Глава 39

Я сидела у покосившегося забора, вцепившись пальцами в собственные волосы. Полчаса. Целых тридцать минут, в течение которых мир вокруг перестал существовать. В голове метались обрывки мыслей, каждая тяжелее предыдущей. Где-то на краю сознания понимала, что винить себя бессмысленно. Но рациональные доводы тонули в пучине вины.  — Алиса, дочка, я для тебя баньку затопила.   Голос бабы Клавы пробился сквозь туман в голове. Я медленно подняла взгляд. Ее морщинистое лицо, привыкшее к деревенским тяготам, выражало только одно — тихую, ненавязчивую заботу.  — Иди помойся, да пообедаешь. Голодная небось.   Я кивнула, словно на автомате, и с трудом поднялась. Ноги дрожали, будто после многочасового марш-броска. Баня. Горячая вода. Пар, обжигающий кожу. Но даже он не смог растопить лед в груди.  Я механически намылила волосы, не чувствуя запаха дегтярного мыла. Не слыша плеска воды. Перед глазами вновь стоял Макс — его бледное лицо, холодные руки, прерывистое дыхание...  И Стас — с перекошенным от боли лицом и кровью на губах… Я вышла из бани, не заметив, как помылась. Вода с влажных кончиков волос капала на плечи, но сушить их не было сил. Рассольник стоял передо мной нетронутым, пока мама не присела рядом и не взяла мою руку в свою.   — Ешь, — тихо сказала она.  Я заставила себя проглотить несколько ложек. Без вкуса. Без ощущений.   С веранды раздался смех Ярослава. Яркий. Живой. Несовместимый с тем, что творилось у меня внутри.   Баба Клава качала его на коленях, напевая что-то старинное. Мама улыбалась, заглядывая в окно.  А я сидела и думала только об одном — что мне сделать, чтобы не потерять обоих? — Беги, ты там нужнее, — мамины пальцы дрожали, когда она гладила мои влажные волосы.   Я кивнула, оставив в тарелке недоеденный суп — он казался пресным, будто сваренным из пепла.   Дорога до дома промелькнула как в тумане.  Войдя внутрь, я застыла у двери спальни на первом этаже — за ней слышались резкие, отрывистые команды Никиты и спокойные ответы Сергея Александровича. Дверь скрипнула, когда я открыла ее. Два взгляда — холодный Никиты и сочувствующий Сергея — уставились на меня.   — Выйди, — бросил хирург, не отрываясь от раны Стаса.   — Алиса, отдохни, — мягче добавил анестезиолог.   — И определись уже, кому колоть антибиотики, — процедил Никита.   Я захлопнула дверь и прислонилась к стене. Пальцы сами впились в волосы.   А затем бросилась во двор, зажав в руке одну из ампул цефтриаксона, и села на крыльцо. Холодный ветер хлестал по щекам, но я не чувствовала ничего, кроме тяжести решения, которое разрывало изнутри. Я прикоснулась к шее, кольцо с жетоном Макса звякнули.  Мысли, густые мысли — как ножницы, режущие душу. Они беспощадно стекали в кучу, как засоренный слив в ванной. Сначала перед глазами пронесся Макс: как он впервые спас меня в первый день, как он всегда вытаскивал меня из любых передряг. Вспоминала его теплую улыбку, беспросветное одиночество в зеленых глазах, твердое плечо, безукоризненную поддержку и нежные поцелуи, перерастающие в необузданную пылкую страсть… А Стас… Вспомнила его одержимость мною, граничащую с безумием. Как он убил Олега только лишь потому, что тот прикоснулся ко мне… И выстрел в Макса до сих пор звенел в ушах, потому что «если не я, то никто». Но в то же время вспомнила его особую харизму, чувство юмора и умение поднять настроение всем в радиусе двадцати метров. Вспомнила его трепетные осторожные поцелуи и детскую надежду в серых стеклянных глазах… Я сжала ампулу так сильно, что стекло впилось в ладонь.   — Почему я должна решать?! — мой шепот превратился в хриплый крик, заглушенный ветром.   Слезы текли не из жалости, а из ярости. Ярости на Стаса — за то, что поставил меня перед выбором. Ярости на себя — за то, что до сих пор не могла его ненавидеть. Ярости на этот проклятый мир, где люди умирают не от пуль, а от гноя в ранах.   В голове и перед глазами все плыло. Я слышала лишь собственные рыдания и с раздражением размазывала слезы по лицу. В какой-то момент резко вытерла лицо рукавом, оставив на ткани грязные полосы от слез.   Какого черта я вышла?! Марго говорила — я здесь не просто так.  Я не могла бояться. Не могла потерять их. Решительно ринулась в дом и распахнула дверь снова — грохот от удара о стену заставил мужчин вздрогнуть.   — Я ассистирую, — заявила, шмыгнув носом, и быстро собрала влажные волосы в хвост.    — Ты что творишь? — зашипел Никита, оторвавшись от раны. Он уже сделал лапаротомию — разрез брюшной стенки для ревизии повреждений. И, насколько я успела увидеть, иссек нежизнеспособные края огнестрельной раны.  — Не могу просто ждать. Хочу восстановить баланс. В этой деревне уже дважды были похороны, — ответила на одном дыхании, натянув перчатки. Мои руки не дрожали, когда подавала инструменты.   — Они умерли не по твоей вине, — тихо сказал Сергей.   — С таким подходом ты сломаешься, — не отрываясь от работы, бросил Никита. — Нельзя спасти всех.   — У хирургов всегда самомнение на высоте, — усмехнулась я, подавая зажим.   — Он прав, — кивнул анестезиолог.   Никита вздохнул, его глаза сверлили рану:   — Твоему другу повезло. Едва не начался перитонит. Пуля задела кишечник, не повредив аорту. Повреждения небольшие, я зашью льняными нитями. Благо они нашлись у какой-то старухи. Обычные хлопковые могут вызвать воспаление. Но ему нужно как можно скорее сделать КТ и УЗИ брюшной полости, как только пересечем границу.  Я кивнула, подав иглу и темно-коричневые нити, продетые в ушко. Хирург ссутулился над телом Стаса: его пальцы, нетронутые дрожью, были профессионально точными и быстрыми, когда он ввел в рану крючок из обработанной самогонкой иглы. Кишка, темно-розовая и скользкая, была проткнута в двух местах. Он зашивал профессиональным двухрядным швом: слизистый слой прокалывал аккуратно, чтобы не сузить просвет, а серозно-мышечный — укрепляющие швы поверх. Через час, когда последний узел был затянут, он вылил на рану растворы хлоргексидина, деоксидина и тщательно забинтовал кожу у шва.  — Если к утру не умрет — будет жить, — бросил Никита, стянув маску с лица, на носу и на лбу у него виднелись вкрапления пота. — Но без антибиотиков нет шансов.  — Мы можем использовать чеснок? — спросила я, оглянув мужчин. Они уставились на меня, не моргая. — У него в составе естественный антибиотик. Борется даже с кишечной палочкой и стафилококком. И мед, смешанный с перекисью водорода, тоже подойдет.  — Еще плесень с хлеба срежь, — усмехнулся хирург. Сергей Александрович помог ему обработать перчатки местной самогонкой. — Ты должна понимать, что эффективность природных антибиотиков ниже аптечных. Риск заражения остается.  — Но, Рита может… — Ты уже сделала свой выбор, — безразлично отчеканил Никита, подойдя к Максу. И я вдруг осознала, что он был прав.  Сознание Макса было спутано, рука опухшая, пуля застряла в мышцах, кровотечение замедленное, но был риск некроза и заражения. Анестезиолог прогладил утюгом белоснежный пододеяльник и накрыл им стол, на котором должны лежать стерильные инструменты. А я несколько раз обдала их самогонкой Михалыча и положила на подготовленный стол. Мужчины привязали Янковского к кровати потрепанными кожаными ремнями на случай, если он вдруг очнется во время операции, потому как фактически проводили ее без наркоза (если не брать в расчет обезболивающее). Я наложила жгут выше раны, чтобы уменьшить кровопотерю. А анестезиолог следил за давлением и пульсом. Никита сделал аккуратный разрез скальпелем вдоль раневого канала, и Макс болезненно дернулся. Кровь сразу заполнила рану.    — Глубоко. Кость не задела, но мышцы порваны, — хладнокровно, без эмоций констатировал он.  Я принялась прижимать сосуды зажимами, промокнув рану стерильными тряпками.   — Кровь не останавливается, — процедила нервно.  — Вот этот сосуд… Зажми здесь. Сильнее, — спокойно указал хирург пальцем. Пуля засела в мышечной ткани. Никита использовал щипцы, чтобы вытащить ее. — Свинец деформирован… Осколки могли остаться.  Он проверил рану пальцем в перчатке. И принялся выскабливать мертвые ткани с гноем, а затем промыл рану перекисью водорода. Сразу после приступил к сшиванию мышц прокипяченными льняными нитями: кожу стягивал швами, но оставил дренаж — скрученную полоску чистой ткани.  Я наложила повязку со стерильным бинтом, промоченным в самогоне, плотно прижав его к зашитой ране. Кровь постепенно перестала просачиваться, лишь слабый розоватый оттенок проступил на поверхности. А после достала стеклянные ампулы цефтриаксона — лишь его удалось добыть в лагере Химера. Привычным уверенным движением набрала в шприц и, перевернув иглой вверх, выпустила пузырьки воздуха.   — Это будет больно, — предупредила я, хотя он и так был в полузабытьи.   Игла вошла в мышцу плеча. Он дернулся, но даже не застонал — слишком измотан. Я медленно нажала на поршень, следя, чтобы лекарство распределилось равномерно.   — Все, теперь держится на волоске, — пробормотал Сергей Александрович, снимая стетоскоп. — Если завтра не начнется лихорадка — шансы хорошие.   Никита тем временем уже скидывал окровавленные перчатки в ведро с кипятком. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалась усталость.   — Пуля не задела артерии, но мышцы порваны серьезно, — сказал он, протирая руки спиртом. — Если не разрабатывать руку — останется хромой.   Я кивнула, глядя на бледное лицо Макса. Знала, что впереди было много работы: смена повязок, уколы антибиотиков каждые двенадцать часов, борьба с возможным нагноением. Но самое страшное было позади.   — Я останусь с ними, — твердо сказала я и крикнула в спину уходящему Никите. — Спасибо!  Голос сорвался — громче, чем я планировала. Но он даже не обернулся, лишь хмыкнул в ответ и вышел, хлопнув дверью.  

***

— Думаю, после такого опыта, Алиса вполне может проводить малые операции, — с уверенностью заявил Никита, допивая чай. — В колледже вас такому уж точно не учили.  — На нашу палочку-выручалочку грех жаловаться, — подтвердил Михалыч.  Я изобразила скромную улыбку и опустила взгляд в тарелку.  На следующее утро мы собрались на улице, чтобы позавтракать. Анжелика вызвалась подменить меня на дежурстве, чтобы я нормально поела. Всю ночь просидела у Макса и Стаса, а они пол ночи бредили и без конца бормотали что-то под нос. Но главное, что были живы.  Не обошлось и без помощи ведьмы. Вчера вечером я побежала к ней, чтобы узнать, можно ли сделать целебные отвары Стасу, которые действуют как антибиотики. Марго поначалу усмехнулась и припомнила мне, как несколько недель назад я заявила, что верю только в доказательную медицину. Но все же сделала первый отвар из корня и листьев эхинацеи, а второй из багульника и чабреца — эфирные масла убивают микробы. Также ведьма развела березовый деготь в масле и наказала наносить обоим на края раны. Макс очнулся первым.  Я в этот момент сидела между ним и Стасом, уже проваливаясь в сон. Сначала услышала слабое мычание, а потом подняла голову и уловила, как он приоткрыл глаза. Мы встретились глазами, и Макс слабо улыбнулся.  — Как ты? — тихо произнесла я, встав на ноги.  — Пить… — слабо пробормотал он, и я тут же кинулась наливать воду в кувшин.  Он едва присел, поморщившись от боли, и жадно осушил стакан. — Сколько я был в отключке? — спросил он, оглядев комнату, которую превратили в больничную палату.  — Пару дней.  — Черт… мне нужно… — начал Янковский, но я осторожно опустила руку на его здоровое плечо.  — Не торопись. Тебе нужно восстановить мышцы на руке.  — Это ты спасла меня? — спросил он, и его губы распылились в нежной улыбке.  — Ну, почти. Помнишь, того хирурга из лагеря Химера? На протяжении получаса я рассказывала Максу все, что произошло за пару дней. Что случилось с лагерем Химера, кто убил Вадика, что произошло со Стасом и кто провел операцию им обоим. Но самое главное — нам удалось спасти Ярослава. Макс скривился при упоминании смерти Гоголя — он уже несколько недель спал и видел, как убивает его, и тут его так просто застрелил какой-то доктор, который после спас ему жизнь.  Стас очнулся в тот же день, но ближе к полуночи. Макс в тот момент уже поел, вставал с кровати и упорно пытался шевелить рукой. Обратно в кровать я загнала его лишь с угрозами. — Блонди… — голос Воскресенского, хриплый и слабый, прорезал тишину комнаты.   Я вздрогнула, оторвавшись от мыслей. Он лежал на койке, бледный, с липкими от пота волосами, но глаза — живые, горящие, как всегда. Он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в этом проклятом мире.   — Че произошло? Почему мне больно двигаться?   Я протянула ему стакан воды, но он попытался приподняться — и тут же скривился. На бинте проступила алая полоска.   — Лежи! — сорвалось у меня, и я резко прижала ладонь к его груди, заставляя опуститься обратно. — Тебя ранили в живот и зашили кишечник.  Стас зашипел от боли, но не стал спорить. Его пальцы сжали край простыни, суставы побелели.   — Почему так щипет?! — он застонал, и в его голосе впервые за все эти дни прозвучало что-то, кроме злости. Страх. — Блонди, сделай что-нибудь!   Я переглянулась с анестезиологом. Доктор еле сдержал ухмылку.   — Может, скажем ему, Сергей Александрович? — я нарочно громко вздохнула, доставая из блистера две таблетки. — Хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается.   Сергей Александрович фыркнул.   — Вы что, издеваетесь?! — Стас аж приподнялся на локтях, глаза округлились. — Я тут помираю, а вы…  — Ты не помрешь, — я сунула ему таблетки в рот и поднесла стакан. — Но, если будешь дергаться — швы разойдутся. И тогда…   Я намеренно не договорила, позволив ему дофантазировать.   Макс, сидевший на соседней койке, наблюдал за нами с каменным лицом. Его пальцы медленно сжимались в кулак — я видела, как дрожали мышцы на его здоровой руке.   — Он хотел убить меня, — вдруг произнес он громко, четко, глядя прямо на Стаса.  Комната замерла.   Стас медленно повернул голову. Их взгляды скрестились — ненависть против ненависти.  — Хотел бы убить — стрелял бы в голову, — выдохнул Воскресенский. — Макс, не нужно, — вмешалась я.  Янковский резко поднял брови.   — Теперь ты его оправдываешь?   — Нет, — я провела рукой по лицу. Усталость давила на виски. — Но я не хочу, чтобы вы снова схватились. Мы вас обоих вытащили с того света. Не заставляйте меня жалеть об этом.   Стас молчал. Потом вдруг усмехнулся — коротко, зло.   — Ладно, блонди… — он откинулся на подушку. — Ради тебя потерплю.   Макс фыркнул, но больше не сказал ни слова.   А я стояла между ними, ощущая смертельную усталость от всего, что с нами произошло.

***

Спустя пару дней наш импровизированный госпиталь больше не пах смертью.   Я вынужденно поселилась у них в доме, чтобы обрабатывать им раны, следить за тем, как они принимают лекарства и контролировать их агрессию по отношению друг к другу. Макс уже вторую ночь отказывался спать на койке в одной комнате со Стасом.  Я застала Янковского на рассвете у камина — он сидел на табурете, склонившись над винтовкой, и одной рукой разбирал затвор.   — Ты должен отдыхать, — сказала я, но он даже не поднял голову.   — Отдыхал уже.   Его пальцы скользили по металлу — ловко, но слишком медленно. Левая рука отказывалась слушаться, и я видела, как напряглись мышцы на его шее, когда он преодолевал боль.   Он не хотел, чтобы я заметила.  — Я забыл сказать тебе спасибо, — вдруг произнес он, обернувшись на меня.  Его шершавые пальцы огладили мою ладонь. Это длилось меньше секунды, но заставило сердце биться сильнее. Я мельком улыбнулась и осторожно обняла его плечи, опасаясь задеть рану, а затем поцеловала его в щеку с обросшей щетиной. Он опустил голову и улыбнулся, продолжив копошиться с винтовкой.  Стас тем временем вышел во двор.   Я наблюдала за ним через окно гостиной — он шаркал босыми ногами по земле, одной рукой прижимая повязку на животе, другой цепляясь за стены.   — Блять, ну и дрянь… — его голос долетал сквозь стекло.   Он дошел до забора, выругался и развернулся обратно. Пять шагов туда. Пять шагов обратно. Как ребенок, который учится ходить. Но в глазах — не детская ярость.   Вечером они впервые столкнулись лицом к лицу. Макс пытался чистить картошку у стола, а я хлопотала на кухне с мясным бульоном. Воскресенский стоял у распахнутого окна и курил, зажмуриваясь от боли при каждом вдохе.   — Так и будешь на меня пялиться? — вдруг сказал Стас, не поворачиваясь.   Макс не ответил. Но нож в его руке вонзился в деревянную доску с таким звуком, что я вздрогнула.   — Хватит, — прошептала я, обернувшись, но Янковский уже вышел во двор.  Устало выдохнула и вернулась к готовке супа.  — Доктор Смерть мне все рассказал.   Голос Стаса прозвучал как удар топора по мерзлому полену. Я не обернулась сразу — сначала дорезала картошку и бросила куски в кипящий бульон. Потом вытерла руки. Потом посмотрела ему в глаза. Он уже стоял в дверях кухни, прижимая ладонь к повязке на животе. Лицо — серое от боли, но глаза... Глаза горели.   — Ты выбрала Макса.   Я вздохнула, взяла ложку, помешала суп.   — Да.   — Да? — он шагнул ближе. — Это все, что ты можешь сказать?   — Что ты хочешь услышать, Стас? — я бросила ложку на стол. — Что я должна была бросить жребий? Или пусть оба погибнут, чтобы не выбирать?   — Я ради тебя...   — Ты ради меня убил человека! — мой голос взлетел, эхом отозвавшись от стен. — Ради меня переспал с Кирой! Ты ради меня выстрелил в Макса! Ты думал, что это... что? Подвиг?  Его лицо исказилось.   — Я думал, что ты... — он замолчал, сжав кулаки. — Ладно. Хорошо.   Воскресенский резко развернулся, схватился за косяк — лицо дернулось от боли.   — С этого момента я больше не хочу иметь ничего общего с такой, как ты.   Дверь хлопнула так, что дрогнули банки на полках. Я стояла, слушая, как его шаги затихли в коридоре. Потом — тишина. Только бульон закипел в кастрюле. Только сердце стучало в висках.  Громкий окрик с улицы заставил меня вздрогнуть. Женские крики, металлический лязг затворов — все смешалось в один тревожный гул. Я бросилась во двор, где Макс уже держал наготове винтовку и двигался к воротам. — Макс, тебе нельзя! — голос сорвался на визг, но он лишь ускорил шаг, не оглядываясь. Распахнув калитку, я застыла в ужасе. По деревенской улице строем шли солдаты в камуфляже — десятки вооруженных мужчин в балаклавах. Первая мысль пронзила мозг как пуля: деревню захватила армия Манриссии, и мы будем вынуждены подчиняться их правилам. Я нервно сглотнула, невольно отступив за спину Макса. Его пальцы судорожно сжали приклад, но шаг оставался твердым. Кто-то крикнул мое имя, но я не могла оторвать глаз от этой угрожающей процессии. И вдруг... Макс замедлился. Его плечи распрямились, винтовка опустилась, а затем с глухим стуком упала в пыль. — Макс! — я едва не задохнулась от ужаса, застыв в двух шагах позади от него. — Вальтер, — раздался голос из строя. — Князь! — ответил Макс, и в его голосе прозвучала такая теплая интонация, какой я не слышала прежде. Солдат сбросил балаклаву — под ней оказалось улыбающееся лицо мужчины лет сорока. Они бросились друг к другу и обнялись так, как обнимаются старые боевые товарищи. — Ну вот мы и нашли тебя, — хрипловато рассмеялся Князь, хлопая Макса по спине. В его глазах светилась искренняя радость. Я стояла, все еще дрожа, не в силах осознать этот внезапный поворот. Кровь стучала в висках. Ноги вдруг подкосились от облегчения. Они свои. Он в безопасности.  Мы в безопасности.                                 Военные дали нам час на сборы. Все мы замерли в растерянности — после стольких недель в деревне сама мысль о возвращении казалась одновременно пугающей и долгожданной.   — Алиса... — Богдан стоял передо мной без вещей, крепко держа за руку Амину. — Мы остаемся.   — Но... тебе нужно лечение, — удивилась я, опуская сумку.   — Приступы прекратились, как только я ушел из общины, — он мягко улыбнулся. — Лес не отпускает меня. Да и не отпустит никогда. Я здесь родился, здесь и помру. Тем более теперь у меня есть Амина.  Парень с нежностью обнял девушку за плечи, а она с теплотой во взгляде прижалась к нему.   — Ясмин тоже остается. Не может уйти от места, где погиб Амир, — сообщила Амина. — Рита сказала приглядит за беременностью. И если что, сразу отвезет ее к границе.  Прощание с деревней было горьким. Мы с Максом попрощались с Михалычем, Васькой, Марго, Варей и Ромой, и многими другими жителями деревни, ставшими для нас как родными.  Марго, обняв меня на прощание, прошептала то, от чего по спине пробежали мурашки: — Теперь точно не расстанетесь.  Шли в сопровождении военных по лесу около часа. Ребята с хорошим настроением весело переглядывались и бурно обсуждали возвращение домой. Стас держался от меня подальше и медленно шел в самом конце колонны. Макс шел в самом начале, разговаривая с сослуживцами, а я шла чуть поодаль от них.  — Я заберу его, — вдруг заявила Анжелика, кивнув на Ярослава на руках. — Ты же не против?  Я устало улыбнулась.  — Конечно нет. Ты будешь прекрасной мамой.  Анжелика дотронулась до моих пальцев, и наши мизинцы на миг переплелись.  У лесополосы нас рассадили в военные машины, и еще около часа мы ехали по бесконечной дороге. Когда подъехали к границе, я не поверила своим глазам. Выйдя из машины, я еще несколько минут стояла как вкопанная, глядя на вооруженных пограничников. А позади них виднелись камеры и любопытные прорывные репортеры, жаждущие заснять очередной репортаж с места событий. Не могла поверить, что все два месяца мы мечтали оказаться здесь, но не каждый из нас дошел до границы. Я, мама, Макс, Стас, Анжелика и Ярик, Дарья с Мирой, Амалия с новорожденным братиком, Дмитрий и Алмаз, Сергей Александрович, Софья Дмитриевна и Настасья… — Надеюсь, больше не увидимся, — Никита вдруг оказался рядом. — В подобных обстоятельствах.   — Взаимно, доктор Смерть, — я протянула руку.   Его рукопожатие было крепким:   — Было приятно работать с профессионалом.   — Аналогично, — я слегка вздернула подбородок, но мои губы дрогнули в легкой улыбке. Сквозь суматоху за КПП я заметила женщину, стремительно пробивавшуюся вперед. С ее губ отчаянно срывалось имя, от которого у меня по коже побежали мурашки: — Агния! Агния, дочка! Следом взгляд зацепился за женщину средних лет в хиджабе. Молча, напряженно, она вглядывалась в лица вокруг, ища среди нас кого-то родного. Я нервно сглотнула и ощутила, как на плечи опустился тяжелый груз — именно мне предстояло рассказать матерям, что случилось с их детьми… Мы все изменились за это время. Жизнь в нейтральной зоне, на грани, стерла прежние лица и привычки. Кто-то стал тише, кто-то — жестче, но равнодушных не осталось. Я вспомнила, какой была в самом начале — неуверенный фельдшер, который боялся собственной тени и каждого неправильного выбора. А теперь… Теперь я смотрела людям в глаза и не отводила взгляда. Я справилась с болью, смирилась с потерями и истериками на грани безумия. Я научилась доверять. Научилась надеяться. Но боль — она стала частью нас. Потери научили нас молчать. Уходили те, кого мы не успели спасти, кого не смогли вытянуть, кто просто не выдержал. И каждый раз это казалось несправедливым. Не по плану. Не по-человечески. Мы хоронили своих — в мыслях, в списках, в памяти. Я держала за руку умирающих и ловила последний взгляд, перебирая в мыслях все свои шаги, и где я могла оплошать. Иногда ночью мне мерещились их лица — и я до сих пор не знала, что сказать тем, кто остался. Я потеряла не только пациентов. Я потеряла иллюзии. Наивную веру в то, что добрые намерения могут все исправить. Теперь я понимала, что добро — это борьба. Это выбор. Каждый день. И все же, несмотря на мрак, я обрела здесь нечто важное. Друзей, ставших семьей. И, может быть, даже — новую любовь. Перевела взгляд на Макса. Он обернулся как раз в этот момент и ответил мне теплой, понимающей улыбкой, прежде чем вновь погрузился в разговор с сослуживцами. Его спокойствие всегда действовало на меня, как якорь — напоминание, что мы все еще здесь, все еще держимся. И будем держаться, несмотря ни на что.  Чуть поодаль стоял Стас. Он смотрел в сторону толпы людей на границе с хмурым прищуром, будто пытался делать вид, что между нами ничего не было. Избегал моего взгляда. Но я знала — он переживал не меньше других. Я оглянулась и увидела маму. На ее руках мирно спал новорожденный, а сама она негромко о чем-то говорила с Анжеликой. Та аккуратно покачивала Ярослава и, заметив мой взгляд, улыбнулась и помахала рукой. От этой простоты мне стало теплее. Рядом с ними стояла Даша, держа на руках свою дочь. Возле нее — испуганная Амалия, все еще не верящая, что это не ловушка. А чуть позади — Софья Дмитриевна, обнимающая за плечи свою внучку. Она неуверенно, слабо улыбнулась мне, будто сомневалась, прощу ли я ее после всего, что между нами было. Слева я заметила Дмитрия, Алмаза и Сергея Александровича — они оживленно спорили с военными, жестикулируя, будто уже строили планы на следующий шаг. Их энергия была заразительной. Расслабленно улыбнулась, глядя на ребят. Столько всего мы пережили за два месяца в этом лесу… Боль, страх, бессонные ночи, смерти… Но мы всегда стояли вместе. Плечом к плечу. Против преград, врагов и самого леса — живого, мистического, чуждого. А теперь мы здесь. На границе. И что будет дальше — известно одному лишь Богу. — Ну что, героиня, готова дать интервью репортерам? — Князь, сослуживец Макса, взглянул на меня с доброй усмешкой. — Макс кратко ввел меня в курс дела.  Я вопросительно взглянула на Янковского, который тут же обнял меня за плечи.  Макс крепче сжал мое плечо, и в этом жесте было столько тепла и поддержки, что я вдруг поняла — каким бы трудным ни было возвращение, мы справимся. Вместе.   Я с уверенностью подняла взгляд на Князя. — Вам случайно медики не нужны?