Часть 7 Секс, Стыд и Сталь

Наш номер оказался крошечной, душной комнатушкой больше похожей на камеру. Из мебели только одна узкая кровать и табурет. Еще таз с потрескавшейся эмалью и одно крошечное забранное решеткой окно, выходящее на соседнюю стену. Как только дверь за нами захлопнулась я, наконец, дала волю чувствам.  Меня буквально тряслось от подавленной ярости. — Я думала убью его. Прямо там. Прямо на этой проклятой площади. Я думала, что «Соня» выскочит из ножен сама, — прорычала я, прислонившись лбом к холодной стене и тяжело дыша. Рис подошел ко мне, его лицо было бледным и испуганным. — Аня, я знаю. Это было ужасно. Но мы в безопасности. Мы внутри. Он достал свою флейту. — Давай я сыграю. Это поможет. Я знаю. Музыка успокоит… Пальцы все еще дрожали, когда он поднес ее к губам. Он сыграл несколько тихих, печальных нот. Мелодия вилась в затхлой комнате, как призрак чего-то прекрасного. Снаружи, из-за двери, послышался грубый окрик: — Прекрати эту дьявольщину, пока я не позвал стражу! Рис замолк. Его пальцы сжали флейту. Он посмотрел на меня, и в его зеленых глазах я увидела не страх, нечто новое. Холодную, жесткую решимость. — Знаешь, — тихо сказал он, — а ведь твои шутки начинают казаться мне смешными. Я почувствовала  удовлетворение. Прогресс. Но ярость никуда не делась, и она требовала выхода. И я знала куда ее выплеснуть. Схватила Риса за воротник, притянула к себе, посмотрела в его зеленые, полные вины глаза. Мои желтые глаза горели от унижения и ярости. — Ты знаешь, что может меня успокоить? — Прошипела я. Он кивнул, его дыхание сбилось. Он знал. Он всегда знал. Я встала и задвинула засов на дверь. Звук — глухой, окончательный. Вернулась к нему. — Сними одежду, — сказала я тихо, но так, чтобы не осталось места для вопросов. Толкнула его к узкой, скрипучей кровати. Он упал на спину, и флейта скатилась на пол. Я была мастером катаны, я была черной жженоземкой, и здесь я была госпожой. Ярость, которую я не могла выпустить на Инквизитора, теперь горела во мне, превращаясь в чистую, животную потребность. Мне нужна была власть. Мне нужно было доказать себе, что я — не раб, не собственность, а сила, которая контролирует этот крошечный мир. Я нависла над ним, мое тело, худое и жилистое, накрыло его как тень. Провела рукой по его лицу, по его белой, красивой коже, и этот контраст между моей черной кожей и его белизной, между моей сталью и его нежностью, был тем, что сейчас заводило меня. — Ты мой, Рис, — прорычала я, и это было утверждение, не вопрос. — Ты принадлежишь мне. Не Паладинам. Не Окрану. Мне. Он посмотрел на меня, и в его зеленых глазах мелькнуло привычное ожидание. Я медленно сняла свой кожаный нагрудник, потом потрепанную рубаху. Он потянулся ко мне, но я остановила. — Лежи, — он медленно откинулся на грубые простыни, его глаза не отрывались от меня, полные вопросов и темного желания. Я оседлала его бедра, но не его член. Сидела на нем, чувствуя напряженные мышцы его живота, глядя на него сверху вниз. Мои черные руки контрастировали с его бледной кожей. Я наклонилась, и мои губы нашли его губы — не поцелуй, захват. Жесткий, требовательный. Впилась зубами в его нижнюю губу, почувствовала солоноватый вкус крови. — Аня... — прошептал он, его руки поднялись, чтобы обнять меня. — Молчи, — прошипела я ему в рот. — Сегодня не говори. Просто чувствуй. Мои пальцы скользнули вниз, по его груди, животу, схватили член. Он был твердым, горячим, пульсирующим в моей руке. Я провел большим пальцем по его голове, собирая капли влаги, и услышал, как он резко вдыхает. Я не стала его готовить, не стала ласкать. Сегодня не для нежностей. Я приподнялась на коленях, направила его в себя и одновременно резким, безжалостным движением опустилась на него, притягивая его всю его форму изнутри, до самого основания. Он застонал, глубоко и громко, его пальцы впились мне в бедро. Боль была острой, желанной, она пронзила все мое утро, выжигая из меня остатки сегодняшнего дня — запах смерти, унижения, хруст костей. — Вот так, — прохрипела я, начиная двигаться. Медленно, сначала, чувствуя, как он выполняет меня, растягивает. — Это то, что они ненавидят. Эта плоть. Это влага. Я ускоряла ритм, поднимая и опуская его с грубой силой. Кровать скрипела, билась о стену. Его стоны стали громче, отчаяннее. Его руки скользнули с моих бедер на ягодицы, сжимая их, помогая мне, подстраиваясь под мой быстрый темп. — Ты видишь? — я дышала прерывисто, пот стекал по моей спине. — Видишь, блядь, какая я грязная? Какая порочная шлюха? Для них я — исчадие. Тварь. А для тебя? — Для меня ты всё, — выдохнул он, его глаза были затуманены страстью. — Ты богиня, чёрт возьми. Ты эта ебучая Нарко. Его богохульные и очень опасные слова подстегнули меня. Наклонилась вперед, прижимая его к кровати, моя грудь оказалась у его лица. Он взял один сок в рот, жадно сосал, покусывая своими белыми ровными зубами. Волна жгучего удовольствия накатилась как дикая орда. Я каталась на нем еще жёстче, еще яростнее, как черная дикарка, которой я и являюсь. Я потеряла остатки контроля, чувствуя, как внутри меня нарастает знакомое, неумолимое давление. Его дыхание стало срываться. Он был близок. Его пальцы впились в мои ягодицы так, что наутро наверняка появятся синяки. — Кончай в меня, — сказала я ему в ухо, мой голос был низким, хриплым от напряжения. — Кончай, я хочу это почувствовать. Хочу почувствовать, что я жива. С его губ сорвался сдавленный крик, и он кончил. Его тело напряглось подо мной, изливая в меня горячие потоки. Это стало для меня точкой; мое собственное удовольствие нахлынуло с сокрушительной силой, заставив меня беззвучно закричать. Мои внутренности сжались вокруг него, выжимая из него последние спазмы. Я рухнула на его прекрасное тело, чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. Мы были склеены, его сперма медленно вытекала из меня на кожу. Мы лежали, пытаясь отдышаться, в кромешной тишине, нарушаемой только нашим затрудненным дыханием. Он медленно обнял меня. — Ты… ты моя, Аня, — прошептал он, и в его голосе была абсолютная, безоговорочная покорность. Я не ответила. Я просто лежала на нем, чувствуя, как моя ярость медленно уходит, оставив после себя лишь опустошение и холодную, жесткую решимость. Прошло несколько минут. Он нежно держал руку на моей спине. — Нам нужно уйти отсюда, Аня, — тихо сказал он. Его голос был твердым и решительным. Я приподнялся на локтях, смотря ему в лицо. — Уйти? Куда? Пустыни на востоке? К твоим родственникам в Союзные города? Назад к Пыльному Королю в Земли Шеков, где каждому рогатому уебку нужно доказывать что не зря носишь мечи? В болота, кишащие кровопийцами? — Всё что угодно. Любое другое место. Он положил ладонь мне на щеку. — Я не могу больше этого видеть. Видеть, как они смотрят на тебя. Как они говорят с тобой. Завтра утром, как только ворота откроются. Мы уходим из этой проклятой Зеленой Земли. Я не хочу, чтобы ты жила в месте, где тебя называют "оскверненной". Где ты должна прятать то, кто ты есть. Я уставилась на него. — Уходим? Но здесь мы в безопасности… — Плевать на безопасность! — Он жестко перебил меня. Это бывало так редко… и так приятно. Он взял мою руку, которая лежала рядом, и прижал ее к своей щеке. — Моя жизнь не стоит твоего унижения, Аня. Видеть, как ты стоишь на коленях перед этими ублюдками, видеть, как ты несешь их ложную веру… Нет. Я сбежал от дворян, чтобы быть свободным, и я не могу держать в рабстве единственного человека, который меня любит. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его зеленых глазах была такая чистая, безнадежная любовь, что это было больнее, чем любая плеть. — Мы вернемся в Пустоши. Пойдем к Шекам, к Союзным Городам, куда угодно, но не останемся здесь. Я не смогу здесь быть собой, а ты… ты задохнешься в этой роли собственности. Его слова смыли остатки моей ярости, оставив лишь оглушающую нежность. Моя жестокая, но нежная сторона взяла верх. Я перевернулась к нему и обняла его, прижимаясь всем телом. Это был не страстный, животный захват, как минуту назад. Это было нежное, искреннее объятие, в котором мы оба искали убежища от холода и фанатизма внешнего мира. — Хорошо, Рис, — прошептала я, уткнувшись в его плечо. — Мы уйдем. Мы не будем здесь. Мы лежали в тишине, прижимаясь друг к другу, слушая скрип гнилых досок и редкие, далекие крики стражи на улицах. Здесь, в этой вонючей, крошечной комнате, мы были домом.