Любовь зла? [Часть первая]

Направляясь к Екатерине, утомлённый и одновременно умиротворённый, Антон шёл спокойно, с той самой редкой уверенностью, которая появляется не от силы, а от принятия. Родителям сейчас было не до него — он отписался, дал понять, что всё в порядке, и этого оказалось достаточно. А большего ему и не нужно было. Он остановился у знакомой двери, выдохнул — и на секунду поймал себя на странной мысли: за этой дверью может быть всё что угодно. И тишина, и тепло, и буря. Словно там, за тонким слоем дерева, его ждала не просто Катя, а огонь — живой, упрямый, иногда обжигающий. Антон постучал. Вежливо. Почти церемонно. Минуты тянулись медленно. И лишь спустя какое-то время дверь всё-таки приоткрылась, и в проёме показалась Катя — взъерошенная, слегка заспанная, с тем самым выражением лица, которое делает человека живым, а не собранным «для других». Для кого-то она могла бы выглядеть небрежно. Для Антона — она была прекрасна. Он даже не удержался, почти шёпотом, словно самому себе: — Ах, какая женщина… Катя, ещё не до конца проснувшись, посмотрела на него прищуренно и сказала: — Ты… чего так поздно-то? Антон слегка отвёл взгляд, аккуратно шагнул внутрь, словно боялся нарушить её пространство. — Я тебя разбудил? Если так — прости. Правда. Катя провела рукой по волосам, будто пытаясь привести в порядок не только причёску, но и мысли. — Нет. Я документы разбирала. Эти дети меня когда-нибудь сведут с ума, — усмехнулась она устало. — Но не обо мне. Ты как? Как день прошёл? Антон задумался. День был… странный. Такой, что матерными словами его и правда описать было бы проще, чем по-человечески. Но он всё же подобрал слова: — Скажем так… неоднозначно. Дети, мамочки, поездка в детдом. Кстати, я всё хотел спросить… с каких пор школа начала помогать детдомовским? Я не против, вовсе нет. Просто школа будто другая стала. Катя закрыла дверь, слушая его вполуха, но внимательно. Они всё ещё не определили, кто они друг другу — друзья, бывшие, или нечто большее. Пока это просто было «они». — Я в дела матери не лезу, — честно сказала она. — Если с каких-то пор помогают — значит, так надо. Это не моя территория. Она чуть оживилась и добавила уже другим тоном: — Будешь что-нибудь есть или пить? У меня, кажется, где-то завалялось одно просекко. Катя показала жестом — большим и указательным пальцем, словно намекая на нечто маленькое и запретное. Антон посмотрел на неё косо, но скорее с улыбкой, чем с укором. — Не думаю, что сегодня стоит пить. И я не уверен, что у тебя вообще есть алкоголь. Катя хмыкнула. — Ты меня плохо знаешь, зверёк, — сказала она и направилась на кухню. Антон уже разулся, снял куртку и, не торопясь, пошёл за ней. В этом движении не было спешки. Не было ожиданий. Было только чувство, что вечер — какой бы он ни оказался — уже начался правильно. Они зашли на кухню и словно по негласному договору разошлись по своим местам. Катерина направилась к шкафчику, перебирая бутылки и бокалы, будто искала не столько напиток, сколько подходящее настроение. Антон же сел за стол, сложив руки, и какое-то время просто наблюдал за ней, подбирая не слова — формулировку. Так, чтобы не прозвучать глупо. Так, чтобы не разрушить хрупкое равновесие. И как только Катя повернулась к нему, он всё-таки решился: — Ну… как вечер проведём? Катя, держа в руках два бокала — по одному в каждой — легко развела руки в стороны, словно взвешивая варианты. — Вообще-то, особых планов у меня не было, — сказала она. — Но я рада, что мой зверёк ко мне пришёл. Антон почесал подбородок, усмехнулся краешком губ. — Ну, как говорится… я твой зверёк. И это, вроде как, не обговаривается. Катя замерла. Поставила бокалы на стол. Медленно. И посмотрела на него той самой ехидной, до боли знакомой улыбкой, от которой всегда хотелось либо смеяться, либо защищаться. — Я, наверное, сейчас сплю, — протянула она, — но что я слышу, Петров? Вы всё-таки приняли свой новый вид? Зверёк обыкновенный? Антон опёрся подбородком о ладонь, спокойно, даже немного лениво. — А почему бы и нет? — затем, после паузы, добавил: — Хотя я всё ещё не знаю… что у нас. Мы всё ещё друзья? Антон отвёл взгляд в сторону, словно искал ответ где-то на стене. Но Катя видя это сказала — Если тебе интересно моё мнение… — она замялась. — Поцелуй, по идее, должен был поставить все точки над «и». Или у тебя всё ещё есть сомнения? Ты ведь помнишь… инициатором был ты. Антон насупился, машинально поправил одежду. — Ну да. Я инициировал. Но как отказать такой прекрасной деве с таким… своеобразным характером? Катя усмехнулась: — Помнится, он тебя бесил. — Кажется, я сейчас в выигрышной позиции, Антон. Он выдохнул. — Давай пока не будем развивать эту тему. Пауза. Антон вдруг поднял взгляд: — Кстати… вспомнилась одна книга. «Грозовой перевал». Вы когда-нибудь проходили? Катя задумалась, прищурившись, будто перелистывая школьные годы. — Где-то в девятом или десятом классе, кажется… Хотя не уверена, что её вообще включали в программу. Смутно помню. А к чему такой неожиданный литературный экскурс? — Просто интересно, — ответил Антон. — Многие считают это произведение культовым. Я же… скорее отношусь к нему нейтрально. Наверное, хотел высказаться, но… — Сравниваешь себя с Хитклифом? — перебила Катя. Антон удивлённо моргнул. — Что? Нет, я… Катя продолжила, не давая ему договорить: — Если честно, ты ни капли не похож на него. И вообще… большинство в этой деревне мало чем похоже на таких персонажей. Она наклонилась чуть ближе. — В тебе есть своя изюминка, Петров. Так что не переживай. Я буду мучить тебя даже после своей смерти. Она громко рассмеялась, поднялась и направилась за напитками, оставив Антона в лёгком, почти приятном шоке. Он остался сидеть за столом, понимая только одно: вечер обещал быть совсем не тем, каким он его представлял. Сидя за этим неожиданно тёплым, почти домашним столом и наблюдая за тем, как Катя суетится по кухне, Антон вдруг поймал себя на простой мысли — он счастлив. Не восторженно, не громко, а как-то спокойно, изнутри. Просто потому, что она рядом. Потому что можно молчать и не бояться тишины. Потому что лёд, казалось, наконец-то тронулся. Не нужно было что-то скрывать, подбирать маски, делать вид. Можно было сказать лишнее — и не быть тут же отрезанным. Да, характер у Кати был своеобразный: она могла и послать в далёкие, весьма живописные края, и при желании дать пощёчину — не метафорически. Но все эти острые углы сглаживались одним простым фактом: так она общалась далеко не с каждым. И уж точно не так — с кем попало. Её невозможно было описать целиком. Всё в ней существовало в полутоне, в намёках, в коротких паузах между движениями. И вот в одну из таких пауз — в шорохе посуды, в тихом звоне ложки — Антон всё же решился: — Слушай… как бы это сказать… — Говори как есть, — отозвалась Катя, не оборачиваясь. — Не томи. Антон немного помялся. — Может, фильм посмотрим? Я, конечно, не против просто посидеть и поговорить с тобой — мне и этого хватит. Просто… не хочу, чтобы тебе было скучно. Если ты вдруг зеваешь. Катя посмотрела на него через плечо, прищурившись. — Тебя в сон клонит? Пауза. — Какой фильм? Ты же уснёшь на первых десяти минутах или где-нибудь на четверти. Давай без этого. Антон тяжело вздохнул, принимая поражение. — Ладно… — и после небольшой паузы добавил: — Тогда я бы всё-таки хотел продолжить тему с «Грозовым перевалом». Я вот, если честно, считаю Хитклиффа… конченной мразью. Катя хмыкнула. — С одной стороны — да. А с другой… это человек, которому просто не повезло с тем, как к нему относились. Его сломали. А когда он вернулся — стало уже поздно. Она махнула рукой. — Но не хочу вдаваться в подробности. Она расставила на столе простой перекус: салаты, подогретый суп. Всё без лишнего пафоса, но с тем самым уютом, который нельзя купить. Уже усевшись напротив, Катя вдруг добавила: — Единственный, с кем бы я вообще могла его сравнить… это Ромка. — Наш лоботряс Ромка? — переспросил Антон, начиная есть. — А что? — пожала плечами Катя, делая глоток чая. — Такой же дебошир, разбойник, романтик без тормозов. Если Полиночка вдруг исчезнет из его жизни — он первым же поездом поедет кукухой. Антон хотел что-то сказать, но Катя не дала ему вставить ни слова: — Этот бездарь-романтик ничему не учится. Хотя… — она чуть притормозила. — Ладно. Не лезу в его жизнь. Прости, Антон. Накипело. Антон лишь кивнул. Бывает. Пауза позволила ему всё-таки задать вопрос: — Так они с Полиной всё ещё вместе? Просто… в мои первые встречи с Ромкой и Бяшей он говорил, что нет девушки лучше неё. Я, может, не придал значения, но… они до сих пор встречаются? Катя усмехнулась. — Естественно. Эта… — она осеклась. — Прошу прощения за мой французский. Вздох. — Она манипулирует нашим Ромочкой уже давно. Но я не хочу с ней связываться. Мне это не нужно. — Потому что этот человек сильно повлиял на твою жизнь, — тихо добавил Антон. — Что ты сказал? — Катя тут же подняла взгляд. — Ничего, — поспешно ответил он. — Я просто… сказал, что она повлияла на тебя. Катя неоднозначно цокнула языком. Антон, чувствуя, что момент ускользает, всё же решился: — Катя… меня кое-что смущает. Я, возможно, себе что-то надумал. Ты, пожалуйста, не сердись. Она прищурилась ещё сильнее. — Что у тебя там в голове? Если есть что сказать — говори. Антон выдержал паузу. — После того пикника… прости, что снова его вспоминаю… я подумал, что ты стала такой, какой есть сейчас, из-за меня. Что я причастен к тому, что ты стала более закрытой. Жёсткой. Катя тихо фыркнула. — Забудь ты уже об этом. Вины твоей тут никакой нет. Антон даже немного удивился. — Тогда… что тебя так изменило? Катя замолчала. Словно ушла внутрь себя. А последние слова Антона — «если я тебя задел, прости, я, может, не так спросил» — донеслись до неё уже эхом. Она вспоминала. И по выражению её лица было ясно: это было что-то до боли неприятное. Она вспомнила детство. Очень далёкое, болезненное детство, к которому она никогда не хотела возвращаться. Фраза Антона — «Тогда что тебя так изменило?» — прозвучала в голове Катерины, как колокольный звон. Глухой, тяжёлый, тянущийся. Кольнуло где-то под рёбрами — и она провалилась назад. Она стояла у гроба. Смотрела, как его медленно опускают в землю несколько мужчин. Смотрела молча, не моргая. Маленькая Катя ещё не до конца понимала, что именно происходит, но знала одно — папы больше нет. Она перевела взгляд на мать. Молодую, ещё без морщин. И не могла понять: та сейчас улыбается… или просто не умеет выглядеть иначе? Ни слёз, ни надлома. Пустота. Минутное молчание закончилось. Катя кинула горсть земли — неловко, почти механически. Земля глухо ударилась о крышку гроба. И всё. Потом был дом. Тишина. И странное чувство — будто внутри неё что-то оборвалось, но никто этого не заметил. Со временем она поняла: матери было всё равно. Всё равно на дом. На мужа. На отца. На неё. Кадры начали сменяться быстрее. — Ну что это такое, Екатерина? — голос молодой Лилии Павловны нависал над ней, как коршун. — Ну как так можно решать? Я тебе сколько раз объясняла! Ты бездарная девчонка! Катя сидела за столом, сжимая карандаш, и чувствовала, как горят глаза. Она старалась не плакать. Очень старалась. — Сколько нервов я на тебя трачу! — Нет бы за ум взяться! — Что из тебя выйдет, а? Кем ты станешь? Каждое слово било больнее, чем шлепок. — Ладно русский, ладно литература, но математика — простейший предмет! — Всё. Я устала. Голос стал холодным. — С этого дня ты ни с кем не общаешься. Ни с этими своими дружками. Хватит. — Мам… — Катя всхлипнула. — Я обещаю, я буду учиться. Пожалуйста, только не лишай меня друзей… Она говорила сбивчиво, жадно хватая воздух, будто боялась, что его отнимут. — Не перечь мне! — рявкнула мать. — Решать она вздумала. Не выросла ещё! Рука махнула в воздухе — Катя дёрнулась и зажалась. — Иди спать. Нервы мне не мотай. А ну пошла! Катя убежала в свою комнату. В место, которое должно было быть крепостью. Но не было. Она лежала на кровати и думала: почему мама стала такой? Прошло всего пару недель после смерти отца. Зеркала. Она заметила, что их никто не завесил. Катя знала традицию. Сорок дней. Чтобы не возвращались. Она старалась не смотреть на отражения. — Хватит отворачиваться! — раздражённо говорила мать. — Нет в этом ничего такого. Или ты до сих пор веришь в сказки? — Но мам… — шептала Катя. — Так принято… — Чёрт с ними, с традициями! — вспыхивала Лилия Павловна. — Хочешь всю жизнь себя ограничивать? Катя молчала. Однажды, выходя из дома с сумками, она тихо сказала: — Мам… у меня скоро день рождения. Я хотела бы пригласить друзей… Лилия Павловна остановилась и посмотрела на неё холодно. — Праздновать? Этих гостей? — Считай, что дня рождения у тебя не будет. — Я не собираюсь тратить силы на какую-то ораву. Катя лишь кивнула. Слёзы она спрятала — плакать было опасно. В школе она стала тихой. Слишком тихой. Сидела в дальнем углу, в школьном тупичке, где её никто не видел. Там она иногда позволяла себе плакать — быстро, украдкой. Кадры продолжали идти. И вдруг — резкое прикосновение к плечу. — Катя… Кать! Тело сработало быстрее сознания. Рефлекс. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Антон пошатнулся, согнулся, резко втянув воздух. Несколько секунд он просто не мог вдохнуть. Катя пришла в себя мгновенно. — Ой… прости, прости! Я не специально! Ты меня напугал… Это рефлекс! Антон, наконец, восстановив дыхание, жадно вдохнул и выдохнул. — Всё нормально… — хрипло сказал он. — Ты… что-то вспомнила? Катя молчала. Её взгляд был всё ещё где-то далеко — там, где детство так и не стало домом.