Глава 13

— Блонди, какого хрена ты взяла его? — сердито спросил Стас, едва мы догнали их.  — Что он здесь делает, а? Я спрашиваю, что он здесь делает? — недовольно воскликнул Амир, тыча пальцем в Богдана. — Они его женили на нашей Амине! Клянусь Аллахом, вы меня убийцей сделаете!  — Я обещала его матери, это не обсуждается, — хмуро ответила я и с отдышкой облокотилась об ствол дерева. — Нам нужно как можно быстрее пройти болото. Богдан нам поможет. — Субханаллах! — удивленно воскликнул Амир, при виде меня. — Кто это с тобой сотворил?  — Алиса! — крикнули Кира и Амина. Они подбежали обнять меня.  — Я рада, что эти уроды вас не… что с вами все в порядке, — тихонько произнесла я, обняв каждую девочку.  Они были в таком же свадебном сарафане, что и я. Вот только Амина все еще находилась в замотанном белом платке вместо фаты, а Кира сняла его, оставшись с распущенными волосами цвета молочного шоколада, подстриженными под каре.  — Нам надо… надо каждому подобрать толстые палки и с ними проходить через болото, — сообщил Богдан неуверенно. Он все еще вытирал слезы тыльной стороной ладони и нервно проводил рукой по взъерошенным волосам цвета пшеницы.  Макс, Стас и Амир принялись молча рыскать по лесу в поисках веток. Позади раздавались крики местных, вероятно, пожар перенесся и на другие дома. Среди рюкзаков, я уловила свой серый, притянула его к себе и обняла. А после присела, спиной облокотившись об дерево, и не смогла сдержать слез. Меня трясло от переполнявших эмоций, и только в тот момент постепенно приходило осознание того, что я пережила.  Я убила человека.  Хоть и такого мерзкого как Олег. Но фактически — это убийство. Человек, проработавший в бригаде скорой помощи почти семь лет, каждую смену спасавший жизни, вдруг взял и отнял ее собственными руками. Кира неуверенно подошла ко мне, села рядом и приобняла. А Амина решила осторожно утешить Богдана, горюющего по матери. Одной рукой он облокотился об березу и опустил голову, наспех вытирая слезы. Амина легонько дотронулась до его дрожащего плеча, погладила его белую рубашку, а затем осторожно провела пальцами по красным выпирающим узорам.  — Эй, эй, эй! — раздался укоризненный голос Амира. — Ты с ума сошла? Амина! Астагфируллах! Ты зачем трогаешь этого человека? Он поклоняется деревяшкам! Убери от него руки!  Мужчина-узбек тут же схватил девушку за локоть и с силой отвел от горюющего Богдана.  — Но я просто хотела утешить! —  возразила Амина раздраженно. — Что в этом плохого?  — Аллах, Аллах, утешить она хотела! Ты что, жена ему, чтобы утешать его?! А, ну, брысь! — воскликнул Амир, всплеснув руками. А затем толкнул в плечо недоуменного Богдана. — А ты! Еще раз увижу тебя с ней рядом… клянусь, сдерживаться не буду! — Нам нужно уходить, — спокойно напомнил Макс, раздав всем по две палки. — Они в любой момент могут прийти за нами.  — Нам еще аукнется, что мы сбежали с этим парнем. Они не оставят нас в покое, говорю вам, — предупредил Стас, подойдя ко мне. — Блонди, ты как? Идти можешь?  Я мельком кивнула, наспех вытерла слезы и приняла из рук Макса две палки. Богдан пошел первым, предупредив, чтобы все шли за ним по пятам и наступали только на холмики. Но, прежде чем ступить на очередной участок, для надежности нужно было ткнуть в него палкой. Из-за трудностей переход через болото занял больше времени, чем ожидалось. Над головами свисали мрачные предгрозовые тучи, а раскаты грома звучали отдаленно и едва слышно, но с каждой минутой становились все громче и тревожнее. Ближе к концу болота дождь заморосил, а раздражающие комары, все это время не дававшие спокойно идти, наконец поутихли. Пока дождь моросил, было принято решение не останавливаться. Но как только через час полил сильный ливень, нам все же пришлось устроить привал. Одежда насквозь промокла, будто мы достали ее из стиральной машины, которая пропустила режим отжима. Особо удручающе мы с девочками выглядели в белоснежных сарафанах с красной вышивкой. Тонкая ткань беспощадно прилипла к коже, очерчивая силуэт, и особо пикантно на общем фоне выделялась грудь с торчащими от холода сосками. Что, конечно же, не осталось без внимания Стаса и его заинтересованного взгляда.  — Прикройся, Аллах, Аллах, — тихо обронил Амир и присел возле Амины. Он небрежно бросил ей ее же платок, который мы нашли после того, как я угодила в болото.  Мы остановились в густой чаще леса, где дождь не лил как из ведра. Земля там была влажной, но не сырой, поэтому мы присели на два обваленных полусгнивших дерева. Стас тут же принялся опустошать запасы, к нему присоединилась Кира, робко присев рядом.  Я уселась на самый край сосны. Ко мне почти сразу подсел Макс и заботливо накрыл плечи темной кофтой с капюшоном. Он достал ее из своего рюкзака сразу же, как только мы отыскали место для привала. В тот момент обычная кофта показалась на удивление мягкой, теплой, а главное сухой — едва ли не единственная радость за прошедшие сутки. Учитывая, что сарафан мой был порван в области ключиц и едва не оголял грудь, она пришлась очень кстати. Несмотря на душный влажный воздух, от мокрой одежды было весьма зябко. Но у меня закралась мысль, что знобило меня больше от нервов, а не от прохлады. Я благодарно кивнула, просунув руки в сухие рукава, и перекинула влажную косу через плечо. Застегнула кофту, проведя молнию до самого подбородка, и вдохнула уже знакомый аромат — крепкий черный чай Эрл Грей.  Богдан аккуратно распаковал кулек с едой, и раздал всем по куску пирога с капустой, который еще на рассвете приготовила его мама. От той мысли сердце болезненно кольнуло, и я прикусила губу. Не представляла, что было на душе Богдана… Взгляд его был потерянный, затуманенный и отрешенный, руки слегка дрожали, а спина из-за высокого роста казалась сутулой. Но несмотря на скорбь по матери, он не забыл о всех нас и угостил последним маминым пирогом.  Богдан выглядел слегка наивным, словно ему было не восемнадцать, а все десять. И таким же невинным и беззащитным. Казалось, он был ранимым, но понимающим, добросердечным и совершенно простым. Его ангельскому взгляду, лишенному осуждения, зависти и злобы, не хватало разве что крыльев за спиной.  Когда парень присел возле меня, я слегка погладила его спину в утешающем жесте, хоть и понимала, что от этого его страдания не уменьшатся. Сердце мое в тот момент обливалось кровью, глядя на скорбь мальчика. Мне было его безумно жаль. К тому же, на фоне стресса у Богдана могли обостриться приступы эпилепсии, а это не есть хорошо. Вероятно, провокатором едва ли не половины приступов мальчика был его отец.  Сейчас он переживал потерю матери, но что же его ждало? Абсолютно иной мир со стрессом, агрессией, страхом, предательством, обидой, войной, также с технологиями, автомобилями, доставками еды, ракетами и круглосуточным доступом ко всей информации мира. Никому из нас не понять каково это — жить все восемнадцать лет вдали от мира, словно в подвале, а потом выйти и обомлеть от того резкого контраста. Что он будет делать, когда границы откроют? У него ни образования, ни соответствующих представлений о другом мире, ни даже документов. Для государства он фактически не рожден. Как и Ярослав… Трезвое и горькое осознание вмиг отпечаталось в мыслях, отчего меня буквально передернуло.  — Уже полдень, нам нужно помолиться, — сообщил Амир, ткнул Амину локтем в бок и принялся доставать молитвенный коврик из рюкзака.  Стас глотнул из бутылки оставшуюся воду и показательно закатил глаза. А после кивнул в сторону Богдана. — Эй, воды хочешь? Тебе надо попить, а то выглядишь как зомби, — в привычной манере усмехнулся Воскресенский, протянув бутылку.  — Зомби? — недоуменно спросил Богдан, словно попробовав новое слово на вкус. Судя по его вопросительному взгляду, оно озадачило его.  — Забей, — тут же отмахнулся Воскресенский, покачав головой. Он дождался, когда парень напьется воды и произнес тихо, но недостаточно, потому как до меня донеслись его слова. — Стой, полей мне на руки.  Богдан послушно выполнил просьбу Стаса, и тот принялся мыть руки. Я заерзала на месте, когда уловила его красные костяшки пальцев с запекшейся кровью, которые он в спешке пытался смыть.  — Тебе нужно обработать ссадины, — вдруг раздался негромкий голос Макса поблизости.  — Не думаю, что их так много. Ничего серьезного, — отмахнулась я, ощутив легкое головокружение. Вероятно, из-за того, что ничего в тот день не ела, а от пирога Богдана отказалась. Аппетит был благополучно отбит непредвиденной ситуацией с моим непреднамеренным убийством и насильственной смертью Татьяны.  — Ну уж нет, ты тогда очень настаивала на обработке моей раны. Теперь моя очередь, — непреклонно ответил Янковский, взяв мой рюкзак с аптечкой.  Он присел на корточки и с минуту повозился с лекарствами. Промокнул вату в растворе хлоргексидина и заботливо приложил ее к уголку моих губ, затем к краю брови и к ссадине на лбу. Я удивилась, как он предусмотрительно взял для обработки именно хлоргексидин, а не спиртовой раствор, который у меня имелся. Он знал, что прикладывать вату со спиртом к лицу — не самая лучшая идея. Это было очень мило и заботливо с его стороны.  Мне было жутко неловко, поэтому первое время старалась опускать глаза, чтобы не встретиться с его взглядом. Но каждый раз, когда поднимала глаза, улавливала сквозь плечо Макса пристальный и неодобрительный взгляд Стаса. Янковский осторожно взял мою дрожащую левую кисть и аккуратно обработал каждый палец с кровавыми ссадинами от сапога Олега. Клянусь, смущение вышло на передний план, благодаря чему я буквально позабыла о физической боли при обработке ран. Моя нервная дрожь не осталась им не замеченной, поэтому Макс во время обработки подбадривающе сжал мою правую ладонь и взглянул на меня благосклонно и ободряюще.  В тот момент я едва дышала. Он не улыбался, и в целом, его лицо не отображало никаких эмоций. Но глаза его — в точности зеленый весенний лес, благоухающий умиротворением и невозмутимостью — все же вселили в меня нотки спокойствия. Оно было сравнимо с ранним утром, когда мир еще не пробудился, и все вокруг наполнено умиротворенной тишиной. Он продолжил обработку, когда руки мои более-менее перестали дрожать как у больного Паркинсоном. А я продолжила разглядывать его. Сначала взгляд упал на его взъерошенные волосы приятного бежевого-коричневатого оттенка, на опущенные веки, тонкие светло-русые ресницы и едва заметную межбровную морщинку. Заприметила небольшой старый шрам между бровью и виском. Он был длиной всего в пять миллиметров и едва задевал кончик брови. Интересно, какая история за ним стояла? Это символ жизненного опыта и личностного роста или же старший брат в порыве гнева бросил кружку? Взгляд опустился на его пятидневную щетину, которая уже вот-вот угрожала перерасти в бороду, и разрослась по подбородку. На самом деле, щетина казалась чуть темнее основного светло-каштанового цвета волос, это я заметила лишь в тот момент, когда он находился чуть ближе, чем обычно. Наконец взгляд остановился на его губах средней величины в форме листика. Верхняя губа была равна по ширине нижней, почти без изгиба по центру. Несмотря на физический дискомфорт от прикосновения к свежим ссадинам, поймала себя на мысли, что не хотела, чтобы это прекращалось. С каждым мгновением смущение улетучивалось и растворялось у него на губах. С каждым его прикосновением по телу разливалось спокойствие и умиротворение.  Безопасность — вот, что я ощущала рядом с Максом. Вот только от чего я так быстро доверилась ему? Это было так на меня не похоже… что пугало и настораживало одновременно.  Все то время, что он обрабатывал мне ссадины, я без стыда разглядывала его, оставалось лишь пересчитать поры на его лице. Наверняка, примерно то же делал и он, когда я обрабатывала его рану на руке. Как вдруг, я заметила, что его губы зашевелились. Не расслышала, что он сказал, поэтому спросила, чтобы не гадать.  — Он душил тебя? — повторил Макс. Глаза цвета свежескошенной травы изучающе скользнули по моей шее.  — Да, наверное… не помню, — прохрипела я тихо, почти неслышно. Сил не было даже говорить.  Макс молча поджал губы и завершил обработку, а мне вдруг стало зябко.  — Эта мразь уже за все ответила, — раздался громкий голос Стаса и его приближающиеся шаги. Он некоторое время разглядывал мою шею, а затем и лицо. — Так ему и надо.  — И ты решил его убить? — с укором спросил Амир, вернувшись с намаза. — Возомнил себя Всевышним и решаешь кому жить, а кому умереть? Только одному Аллаху дано судить… — Ты мне своим Аллахом не тыкай, я в него не верю, ясно? Это, во-первых, — ответил Воскресенский с нотками агрессии. — А, во-вторых, что бы ты сделал, будь на ее месте твоя жена или сестра. Я не прав? Не ты ли час назад угрожал Богдану, что убьешь его?  — Астагфируллах! Ты сам шайтан! — крикнул Амир, всплеснув руками. — Глаза бы мои тебя не видели!  — Вот так значит, да? Ты же говоришь, на все воля Аллаха! — воскликнул Стас, ткнув в мужчину пальцем. — Так если кто-то убил кого-то за плохие поступки, разве его смерть не воля вашего Аллаха?! — Ты! — возмутился Амир, недовольно поджав губы. — Да что ты… — Это я его убила, — призналась я, так тихо и слабо, словно продрогший бездомный котенок. Даже показалось, будто меня никто не услышал. Но недоуменный взгляд Макса говорил сам за себя. — Ударила его каким-то тяжелым подсвечником. Я не хотела его… — запнулась, нервно сглотнув. Мир вокруг вновь пошатнулся. — Я думала обезврежу его и убегу.  До последнего не верила, что произнесла это вслух.  — ЙахдикумуЛлах. Да укажет тебе Аллах правильный путь… — пробормотал удивленный Амир, вскинув глаза в небо.  — Ты не должна оправдываться, блонди, — рассерженно произнес Стас, прожигая взглядом затылок узбека. — Если бы не ты его, он бы тебя точно убил, говорю тебе… — Это было сделано в целях самообороны, — твердо ответил Макс, закрыв мой рюкзак на молнию. — Тут нечего обсуждать.  Кира и Амина подсели ко мне с двух сторон и в утешающем жесте погладили мои трясущиеся плечи.  А я дрожащими пальцами убрала раздражающие влажные волосы, прилипшие ко лбу, и спрятала лицо в ладони. Никто не должен был видеть моих слез, но в тот момент я попросту не могла контролировать себя.  — Аллах простит тебя… — прошептала Амина, шмыгнув носом, и тут я поняла, что она тоже пустила слезу.  — Дождь закончился, нам нужно идти, — напомнил Янковский, натянув рюкзак.  Мы шли уже час или два — трудно было сказать точно, время потеряло всякое значение. Хмурые тучи постепенно рассеялись, и на их место взошло яркое обжигающее солнце. Под неумолимым палящим солнцем одежда практически высохла, а черную толстовку Макса мне пришлось снять едва ли не сразу, потому как в ней стало невыносимо жарко.  Состояние мое на тот момент было не самым лучшим. Стоит ли говорить, что я шла последней из-за отвратительной слабости и дрожащих коленок. Половина пути благополучно стерлась из памяти. Помню разве что, как Макс или Стас несколько раз возвращались ко мне, как только я отставала, облокотившись об дерево. И момент, когда ребята на очередной опушке начали спорить, какой дорогой лучше идти, и не заблудились ли мы вовсе. Их голоса раздавались как в тумане, когда я присела на дряхлый пень.  — Говорю тебе, мы здесь были, — настаивал на своем Воскресенский, тыча пальцем в сторону. — Я хорошо помню, как эта ветка чуть не выколола мне глаз! — Эти ветки все одинаковые, как ты ее запомнил? — с сомнением спросила Кира.  — Слушай, мелюзга, не лезь, когда взрослые разговаривают, — недовольно произнес Стас, шутливо нахмурив брови.  — Мы не могли здесь быть. Это Север, а наш лагерь находится в южной стороне, — заявил Макс, указывая на мох на ближайшем дереве. — Солнце было с другой стороны, когда мы заходили в лес.  — Да ты у нас ходячий навигатор, — ухмыльнулся Стас, всплеснув руками. — Надо было изначально метки ставить.  — О, Аллах! Чем бы мы ставили метки? Своей кровью? — раздраженно произнес Амир.  — Клянусь, еще немного, и будем ставить метки твоей кровью, — рассерженно отозвался Воскресенский, тыча пальцем в грудь мужчины.  В какой-то момент я перестала различать их голоса, они растворились и слились со звуками леса. Спиной беспомощно скатилась по дереву и ощутила, как его сучки безжалостно разодрали спину.  — Хватит! — воскликнул Макс. Он встал между мужчинами и сбросил рюкзак с плеча. — Через пару часов стемнеет. Нам нужно разбить лагерь. В темноте мы точно никуда не дойдем. Стас, в твоем рюкзаке розжиг и зажигалки с заправки. Амир, мы пойдем искать хворост для костра. Девочки, а вы пока подсчитайте запасы еды и воды.  — А ты чего раскомандовался? — раздался недовольный голос Стаса. Он прожег взглядом спину Макса, который пересек опушку и направился на поиски хвороста.  — У тебя есть другие варианты? — произнес Янковский бесцветным голосом, не обернувшись.   Амир молча ушел вслед за Максом, но перед этим бросил укоризненный взгляд на Воскресенского. Девчонки тут же принялись рыскать по рюкзакам в поисках оставшейся еды, а я продолжила обессиленно сидеть на сырой земле и беззащитно трястись, обнимая колени.  Сознание спутанное, голова была ватная, в добавок еще и раскалывалась — длительная боль, сжимающая голову, как обруч от лобной доли до затылка. Мир перед глазами периодически пошатывался, не было сил даже пальцем пошевелить. Я знала, что со мной происходило, но в упор не желала ничего делать. Недиабетическая гипогликемия у меня с десяти лет. Каждый раз, когда я пропускаю очередной прием пищи, голова начинает беспощадно раскалываться. Это связано с падением уровня сахара в крови, и бывает не только у диабетиков. Длительные голодовки для стройности явно не для меня. Они в буквальном смысле взорвут мне голову.  — Я могу тебе помочь? — осторожно спросил Богдан, взглянув на меня ангельскими светло-голубыми глазами. В тот момент показалось, что у него за спиной сверкнули крылья.  В его лице преобладали мягкие черты: округленные светлые брови, овальные глаза с открытым взглядом, по-ребячески круглые щеки, курносый нос с приподнятым кончиком, полноватые губы и мягко очерченный подбородок. Рост его был выше среднего, и от того он постоянно сутулился, а телосложение было довольно худощавое. Голубоглазый блондин с ямочкой на щеке — типичная внешность хулигана и бабника из американских сериалов про школу. Могу поспорить, в старших классах он бы пользовался популярностью среди девчонок.  Я покачала головой насколько это было возможно из-за боли. А он молча присел рядом, смущенно оглядывая девочек. Амина мельком оглянулась на парня, и тут же отвела взгляд с робкой улыбкой.  — Не переживай из-за Олега, — вдруг раздался тихий голос Богдана. — Он всегда был высокомерным и грубым. Считал себя самым желанным женихом. Но это не так.  — Дай угадаю, мы украли самого желанного жениха общины? — усмехнулась я хриплым голосом.  Богдан улыбнулся лучезарной, но смущенной улыбкой, подобрал ближайшую еловую шишку и принялся ее разглядывать с видом профессора.  — Я такой же, как и эта шишка, — прозвучали его мысли. — Когда она была на дереве, выглядела крепкой и молодой. Чувствовала защиту рода, предков и общины. Но рано или поздно ей суждено упасть. И никто не поможет ей подняться и вернуться в отчий дом. Когда она упала — больше не часть дерева. И словно… никогда и не принадлежала ему. Любой прохожий пройдет мимо и не заметит, а кто-то раздавит и пойдет дальше, — он сделал паузу, глубоко вдохнул и с силой сжал кулак. В воздухе раздался треск шишки. — Я всегда отличался. С самого детства. Меня не приглашали на разные игрища, девицы обходили стороной. Всегда я был возле мамки. А она и не отпускала меня никуда. А все потому, что я был не таким, как они. Они называли меня уродцем. Но, встретив вас, я понял, что уродцы — это они. Оказалось, моя мать была первой красавицей деревни, а не женщиной, похожей на Водяного, как они говорили… Богдан отряхнул руки от шишки и нервно сглотнул. Воспоминания о гибели матери были еще слишком свежи. Я промокнула дрожащие от слез ресницы и шмыгнула носом. Слова мои в тот момент были излишни, да и не особо были силы на разговоры. Было ясно, что Богдану нужно выговориться.  — Я никогда не чувствовал себя как дома, — признался парень, пожав плечами. — Мамка мне как-то сказала, что я не должен был там родиться. Не должен… Поэтому, когда она сказала, что мне нужно бежать с вами, я не задавал вопросов. Как бы горько мне не было… Надеюсь, там, за лесом, мне помогут с моим недугом.  Я с трудом сглотнула и повернула голову в его сторону.  — Я обязательно помогу тебе добраться до города. Обещаю. Твоя мама… она не зря все это… Прими мои соболезнования.  Богдан поджал губы, пытаясь сдержать слезы, а голубые глаза в упор гипнотизировали лес. Он коротко кивнул и провел рукой по отросшим светлым волосам.  — Я верю тебе. Ты спасла меня тогда на капище, благодарствую. Мне мамка рассказала. Сам я ничего не помню после приступов, да и не хочу.  — А, ну, брысь отсюда, — Стас подошел к нам, пряча руки в карманах, и скомандовал тоном надзирателя. Некоторое время он буравил взглядом растерянного Богдана.  — Стас! — неожиданно возмутилась я, удивившись, как быстро прорезался голос. — Это грубо.  Я попыталась подняться с земли и приняла помощь Богдана.  — Руки от нее убери, — сердито произнес Воскресенский, оттолкнув недоуменного Богдана как надоедливую муху. — Еще неизвестно чего ожидать от такого, как они.  — Стас, прекрати! — воскликнула я, когда Богдан с растерянным и хмурым взглядом отошел от нас. — Чего это ты раскомандовался?  Воскресенский ухмыльнулся, с вызовом вскинув бровь.  — Максу можно, а мне нет?  Я крепко сжала челюсть, недовольно скрестила руки и плечом прислонилась к дереву. А он подошел ко мне ближе и показательно отзеркалил мои движения. — С момента, как Богдан покинул деревню, он такой же, как и мы. Ясно? — произнесла я тихо, но сердито, глядя ему в глаза. Они были словно облачное небо, которое не совсем темное, но и не ясное. Но после моих слов в них сгустились грозные тучи, и его глаза уже напоминали цвет стали, которая отливала блеском, отражая окружающий мир.  — Вот как ты заговорила… — с ноткой интриги ответил он, ухмыльнувшись. На его устах заплясала игривая обольстительная улыбка, а глаза с подозрительным прищуром внимательно изучали мое лицо.  — Стас, я серьезно. Не издевайся над ним, — устало сказала я, громко выдохнув. Сил не было препираться с ним и выдерживать его внимательного взгляда. — Ему не позавидуешь.  Воскресенский согласно кивнул, вздернув брови, и взглянул на мои обработанные пальцы на левой руке.  — Как твои раны? Если что, обращайся, помогу с обработкой. Я заметил, что тебе понравилось, — с ехидной ухмылкой на лице произнес он, нагло подмигнув.  — Отвали, Воскресенский, — грубо бросила я, отойдя от дерева. — Я хочу побыть одна.   — Все нормально? — раздался взволнованный голос Макса. Он бросил хворост на подготовленное место будущего костра, отряхнул руки и направился в нашу сторону.  — Лучше и быть не может, — с театральной радостью ответил Стас. — Мы принесли более-менее сухой хворост, с тебя костер, — сообщил Янковский, показав большим пальцем в сторону опушки.  — Есть, капитан! — воскликнул Стас, театрально отдав честь, и ушел перебирать хворост.  Не в силах выдержать любопытного взгляда Янковского, я беззащитно обняла себя за плечи и молча побрела в глубину леса, в надежде, что он не пойдет за мной следом. Но, услышав позади его неторопливые шаги, ни капли не удивилась и даже несколько выдохнула с облегчением.  Рядом с ним я ощущала тишину и безопасность.  Некоторое время мы стояли чуть поодаль друг от друга. Я продолжала обнимать себя руками, не осмеливаясь обернуться. Он молча стоял позади, на расстоянии нескольких шагов. Тяжелые мысли переплетались с тихими звуками леса. Отдаленный голос кукушки, звонкое щебетание птиц, ветер осторожно перебирал листву, и даже неторопливые будничные разговоры ребят позади — все это будто поглощало гнетущее молчание между нами.  — Алиса, — наконец прозвучал его тихий голос с хрипотцой, а я вдруг затаила дыхание. — Если Стас обижает тебя… — Все нормально, — поспешно ответила на выдохе. Не хотела в тот момент говорить о нем.  Зябко съежилась от потока лесного вечернего ветра. Макс выдержал недолгую паузу. В какой-то момент уловила размеренные отдаляющиеся шаги — как ветки затрещали под его ногами, а шишки осторожно расступались. Мельком обернувшись, убедилась, что он ушел и громко выдохнула, оставшись в гордом одиночестве. Стало несколько обидно, что он не остался, не дал мне шанс выговориться и выплеснуть эмоции ему на плечо. Но, с другой стороны, я ему никто. Чуждая незнакомка, которая ходит по краю нервного срыва. В одиночестве я могла бы прийти в себя, разобраться, осмыслить пережитое. Хотя… кого я обманываю? Я не в силах справиться с этим в одиночку. По прибытию в лагерь, смогу ли я выплеснуть все пережитое на маму? Вряд ли. Ее спокойствие, здоровье и стабильное артериальное давление мне были дороже.  Я опустилась на корточки, все еще зябко обнимая себя за руки. Слезы молниеносно брызнули из глаз, и я принялась судорожно вытирать их. Но было бесполезно. Они лились бесконечным потоком, угрожая перерасти в молчаливую истерику. Ладонями зажала губы, чтобы не издать ни единого звука. Не хотелось, чтобы у сольного концерта были зрители.  Шмыгнув носом, прикрыла веки, а перед глазами сменялась картина за картиной — перекошенное от злобы лицо Олега и его холодные мерзкие руки на моей шее, встревоженный, но доверчивый взгляд Татьяны, словно у прибившегося у дороги щенка, и яростные удары Борислава, обрушившиеся на бездыханное тело жены… Я пересматривала этот фильм ужасов снова и снова, как заевшую кассету, и тряслась от страха и жути, пока на мои плечи не легла знакомая кофта.  Я дернулась от неожиданности и едва не упала, но чьи-то руки ловко подхватили меня. Мне не нужно было поднимать взгляд, чтобы узнать кто это был. Макс все еще осторожно удерживал мои локти, пока я окончательно не встала на ноги, поравнявшись с ним. Между нами в тот момент было едва ли несколько сантиметров. Носы наших кроссовок соприкоснулись, но никто не спешил отодвигаться.  Дрожащими руками я надела кофту, оставив ее расстегнутой, а после осмелилась взглянуть на него. Его взгляд был тихим, но полным глубокой уверенности, будто он знал нечто важное, что мне не подвластно было понять. Зеленые глаза, яркие, как весенний мох, в которых переливались оттенки лесной листвы, были наполнены мягким светом и полны такого понимания, что казалось, видели меня насквозь. Безмятежный взгляд, не требующий слов, лишенный намека на жалость, словно читал мои мысли и чувства, не тревожа, но охватывая целиком. В его глазах не было ни осуждения, ни насмешки — только молчаливое принятие и ощущение, что он знал меня куда лучше, чем я сама, и что бы ни происходило, я была не одна. Это случилось едва ли не сразу. Мы одновременно обрушились друг на друга с объятиями. Его плечо уже в который раз послужило молчаливой поддержкой и буквально единственным утешением. Я ощущала себя словно вода, стекающая сквозь его пальцы, и позволила эмоциям окончательно взять надо мной верх.  — Я… убила его… убила… Не узнала собственный отчаянный голос. Лицо перекосило от боли и громких рыданий. Его руки обвили меня, словно пытаясь собрать все мои осколки. Не могла остановить слезы — они текли, словно ручей. В груди все сжалось. Несмотря на лес вокруг, воздуха категорически не хватало, и я почти потеряла контроль. Рыдала так, что в глазах потемнело, а из горла вырывались всхлипы, будто вся боль, накопившаяся за годы, наконец прорвалась. Я не знала, что делать с пустотой внутри, а он продолжал молча обнимать меня. Его сильные руки крепко обвивали мою спину, но в них была такая нежность, что я могла позволить себе упасть. Я схватилась за его плечо, и вдруг ощутила, что он немного напрягся, как будто знал, что я на грани. Но не отпустил, не дал уйти в темноту, которая пыталась поглотить меня. В тот момент почувствовала, что, несмотря на всю боль, я была не одна. Тот чертов день и та боль, разрывающая изнутри, будут преследовать меня вечно.  — Мне нужно… нужен мой рюкзак, — прохрипела я с заложенным носом. — Вколи мне тофизопам, мне нужно заснуть. Я хочу уснуть и ничего не чувствовать… Я не переживу… Макс прижал меня еще сильнее, будто опасался, что я была на грани срыва убежать в неизвестность. Ощутила, как его пальцы осторожно прощупывали сквозь кофту каждый мой позвонок.  — В этой жизни мы не можем пережить только свою смерть….  — раздался его тихий голос над ухом. Он звучал так уверенно, словно за его словами стояла личная трагедия. — Тебе не нужны транквилизаторы, чтобы справиться с этим. Мы находимся в диком лесу. В любой момент с нами может что-то случиться. Что, если мы не сможем разбудить тебя в случае опасности?  Я вырвалась из объятий, громко выдохнула и провела ладонями по влажным слипшимся волосам.  — Я больше не могу… — призналась на выдохе, схватившись за лоб. — Не понимаю, что здесь происходит. Где мы находимся и почему… Почему в этом месте творится какая-то чертовщина. Я так устала… — выдержала паузу, чтобы вдохнуть кислород заложенным носом. Лицо мое, полностью влажное от слез, обдувал неторопливый вечерний ветер. — Как мы вообще очутились в этой деревне?! Как так вышло, что я убила человека? Я не понимаю! Не могу это принять… — Алиса, — Янковский произнес мое имя раздражающе спокойно.  Я обернулась на него, не задумываясь. Его взгляд был спокойным, как поверхность озера в безветренную ночь. В его глазах не было тревоги — лишь умиротворение, которое словно проникало в каждую клетку моего тела. Он смотрел так, будто знал, что мне нужно было время, чтобы успокоиться, и был готов ждать, сколько бы это ни длилось. В его глазах читалась мудрость и понимание, без единой тени осуждения, словно он видел меня такой, какой я была, несмотря на нервный срыв. Он не пытался утешить словами, потому что взгляд его сам по себе был надежным утешением.  Его глаза в тот момент были такими зелеными, как молодой весенний лес, только что пробудившийся от зимней спячки. Этот цвет мог быть и тихим, как мох, растущий в тенистых уголках, и ярким, как свежая трава, пульсирующая под дождем. Когда он так смотрел на меня, казалось, весь мир становился немного ярче. В них была не только природа, но и что-то загадочное, таящее в себе целую вселенную, в которую, казалось, я могла бы нырнуть, не задумываясь. Аккуратно, будто боясь нарушить невидимый баланс, он поднял ладони и мягко обрамил мое лицо. Его теплые шероховатые пальцы коснулись моей кожи, и я ощутила едва уловимое приятное покалывание. Он не торопился, словно боялся испугать меня или заставить чувствовать себя уязвимой. Но в его руках было что-то очень твердое и уверенное, что заставило меня почувствовать себя в безопасности. Его взгляд оставался невозмутимым, решительным и собранным, словно передо мной стоял не простой юрист, а генерал армии. С каждым разом я поражалась его выдержке, умению отбросить эмоции и не бояться брать ситуацию под контроль, когда остальные струсили.  Мы были такие разные. Я, в отличие от него, струсила бы и убежала при первой же возможности.  — Когда я сказал, что тебе не нужны транквилизаторы, я имел в виду, что ты сильная, — наконец заговорил Макс, а я смотрела в его глаза и не могла поверить в эту наглую ложь. Ведь это было далеко не так. Будь я сильной, не застряла бы в нейтральной зоне. — Я вижу перед собой девушку, которая прошла тяжелые испытания, но она почему-то до сих пор сомневается в своей силе. Да, это неприятная ситуация, но она произошла не по твоей вине. Ты защищалась. Если говорить юридическим языком — это превышение пределов необходимой обороны. Это многое меняет, — он сделал паузу, прикрыв на мгновение веки, но тут же раскрыл их, и в меня вновь вонзились два безмятежных изумруда. Они излучали непоколебимую решимость, и всего на миг показалось, будто мы стояли на ринге, а он был моим тренером, вселяющим уверенность. — Ты должна оставаться сильной хотя бы ради сына.  Большим пальцем руки он смахнул мою слезу, а мне отчего-то стало вдруг стыдно за свой внешний вид и за слова, слетевшие с губ. Напоминание про Ярослава еще больше разворошило душу. Я сделала шаг назад, вырвавшись из его рук, но продолжила глядеть на него прямо и раздраженно. Скорее всего со стороны я выглядела пациенткой психоневрологического диспансера. Эмоции разрывали на части, и тайна, с которой я оказалась в нейтральной зоне, бездумно вырвалась из груди.   — Хватит. Мне надоело! — воскликнула, не совладав с эмоциями. — Это не мой сын. Не мой!