I. Натан.

--- Натан стоял на самом краю обрыва, глядя вниз, на допотопную землю — дикую, бескрайнюю и совершенно равнодушную к тому, что творилось у него внутри. Его трясло. Не столько от ветра, которого здесь было хоть отбавляй, сколько от той же самой ярости, что каких-то полчаса назад заставила его голыми руками разнести в щепки собственную постройку. Слёзы на щеках уже высохли, оставив после себя только солёные дорожки и вязкое, тошнотворное чувство стыда. Загон — самый обычный, из простых брёвен — не давался ему с самого начала. Забивая очередной кол, он смазал по руке камнем, и что-то накопившееся внутри просто оборвалось. В следующее мгновение он уже крушил всё, что успел построить, а когда закончил - грузно вздохнул пару раз и замер: Он увидел, как его мать, всё это время тихо наблюдавшая из-под навеса, лишь медленно скользнула взглядом по обломкам, затем по Натану и, к ещё более глубокому разочарованию своего разгорячённого от напряжения ребёнка, — не стала кричать или даже делать вид, будто её это хоть сколько-нибудь удивило. Она лишь плавно поднялась и вернулась в дом с этим уже до боли привычным безучастным лицом полного безразличия, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Натан злился на свою мать. Злился на брёвна. На камень. На солнце и на ветер. Злился на всё. Но сильнее всего он злился лишь на себя. Не за то, что сломал загон. А за то, что словно бешеное животное — позволил себе впасть в истерику, а потом ещё и сбежал как жалкий омерзительный трус. Стоит теперь весь в соплях, вместо того чтобы совладать с собой. Какой позор... За свои четырнадцать лет Натан ни разу не видел, как плакал его отец. А теперь ему казалось, что он не достоин даже смотреть тому в лицо. В лицо, которое он так не заслужил унаследовать... Чья-то твёрдая ладонь внезапно легла ему на плечо. Натан развернулся со звериным рыком, стряхивая с себя чужое прикосновение — и тут же получил "лёгкую" оплеуху, от которой клацнули зубы. Отец. Даже здесь, на краю света, его усталые янтарные глаза — тусклые, будто выцветшие изнутри, но с этой вечной золотистой искрой — было не спутать ни с чем. — Не скаль зубы, щенок, на того, кого не можешь победить, — он поучительно погрозил пальцем, прищурившись. — И уж тем более на своего старика. Губы мужчины дрогнули в слабой, усталой усмешке. Тяжёлая ладонь с небрежной нежностью взъерошила рыжие волосы сына, на что тот лишь раздражённо фыркнул. Затем отец встал рядом — его крупная фигура, будто высеченная из камня, отбрасывала широкую тень от закатного солнца. Весь в старых шрамах вдоль плеч и рук, в потрёпанных штанах из звериной шкуры — он всегда знал, что сказать. Но сейчас он молчал, глядя вниз, к подножию склона. Натан тоже смотрел. Так было правильно... Наверное. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем мужчина тихо заговорил — отделяя своим грубым голосом себя с сыном от всего мира и слегка отвернувшись в сторону: — Знаешь... Ты ведь такой же, как и я. Он помолчал. — Это стремление рвать и метать, крушить... Оно есть и во мне. Уж поверь — я тебя прекрасно понимаю. Натан удивлённо вскинул бровь. Сколько он себя помнил, по-настоящему злым отца он видел ну... может быть пару раз за все эти годы? И то оба раза причиной были очередные выходки матери. — Эта ярость... — продолжил мужчина, возвращая Натана в реальность. Его голос его стал глуше. — Лишь она и позволила мне выжить. Он выдержал паузу. — Но она же забрала жизни двух твоих старших братьев. Натан вздрогнул — вопреки своему характеру. Отец никогда — нет, буквально ни разу за всё время, что Натан себя помнит, — сам не заговаривал об этом. А если тема и всплывала — отец просто вставал и уходил. На охоту. На разведку. На что угодно, кроме этого. Где-то рядом послышался тихий, мерный звук — будто капли падали на камень. Натан поднял взгляд к небу. Ни облачка. Мужчина медленно повернулся, его отяжелевший от усталости, мудрый взгляд был тоскливым, но совершенно твёрдым. Большие ладони снова легли Натану на плечи, вынуждая посмотреть прямо в глаза. И Натан не заметил, что снова плачет. — Когда меня не станет, — голос мужчины дал едва заметную трещину, — ты будешь старшим мужчиной в семье. И этот огонь внутри — на этих словах отец постучал пальцем по груди Натана — понадобится тебе, чтобы защищать своих братьев и сестёр. Он на мгновение отвёл взгляд. В том числе — от них самих. Затем тяжело вздохнул и продолжил: — Но не позволяй этой ярости ослеплять тебя. Не позволяй себя и вести. Будь строг и справедлив — как отец твоего отца. Карай тех, кто это заслужил, и пусть они тебя боятся. Но... не позволяй страху стать целью. Всегда помни, ради чего ты это делаешь, — палец мужчины настойчивее упёрся сыну в грудь. — Даже если злишься, что не справился с чем-то — вспомни, из-за чего ты злишься на самом деле. Ради чего, — он качнул головой в сторону дома, — или что ещё важнее — ради кого. Тёплая ладонь мягко легла Натану на грудь. И когда Натан попытался отвести взгляд — отец внезапно притянул его к себе и тихо произнёс, в самое ухо: — Не злоба ради злобы. Слышишь меня? В тебе куда больше, чем ты думаешь. Не только боль и не только гнев. В тебе есть доброта, и я это знаю, сын мой. И если сможешь разглядеть в себе это добро — у тебя будет сила, с которой никто не сравнится. Он ненадолго замолчал. — Даже я. Глаза Натана широко раскрылись, и он уставился на своего отца, который успел отстраниться, но всё ещё крепко держал сына за плечи. Отец смотрел на него твёрдо и решительно — несмотря на мокрые дорожки на собственных щеках. — Пообещай мне, Натан. Что не забудешь этого. Поклянись мне. Натан шмыгнул носом, вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел на отца снизу вверх — даже если и был с ним уже одного роста. — Обещаю, отец. Я клянусь. Они снова обнялись. Лёгкий сквозняк пробежал по спине, заставив Натана поёжиться, — и объятия отца в ответ стали чуть крепче, будто он подсознательно хотел закрыть его собой от этого холода. Через плечо отца Натан разглядел в тени деревьев женский силуэт. Яркие, почти светящиеся фиалковые глаза. Длинный, посеребрённый мундштук, из которого лениво поднималась чёрно-фиолетовая дымка. И тонкая, чуть кривая усмешка. Вторая рука размеренно поглаживала вновь округлившийся от населившей его жизни живот — сквозь матовое платье, облегающее фигуру, точно живая, стекающая складками тень. Внезапно хватка отца стала крепче, вырывая Натана из раздумий, и мужчина произнёс с уже знакомой звонкой ноткой в голосе: — А знаешь, есть ещё одно отличное средство, которое всегда помогает мне от лишних эмоций- С этими словами, и не дожидаясь ответа, отец с лёгкостью поднял Натана над собой. В воздухе юноша встретился с вовсю горящими азартом золотистыми глазами своего папы, когда тот буквально выплюнул ему в лицо: — Это отличный мордобой! И в следующее мгновение макушка Натана со звоном встретилась с каменным плато под раскатистый и грубый хохот отца... * * * Демон рывком распахнул все четыре горящих глаза, инстинктивно обшаривая взглядом комнату. Всё как всегда. Точно. Огромная пустая спальня из чёрного камня, обугленного уже, кажется, в сотый раз. Где-то на самом краю ещё не до конца проснувшегося сознания таяла, будто дымка, обрывчатая фраза: «Не злоба ради злобы...» Он снова не успел ухватить, что это значило и откуда взялось — да особо и не пытался. Такое случалось часто. Сны не задерживались. По его лицу — а лицом это можно было назвать разве что с большой натяжкой — прочитать хоть что-то было почти невозможно. И всё же на секунду взгляд метнулся к высоким витражным окнам. Неизменно грязно-оранжевое с красным небо снаружи раздражало и без того пылающие глаза — не то от бессонницы, не то буквально. Ну... по крайней мере окна были новыми... Демон раздражённо вздохнул, выпустив из ноздрей две ленивые струи дыма, и грузно завозился, устраиваясь на другой бок, — как вдруг всё поместье — нет, все его земли разом дрогнули, будто по ним прошла тектоническая волна. Странно. Странно было и то, что Архидемон почувствовал это раньше, чем услышал — своим нутром. Кто-то сотрясал его владения, заставляя их трещать по швам... Но хуже всего какой-то ублюдок посмел тревожить его сон. Его это злило. Очень злило... и удивляло. Впервые за долгие тысячелетия он и правда был заинтригован не меньше, чем был на то зол. Потому что такое случалось всего однажды. Когда сам Архидемон пал жертвой вечного проклятия. Впервые — и навсегда. ---