм всё же нашли. Какой — уже было не так важно. Он шёл скорее фоном, чем становился центром вечера. Экран светился, персонажи что-то говорили, сюжет двигался вперёд, но внимание Антона постоянно ускользало. Его мучил вопрос. Почему Катя так отреагировала. Что именно у неё всплыло. И произошло ли это за то время, пока его не было рядом. Ему даже пришла в голову странная, почти неприятная мысль: а что, если его присутствие раньше действительно служило для неё чем-то вроде защиты? Не опорой — нет, это звучало бы слишком пафосно. Скорее, тихим якорем, который не давал внутреннему миру окончательно разойтись по швам. Он тут же одёрнул себя. Слишком сложно. Слишком глубоко. И совершенно не время. Фильм шёл. Они смотрели его, иногда перекидывались комментариями, иногда смеялись — негромко, почти лениво. Было то самое спокойствие, которое возникает не из-за происходящего на экране, а из-за того, кто сидит рядом. Есть старая закономерность, почти штамп: людей сближает либо комедия, либо романтика. Кто-то когда-то это сформулировал, кто-то принял как негласный ГОСТ — неизвестно. Но сейчас это не имело значения. Важно было другое. Время тянулось. Вечер не становился ярче или насыщеннее — он просто растягивался, становился вязким, тёплым, немного сонным. Возможно, со стороны это выглядело бы скучно. Но разве может быть скучно находиться рядом с тем, кто тебе дорог? Нет, конечно. Другое дело — делать фильм основой вечера. Вот тут они, кажется, промахнулись. Двое сидели, уткнувшись в экран ноутбука. Двое сидели рядом, скучающе глядя на мелькающие кадры. И оба — откровенно не понимали, что им с этим вечером делать. Антон пытался развлечь себя хотя бы тем, что следил за сюжетом, но зевота всё чаще брала верх. Катя тоже постепенно начала клевать носом, будто сама не замечая этого. Фильм окончательно перестал быть фильмом и превратился в фоновый шум. Нужно было что-то делать. И побыстрее. И тут Антон решил — проебать. Не в плохом смысле. Скорее… взять на себя инициативу. Как-никак он мужчина. Хотя само по себе это оправдание звучало странно: мол, «я мужчина — значит, обязан развлекать». Но, если уж честно, метод был действенный. Во время очередного зевка он сказал: — Слушай, Кать… давай отложим фильм. Ты же сама видишь — мы его вообще не смотрим. Нам тупо скучно. Катя лениво повернулась к нему и пожала плечами: — Да… Прости. Из меня создательница романтики так себе, если честно. Антон усмехнулся: — В большинстве случаев так говорят парни. Потому что девушкам тяжело угодить. Катя тут же прищурилась, хищно посмотрела на него и показала зубки в своей фирменной ехидной улыбке: — Неужели? Хочешь сказать, тебе тяжело меня удивить? Антон поймал этот взгляд и спокойно ответил: — Нет. Я просто предлагаю альтернативу. Вместо скучного фильма — давай сыграем в «правду или действие». Катя фыркнула: — Ты сейчас серьёзно? Эта игра либо скучная, либо быстро становится неловкой. Ты всё равно будешь выбирать только правду. — Почему только одно? — возразил Антон. — Давай введём правила. Два круга. В каждом круге можно выбрать либо правду, либо действие. Сначала вопрос от меня, потом от тебя. Потом наоборот. И только после двух кругов нельзя повторять одно и то же. Катя задумалась, будто прокручивая это в голове. Несколько секунд тянулись почти демонстративно. — Значит, два круга, — уточнила она. — И можно два раза подряд выбрать одно и то же. А в третьем — уже нельзя. — Именно, — кивнул Антон. — Логично же. — Ладно, — согласилась Катя. — Правила приняты. Кто первый? — Может ты? — Сказал Антон смотря на неё вопросительно. — Ну, ведь я же девочка, — усмехнулась она. — Хотя давай ты. — Нет уж, — парировал Антон. — Глагольствуйте, госпожа. Катя хмыкнула: — Ого. Уже госпожа. Быстро ты под меня подстраиваешься, зверёк. — Почему бы и нет? — пожал плечами Антон. Эта прямолинейность его выдала. Не напускная, не показная — спокойная, уверенная. И Катя это заметила. Это её не смутило, но зацепило. В Антоне было что-то… устойчивое. Стержень, который не давил, но ощущался. — Ладно, — сказала она, усаживаясь удобнее. —Начинаем. Правда или действие? — Правда, — ответил Антон без колебаний. Катя ненадолго задумалась. Вопрос был не импульсивный — она явно подбирала формулировку. — Хорошо, — наконец сказала она. — Как проходил твой обычный день в Москве? Когда ты учился. Антон на секунду задумался, потом медленно выдохнул. — Если честно… — начал он, — мой день почти ничем не отличался от школьного. Я учился в художественном техникуме. Вставал рано. Ехал на учёбу по несколько часов — автобус, пробки, всё как положено. Даже несмотря на то, что место было относительно близко. Он говорил спокойно, без надрыва, будто рассказывая нечто давно принятое. — С однокурсниками я почти не общался. Даже больше — был закрытее, чем в школе. Друзей толком не было. Любой контакт давался тяжело. Я постоянно варился в себе, в рефлексии. И… в депрессии, если называть вещи своими именами. Катя слушала, не перебивая. — Каждый день был одинаковым. Серым. Как будто мир смотришь через мутные очки. Приходил домой, сидел допоздна, иногда просто утыкался в потолок. Учёбу делал быстро, без интереса. Готовить учился — не потому что хотел, а потому что «надо уметь». Он усмехнулся, но без радости: — Это была просто рутина. Навык ради навыка. И так — каждый день. За исключением армии. Когда меня всё-таки призвали. Он замолчал. — В общем… вот так, — подвёл итог Антон. — Теперь ты отвечай. Катя, выслушав, медленно кивнула: — Ну… задавай. Антон немного подумал — и всё же задал свой вопрос — Правда или действие? Катя почти не раздумывала — Правда. Он вдохнул чуть глубже, чем нужно: — После того случая на пикнике… и после моего признания в школе — когда мы решили, что нам лучше остаться друзьями… и после моего отъезда… Твоя жизнь сильно поменялась? Катя не ответила сразу. Она не смотрела на Антона — смотрела куда-то в сторону, будто вытаскивая слова изнутри. — Да, — наконец сказала она. — Моя жизнь кардинально поменялась. Я не стала жить богато. Не стала жить так, как, может, хотелось бы. И, возможно, по мне сейчас не видно, изменилась я или нет… но тогда — десять лет назад — мне было хреново. Очень. Она замолчала, подбирая слова. Они давались ей тяжелее, чем Антону. Катя всегда казалась бойкой, резкой, гоповатой — но внутри была ранимой. — Первые недели… даже месяцы, — продолжила она, — я почти не появлялась дома. Скиталась по деревне. Где придётся. То у Ромки ночевала. То у твоей сестры. Ну, как ночевала… чаще просто пропадала. Спасибо Оле — она пускала ночью. Иначе бы твои родители такого надумали… Катя усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Я не хотела быть для кого-то лишним грузом. Я рвала и металась. Я ненавидела тебя. Хотела, чтобы ты сдох. Я ненавидела себя. Антон не перебивал. Лишь вслушивался. — Я хотела, чтобы всё это прекратилось. Чтобы оказалось сном. Чтобы ты снова был здесь. Но это был не сон. Это была жуткая, противная, блядская реальность, от которой хотелось сбежать к чёртовой матери. Катя посмотрела на него прямо: — Такой ответ тебя устроит? Антон чуть растерянно кивнул — Более чем. Он выдержал паузу, давая ей выдохнуть: — Теперь ты. Катя пару секунд молчала, потом откинулась на спинку дивана — Правда или действие? Антон, не задумываясь: — Действие. Она удивлённо приподняла бровь, но тут же усмехнулась: — Тогда так. Сделай мне чай. И по пути прочитай стих. Действие — значит действие, —добавил белокурый парень и покорно поднялся и пошёл на кухню. Включая чайник, он начал читать — спокойно. Я вас любил; любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим. Он принёс чашку, поставил перед Катей: — Выполнено, госпожа. Чай горячий. — Быстрый же ты, чертяка, — усмехнулась она. Антон наклонился чуть ближе — Ну… в постели я вообще реактивный. Так что не переживай, ночь будет длинная. Устрою тебе забег, моя львица. Катя расхохоталась: — Армянина включил? Серьёзно? Ты случайно не в актёрский ходил? — Нет, — пожал плечами Антон. — Я столько раз играл в театре под названием «Жизнь», что теперь от актёрства блевать тянет. — Понятно, — сказала Катя, отпивая чай. — Ладно. Теперь твоя очередь. Антон чуть подумал: — Правда или действие? — Правда. Он замялся. Этот вопрос он явно держал в голове давно. — Какой самый тайный секрет ты хранишь? Катя на секунду застыла. Потом медленно выдохнула. — Письма, — сказала она тихо. — Письма, которые я тебе писала. Антон поднял взгляд. — Мои признания. Моя злость. Моя любовь. Моя корысть, ненависть, слабость. Всё — там. Она пожала плечами: — Вот и весь мой главный секрет. Вечер подступал медленно, не спеша, как это умеет делать только зима. Она не бросалась сумраком сразу — сперва приглушала свет, сгущала тени в углах, оседала на подоконниках и стеклах тонким холодным дыханием. Деревня за окном уже притихла, словно знала: день окончен, дальше — только ночь. Антон это чувствовал. Не по часам — по телу, по усталости, по тому, как тянуло говорить тише и реже, будто каждое слово требовало осторожности. Он сидел рядом с Катей и понимал: время уходит. И если не сказать сейчас — потом будет поздно. — Я бы… — начал он, почесав затылок, как делал всегда, когда сомневался. — Я бы хотел остаться у тебя на ночь, Кать. Она повернулась к нему не сразу. Будто взвешивала эти слова, перекатывала их внутри себя, проверяла на вкус. — Ночевать, значит… — протянула она. — А мама? Она вообще-то скоро должна прийти. Антон вздохнул. — Я не к тому, что хочу уйти. И не к тому, что боюсь. Просто… ты сама знаешь, как у вас с ней. Я не хочу, чтобы ты снова из-за меня.. — Ты вечно момент портиш, — перебила она резко, почти зло. Но голос дрогнул. — Всю жизнь мать всё портит. Хочешь — иди. Не хочешь — оставайся. Она отвернулась, шмыгнув носом, и в этот момент Антон понял: она обиделась. Не на слова — на саму возможность сомнения. — Кать… — тихо сказал он. — Я не хотел тебя задеть. Правда. Я просто не хочу, чтобы ты из-за меня снова— — Какая разница?! — вспыхнула она. — Захочу — буду ругаться за тебя! Ты мой. И ничей больше. Понял? Он усмехнулся, криво, по-своему. — Характер у тебя всё тот же, — сказал он. — Бойкий. Дерзкий. — Замуж возьмёшь? — бросила она вдруг. Ответить он не успел — под дых прилетело мгновенно. Антон согнулся, выдохнул воздух и хрипло рассмеялся. — Ответ принят, — пробормотал он. — Рановато. Пока рановато. Катя посмотрела на него сверху вниз, прищурившись. — Будешь ночевать, понял? Сегодня я — госпожа, а ты — прислуга. — Может, не будем заходить так далеко? — осторожно сказал он. — Крайности здесь ставлю я, — отрезала она. Он понял: она всё ещё злится. И, как всегда, прячет это за колкостью. Антон выпрямился, выдохнул и торжественно произнёс — Я, Антон Борисович Петров, в здравом уме и твёрдой памяти заявляю, что остаюсь у Екатерины Смирновой добровольно, по причине тёплых и крайне горячих чувств. Настолько горячих, как её кулак в моём лице. Она смотрела на него несколько секунд, а потом устало спросила — Закончил клоунаду? — Я думал, тебе нравится, — пожал он плечами. — Расслабься, Кать. Он подошёл ближе, обхватил её за бока, осторожно, но уверенно. — А то раздену, закину на кровать и займёмся прелюбодеяниями. — Литератор, — буркнула она, уже мягче. — Я тебе кабину снести могу. — Ну и снесёшь. Твой кулак — как подушечка. — Хватит язвить, Петров. — А если не хочу? Она вздохнула. — Не будь послушным пёсиком. Будь… пожёстче. Он удивлённо поднял брови. — Так вот какие тайны у Екатерины Смирновой? Она отвернулась, но уши предательски покраснели. Остаток вечера прошёл спокойно. Они сидели на диване, листали видео, что-то смотрели вполглаза, что-то готовили на кухне, смеялись, переговаривались ни о чём. В этом «ни о чём» было больше близости, чем в любых признаниях. Лилия Павловна задержалась на работе. Позвонила. Без споров не обошлось. Антон слышал, но не вмешивался. Пока Катя рядом — всё остальное не имело значения. Когда пришло время спать, Катя переоделась в ночнушку. Антон остался в одних трусах, неловко перемещаясь по дому, словно всё ещё не до конца веря, что это происходит с ним. — Ложись, — сказала Катя, уже в постели. — Ты точно не против? — тихо спросил он. — Конечно нет. Он лёг рядом. Она повернулась к нему лицом, и в полутьме её глаза казались спокойными. — Спи, — сказала она. — Тебе станет лучше. Как и мне. И они уснули. Как люди, которые наконец позволили себе быть рядом