Часть 9. Взрастить лису

Клинок

— Сука! — вырвалось у меня сквозь зубы, и я резко откинулся на подушки, почти сразу же шипя от боли и зажмуриваясь, когда по виску прострелило тупой, тянущей волной. Меня бесило всё. Абсолютно всё. Запах лекарств, приглушённый свет, эта проклятая койка, собственная слабость — и особенно то, что я не мог сорваться так, как хотел. Хотел орать, крушить, выдрать из себя этот сгусток ярости и хаоса, что кипел где-то под рёбрами, но вместо этого просто лежал, стиснув челюсти до боли, позволяя злости разъедать меня изнутри. Эта лиса… Я не понимал, почему она так действует на меня. Почему именно она заставляет чувствовать то, что мне не положено чувствовать. Это было неправильно. Опасно. Страшно. Мысли путались, налезали одна на другую, и, блять, каждая из них вела к ней. К её взгляду. К тому моменту, когда я сорвался и поцеловал её. Я до сих пор не знал, что именно произошло тогда. Что во мне сломалось. Когда я очнулся здесь — с перевязанной головой, с ватным телом и привкусом металла во рту — я почти убедил себя, что это был бред. Галлюцинация. Последствия удара. Но потом она вошла. Её взгляд. То, как она замерла на пороге, как растерялась, как вспыхнули щёки, когда наши глаза встретились… Меня будто током ударило. В её карамельных глазах было слишком много узнавания. Слишком много памяти. Она помнила. Всё. Меня накрыло почти физически. Хотелось схватить её, прижать к себе так, чтобы между нами не осталось ни сантиметра воздуха. И самое паршивое — я не хотел её убить. Ни на секунду. Я хотел совсем другого. Хотел снова почувствовать её губы, мягкие, сладкие, будто мёд, хотел, чтобы она была близко — слишком близко. Если бы не Мин Джэ… я бы сорвался. И не жалел бы. Ни о чём. Эта стерва сводила меня с ума. Ещё немного — и я точно потеряю контроль. Она. Она. Она. Я резко сел, больше не в силах вариться в этом. Голова гудела, тело было тяжёлым, словно налитым свинцом, но оставаться здесь я не мог. Свесив ноги с кровати, я поднялся, размял затёкшую шею и, наплевав на указания наставника, схватил футболку и вышел из комнаты. Коридор встретил меня приглушённым шумом и чужими взглядами. Несколько охотников пожимали мне руку, хлопали по плечу, желали скорейшего возвращения в строй. Я машинально кивал. Я всегда в строю, щенки. Погружённый в собственные мысли, я почти влетел на кухню и сразу направился к холодильнику, не обращая внимания на тех, кто там находился. Холодная бутылка воды оказалась в руке, и я уже собирался сделать глоток, когда сбоку раздался знакомый голос. — Тебе разве можно вставать? Я закрыл глаза, выдыхая, и захлопнул дверцу холодильника, поворачиваясь к Миран. — Думаешь, мне есть дело до этих глупых указаний? — Глупых указаний? — она нахмурилась, подходя ближе. — Мы вообще-то все переживали за тебя. — Не сомневаюсь, — бросил я и уже собирался уйти, но её пальцы сомкнулись на моей руке. Я замер. Медленно повернул голову. — Не делай этого больше, — процедил я, прожигая её взглядом. — Пожалуйста, Миран. Не прикасайся ко мне. Никогда. Я посмотрел на наши руки, на то, как её пальцы дрогнули и разжались. Больше не сказав ни слова, я развернулся и ушёл, не видя ничего вокруг, поднимаясь по лестнице на второй этаж — туда, где была моя комната. Тихая. Одинокая. Пропитанная мной до последнего миллиметра. Я почти рывком распахнул дверь и сразу замер. Пальцы сжали бутылку так сильно, что пластик жалобно заскрипел. На моей кровати сидела Ари. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, будто пойманная врасплох. Вскочила, нервно проведя ладонями по бёдрам, и мой взгляд предательски проследил за этим движением. Свет из окна подчёркивал её силуэт, изгибы, и я с трудом заставил себя снова посмотреть ей в лицо. Она уже собиралась что-то сказать, но я сорвался. За секунду я пересёк комнату, отбрасывая бутылку куда-то в угол. — Ханыль, я… Я грубо схватил её за плечи и прижал к стене. Она вскрикнула, зажмуриваясь от удара. Я старался не сделать ей больно. Правда. — Тихо, — выдохнул я, глядя ей в глаза, сам не понимая, что делаю и зачем. Мысли рассыпались, кровь кипела, и краем глаза я заметил, как метки на моей коже начинают светиться алым. Какого вообще хрена? Она тоже это увидела. Подняла на меня взгляд — испуганный, почти панический. — Я думала, мы договорились, что меня пока нельзя убивать… — прошептала она, дрожа. — Я не собираюсь... Убивать тебя. — Процедил я с трудом. Слова будто прилипали ко рту, не желая выходить оттуда. Если я не собираюсь убить её, то что я вообще делаю? Я чувствовал как сбилось мое дыхание. — Ханыль.. Больно. Мои плечи.. — она сказала это и я будто вышел из транса. Я перевел невидящий взгляд на свои руки. Пальцы сжимали её кожу так, что от напряжения аж тряслись. Я отпустил её. Поднял извиняющийся взгляд, но промолчал. — Ты... Ты должна питаться, помнишь? Я.. Давай попробуем. Я призвал силу, чтобы ты попробовала не человеческую энергию. — Пробормотал я, придумывая этот бред находу. Я сглотнул, прикрыл глаза, собираясь с мыслями и отступил от нее. — Ты вообще.. Ты что делаешь в моей комнате? — Ён Хван отправил меня сюда.. Ещё после того, как я притащила тебя. А потом я сама пришла сюда, чтобы успокоиться. Думала.. Думала ты ещё будешь там, внизу. Я не.. — Ладно, ясно. Не важно. Как давно ты питалась? — я задал вопрос, и она почти сразу задумалась, кусая губу и отводя глаза. — Ну.. Тогда. В ту ночь, когда ты видел меня. — Она подняла глаза и меня будто током ударило. — Что? — Я снова подошел ближе. — Ты сейчас серьезно? Уже столько времени прошло, а ты все еще держишься на энергии того бедолаги из подворотни? Она не ответила. Просто кивнула, и смотрела так, будто виновато. Наверное, думала о том, что я презираю её за её природу и сущность. Я презирал. Вроде. Тяжелый вздох сорвался с моих губ и я отошел. Поднял руку и осмотрел свои метки, которые слабо отсвечивали алым. Стараясь не смотреть на Ари, я подошел к кровати и плюхнулся на нее. — Давай. Делай, что нужно. — Ханыль… тебе ещё рано. Ты слаб… — Я сказал — давай! — рявкнул я, поднимая голову и смотря на нее. Слова Ари о моей слабости вывели меня из себя. Какая ей вообще разница? Та дернулась от моего резкого повышенного голоса, но все равно послушалась и подошла ближе. Кусая губу, она подняла руки и положила их мне на плечи, приближаясь почти вплотную. — Обычно я кидаю морок.. Но ты можешь просто расслабиться. — прошептала она, чуть сжимая мои плечи. — Подними голову и немного.. Приоткрой рот. Я послушался. И сразу же пожалел об этом. Она стояла надо мной, вся нервная и нерешительная. Это точно не похоже на хищника. Её губы приоткрылись, язык скользнул по ним, и у меня перехватило дыхание. — Это будет похоже на то, что ты просто очень медленно теряешь сознание... Ничего страшного, если ты не будешь нервничать. — Лисичка, меня не надо успокаивать. Просто сделай это, ладно? — мой голос даже для меня звучал слишком хрипло и низко. На её коже пробежали мурашки, а я ухмыльнулся, довольный тем, какую реакцию вызываю у нее и чувствуя, как между нами снова натягивается опасная, жгучая нить. — Ладно… — шепнула она, и в этом тихом, почти покорном звуке было слишком много напряжения, чтобы он мог остаться незамеченным. Ари наклонилась так близко, что я почувствовал её дыхание на своём лице — тёплое, неровное, едва ощутимо касающееся кожи, словно она боялась вдохнуть глубже. Её глаза вспыхнули. Я невольно вглядывался в них, не отводя взгляда, рассматривая это чуждое, хищное жёлтое свечение, которое раньше видел лишь издалека, мельком, в моменты опасности. Сейчас же оно было совсем рядом — живое, пульсирующее, притягивающее. Я никогда не смотрел на это так близко. Никогда не позволял себе всматриваться, будто пытаясь понять, что скрывается за этим светом. В следующую секунду меня накрыло ощущением, которому не находилось слов. Это было не больно и не страшно — скорее странно, неправильно спокойно. Моё тело вдруг стало тяжёлым и послушным, плечи осели под её ладонями, будто вся накопленная в них напряжённость просто вытекла наружу. Веки дрогнули, зрение помутнело, дыхание стало глубже и медленнее, словно меня погружали в тёплую воду. Я увидел, как из моего рта потянулась тонкая, едва заметная струйка алой энергии. Она светилась слабо, но я чувствовал, как с каждой её пульсацией что-то уходит из меня. Ари вскинула брови, явно удивлённая, возможно даже настороженная тем, что увидела, но не остановилась. Я дёрнулся, когда слабость накрыла резче, почти обрушилась. Где-то в глубине души мелькнул страх — короткий, инстинктивный, почти животный. Моё тело среагировало раньше разума: руки поднялись сами собой, и я обхватил её за талию, будто цепляясь за единственную опору, за что-то реальное, что не давало мне окончательно провалиться. Меня качнуло назад, мир поплыл, но Ари удержала меня, крепко, неожиданно уверенно. Перед глазами всё начало расплываться, голова кружилась, словно я был в бреду или падал в глубокий, вязкий сон. Её лицо — такое близкое, нежное, почти беззащитное — теряло очертания, оставляя после себя лишь золотые и алые пятна света, мерцающие в темноте. — Ари… — прохрипел я, чувствуя, как глаза закатываются, а сознание ускользает. Я был на грани, уже почти за ней, когда она резко остановилась. Это странное чувство опустошающей усталости и ломкой слабости начало понемногу отступать, будто кто-то повернул рычаг обратно. Воздух снова наполнил грудь, шум в ушах стал тише. — Ханыль… — её голос звучал глухо, словно издалека, и я отчаянно пытался прийти в себя, сфокусировать зрение, удержаться здесь. Она обхватила моё лицо тёплыми ладонями, и в этот момент меня словно пронзило чем-то острым — слишком интимно, слишком близко. — Ханыль! Чёрт… Пожалуйста!.. Я же говорила, что ты ещё слишком слаб! Я слышал, как её голос сорвался, как в нём прорезалась паника. Она говорила почти истерично, сбиваясь, торопясь, будто боялась потерять меня прямо сейчас. Ари отпустила меня и резко развернулась, бросаясь к выходу. Мои руки безвольно упали с её талии. — Я позову Ён Хвана! Она не успела сделать и пары шагов, когда я вслепую схватил её за затястье, останавливая. Мир всё ещё плыл перед глазами, но пальцы сомкнулись крепко, упрямо, не позволяя ей уйти. — Успокойся, истеричка… — прохрипел я, притягивая её обратно, ближе к себе. — Я в порядке, ясно? — Ханыль… — она подошла ко мне и мягко, почти бережно толкнула на кровать. Сил сопротивляться у меня не было, тело послушно поддалось. — Ложись. Пожалуйста. Ты придёшь в себя через пару часов. — Ммм… — я нахмурился, поворачиваясь на бок, пытаясь устроиться удобнее. Ари попыталась высвободить свою руку, но я не дал ей этого сделать, удерживая, как якорь. — Не… не уходи, лисичка. Посиди тут… со мной. Я не видел её лица, но почти не сомневался, что на нём сейчас застыл чистый шок. Она замерла, будто боялась пошевелиться или спугнуть что-то хрупкое. Затем я почувствовал, как матрас рядом со мной чуть смялся — она села рядом. Даже тогда я не отпустил её руку. Вместо этого неловко, почти неуклюже, я спустил ладонь ниже и переплёл наши пальцы. Медленно, будто проверяя, позволит ли она это. Она не сопротивлялась. Я не знал почему — из жалости, из чувства вины или по какой-то другой причине. Я очень хотел верить, что по другой. Я цеплялся за сознание отчаянно, упрямо, но усталость всё равно взяла своё. Тёплая, вязкая, она накрыла меня полностью. Я уснул, даже не успев понять, в какой именно момент это произошло.

***

Месяц спустя

Как оказалось, мой план действительно сработал — Ари, питаясь энергией охотника, начала меняться, и изменения были заметны не только на уровне силы, но и во взгляде, в осанке, в том, как она держалась, будто внутри неё наконец появилось нечто устойчивое, плотное, опасное. Это произошло пугающе быстро, гораздо быстрее, чем мы с наставником предполагали, и радость от этого открытия быстро омрачилась простой, но жестокой реальностью: Ари пришлось практически поселить в доме Охотников, превратив её жизнь в бесконечное испытание на выносливость. Ногицунэ появлялись ещё несколько раз — внезапно, нагло, будто проверяя нас на прочность, — но каждый раз мы могли лишь отступать и уводить людей подальше, потому что, несмотря на её рост, общей силы всё ещё не хватало. Ён Хван терпеливо и сухо объяснил остальным, зачем и по какой причине кицунэ живёт среди нас, разложил всё по полкам, как он умел, но это мало что изменило. Слова не стирают страх. А страх очень быстро превращается в злобу. Ари приходилось выслушивать это каждый день — шепот за спиной, колкие взгляды, откровенные провокации. Я видел, как она гаснет, как её плечи всё чаще опускаются, как в последнее время ей становится особенно тяжело, будто каждый шаг по этому дому даётся ей через усилие. В тот день я шёл по коридору на первом этаже, направляясь в комнату Мин Джэ, чтобы забрать у него свою рубашку, которую он, как обычно, стащил без спроса. Я думал о пустяках, о том, как вечно всё идёт не по плану, когда, завернув за угол, едва не столкнулся с чем-то стремительным и отчаянным, несущимся мне навстречу. — Ханыль!.. — она почти врезалась в меня, тяжело дыша, с растрепанными каштановыми волосами и широко распахнутыми глазами, в которых плескался чистый, неподдельный страх. — Прошу, помоги мне! Моя бровь сама собой поползла вверх, а тело, вопреки ситуации, осталось неподвижным. Я перевёл взгляд ей за спину — оттуда доносился грохот шагов, шум голосов, смех. За ней бежали, и бежали явно не в одиночку. — Эй, лисичка! Иди сюда! Мы обещаем, что не тронем тебя!... А может и не обещаем, ха-ха!... Голоса приближались, липкие и мерзкие. Ари резко обернулась, будто ожидая увидеть их прямо за собой, а потом снова посмотрела на меня. Я видел, как дрожат её пальцы, как она инстинктивно тянется ко мне, пытаясь схватиться, найти опору, защиту. Но я поднял руки и скрестил их на груди, не позволив ей прикоснуться ко мне. — Помочь, да? — протянул я, ухмыляясь, намеренно растягивая секунды и снова глядя на неё с холодной, издевательской усмешкой. — А зачем мне это? — Я… — она будто задохнулась на этом слове, и всё, что хотела сказать дальше, застряло где-то внутри, не найдя выхода. Её взгляд метался по моему лицу, цепляясь за каждую эмоцию, пытаясь понять, шучу ли я, проверяю её или говорю всерьёз. А я продолжал ухмыляться. Даже сейчас я могу признать: в тот момент я был чертовым придурком. Конечно, тем вечером она убежала, не оглядываясь, растворившись в коридорах, а я так и не позволил тем парням до неё добраться, доходчиво и без лишних слов объяснив им, почему к ней нельзя прикасаться, и почему только я имею право называть её лисичкой. После этого всё снова стало выглядеть привычно, будто ничего и не произошло. Казалось, во всём доме только я, Мин Джэ и наставник относились к ней нормально. Хотя, если быть честным до конца, я и сам уже не знал, что именно скрывается за этим «нормально», и кем я для неё являюсь — защитником, палачом или чем-то куда более опасным. Я наблюдал за её внутренним ростом каждый день, словно за чем-то хрупким и одновременно опасным, что медленно, но неотвратимо пробуждалось внутри неё. Речь шла не только о том, как она училась правильно питаться энергией и контролировать этот процесс, но и о том, как менялась сама Ари — её взгляд становился тяжелее, движения увереннее, а присутствие рядом с ней начинало ощущаться иначе, будто воздух вокруг сгущался. Ён Хван был непреклонен: помимо силы, получаемой через питание, она должна была стать физически выносливее и сильнее телом, иначе вся эта мощь могла попросту разорвать её изнутри. Выбора, по сути, не было, и тренировками занялся Мин Джэ. Каждый день. Каждый чертов день, без исключений, по несколько часов подряд, пока у Ари не дрожали руки и не подкашивались ноги. Я видел, как она выходила из тренировочного зала, похожая на призрак — бледная, обессиленная, с пустым взглядом, который будто скользил мимо людей, не цепляясь ни за что в этом мире. И, конечно же, наша прилежная лисичка категорически отказывалась бросать обучение в университете, будто цепляясь за остатки нормальной жизни, за иллюзию будущего, где нет крови, охоты и тёмных лисов. — «Я не собираюсь остаться без диплома и знаний из-за каких-то тёмных уродов! Я, вообще-то, планировала жить обычной жизнью!» — выпаливала она каждый раз, когда я в очередной раз отказывался присматривать за ней, пока мы находились на кампусе. Меня невероятно бесило то, что приходилось проводить с ней так много времени, делить одни и те же коридоры, маршруты, часы ожидания. Но самым странным и раздражающим было другое: каждый раз, когда день заканчивался, и она уходила в свою выделенную комнату, а я возвращался в собственную спальню, на меня накатывало какое-то тупое, вязкое чувство одиночества, которое я не мог объяснить и уж тем более принять. Эта девушка появилась в нашей жизни, словно ураган, и перевернула всё с ног на голову, не оставив ни одного привычного ориентира. О том, что происходит между нами, мы никогда не говорили. Ни слова. Мы не обсуждали тот поцелуй, не касались темы того первого раза, когда она питалась мной, а я едва не потерял сознание и, не соображая, просил её остаться рядом. Мы делали вид, что ничего этого не существовало. Совсем. Иногда мне казалось, что она всё-таки хочет поговорить. Я видел это по её нерешительным взглядам, по тому, как она делает шаг ближе, как почти открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но затем снова закрывает его, будто пугаясь собственных мыслей и не находя нужных слов. И каждый раз я убегал. Буквально. Стоило мне заметить, что разговор вот-вот начнётся, я находил любой предлог, чтобы выйти в другую комнату, раствориться, исчезнуть. Я трус. Я это знал. Но ничего не мог с собой сделать. Я никогда в жизни не боялся так сильно, как сейчас, потому что в какой-то момент начал понимать: Ари стала моей слабостью. И именно за это я ненавидел её ещё больше. Последний месяц Ён Хван почти не выходил из своего кабинета. Он пропадал там сутками, перебирая древние тексты, записи, легенды, отчаянно пытаясь найти способ покончить с ногицунэ раз и навсегда. Мы знали, что именно Ари должна стать ключом и что сделать это она сможет с помощью Хонбуля, но никто — и меньше всего она сама — не понимал, как именно эта сила должна быть использована. Тем временем в Сеуле начали пропадать люди. Слишком часто. Гораздо чаще, чем раньше. Тёмные кицунэ, и Им Джувон в частности, больше не скрывались, будто окончательно уверовав в своё превосходство. Они бесчинствовали на улицах города, пожирали человеческие души с жадностью и безнаказанностью, чувствуя приближение чего-то большого и неизбежного. Всё оказалось под угрозой. Члены ордена выходили на охоту по нескольку раз в день, прочёсывали районы, выслеживали следы, но возвращались ни с чем. Ногицунэ каждый раз ускользали, будто издевались над нами, оставляя за собой лишь ощущение собственного бессилия и глухой смех, звенящий где-то на грани восприятия. Это убивало боевой дух охотников медленно, но верно. Я видел, как в их глазах появляется тень отчаяния, как осознание собственной слабости давит сильнее любого врага. Мы все понимали одно: рано или поздно они придут и за нами. И тогда отступать будет уже некуда.

***

— Тревога! Тревога! Я вскочил с кровати, будто ошпаренный кипятком, и сердце тут же вырвалось в дикую, неистовую гонку. Глухая ночь за окном была взорвана этим криком, и в моей сонной голове, затуманенной остатками забытья, оставалась лишь одна секунда — жалкая, короткая секунда на осознание. И я понял. Понял почти сразу, не умом, а всем существом, кожей почувствовав ледяное прикосновение чужеродной тьмы. Ноги сами, помимо воли, вынесли меня из комнаты. Я распахнул дверь, и в лицо ударил хаос. Второй этаж поглотил ад. Воздух гудел от криков, звяканья стали, сдавленных стонов и дикого, животного рычания. Он был густым, пропитанным запахом пыли, дыма и резкой, медной вонью крови. Охотники метались в полумраке, их лица, искаженные смертельной паникой, мелькали, как в дурном сне. Кто-то призывал оружие, сияющие лезвия вырывались из пустоты, кто-то пытался подтащить раненого, крича что-то невнятное, захлебываясь. И тут же, в самом основании дома, грохнул оглушительный взрыв. Гулкий удар, от которого задрожали стены и взметнулись клубы штукатурной пыли. Весь особняк качнуло с таким скрежетом балок и треском дерева, будто гигантская рука пыталась раздавить его в щепки. Я едва устоял, впившись пальцами в дверной косяк, ощущая, как пол уходит из-под ног. — Ари... — прошептал я, и это имя пронзило меня, как раскаленная игла. В груди, прямо под ребрами, засело и заныло мерзкое, холодное чувство — предчувствие беды, чистый, неразбавленный ужас. Не думая больше ни о чем, забыв про осторожность, я рванул к лестнице, почти срываясь со ступеней. И замер на мгновение, спустившись в эпицентр кошмара. Хаос обрел форму и звук. В одной из стен зияла огромная, рваная дыра, сквозь которую лился мутный свет ночи и лезли, клубясь тенями, темные лисы. Их глаза горели лиловыми и алыми точками во тьме. Воздух резали крики — не крики ярости, а крики боли, отчаяния, предсмертные хрипы. Они впивались в уши, словно отточенные кинжалы, кололи мое и так побитое сердце каждый раз, когда раздавались. Мои глаза, широко раскрытые от ужаса, метнулись по залу. В стороне кухни, в облаке летящей посуды и искр от клинков, отчаянно выкручиваясь, сражалась Миран. Каждое ее движение было на грани, каждый удар — попытка выжить. Рядом с дырой в стене, заливая пол кровавыми потеками, стоял Мин Джэ с горсткой охотников. Они держали стену, но из пролома, словно смола из раны, все текли и текли эти твари. Они целы. Это пронеслось в голове короткой спасительной мыслью. И тут же, с верхнего этажа, донесся новый взрыв, заглушивший на секунду все, и чей-то пронзительный, обрывающийся вопль. Боже, пусть они все выживут. Вокруг летела белесая пыль, смешиваясь с дымом. Люстры раскачивались, свет мигал, выхватывая из мрака страшные картины: обломки мебели, темные лужи на паркете, сцепившиеся фигуры. Меня понесло по коридору, в самую его глубь, туда, где была ее комната. Каждый шаг отдавался в висках бешеным стуком. — Ари! АРИ!.. Чёрт!.. Я орал, разрывая глотку, и мой крик тонул в общем гуле битвы. Я кричал так, словно от этого зависела не просто жизнь, а смысл всего. В груди тлело и разгоралось то самое мерзкое чувство, сжимавшее внутренности в ледяной ком. Еще немного — и я потеряю всё. Всё, что имеет значение. Меня бесила, сводила с ума ее тишина. Где она, черт бы ее побрал, где эта бестолковая лиса?! Дыхание стало обжигать легкие, будто я вдыхал не воздух, а раскаленный песок. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Я влетел в ее комнату, рывком распахнув дверь. Пустота. Горькая, леденящая пустота встретила меня. Ее тут не было. Ари, блять, здесь не было! И тогда по телу поползло Оно. Накрыло с головой, как ледяная, вязкая слизь, просочилось под кожу, влилось в кровь. Страх. Настоящий, парализующий страх. Я стоял, тяжело дыша, уставившись широко раскрытыми, ничего не видящими глазами на смятую постель. Звуки битвы — тот адский симфонический оркестр из криков, взрывов и звона металла — отступили, стали приглушенными, как из-под толстой воды. Я слышал только бешеный стук собственного сердца и нарастающий, панический шум в голове. — Ханыль!.. Секунда. Всего одна секунда — и ледяные оковы страха лопнули. Я обернулся так резко, что хрустнула шея. И увидел их. Снова. Ее карамельные глаза, огромные, наполненные до краев чистым, звенящим ужасом. В них читалась паника, растерянность, детский испуг. В реальности прошло мгновение, но мне показалось, что я целую вечность вглядываюсь в их глубину, ловя короткую, болезненную вспышку облегчения. Я ринулся к ней, впился пальцами в ее плечи, встряхнул, чувствуя, как она вся дрожит мелкой дрожью. — Тебя где носило, чёрт возьми?! — рявкнул я, приближая лицо к ее лицу, чтобы она точно расслышала сквозь грохот. Она зажмурилась, ее тонкие брови болезненно сдвинулись. — Ты глухая?! Не слышала, что я зову тебя?! — Ханыль, я... — ее голосок дрогнул, оборвался, и в уголках глаз заблестели предательские слезы. Я не мог смотреть на это страдальческое лицо. Не мог, блять. Меня выворачивало наизнанку от дикого, иррационального желания — просто обхватить ее, прижать к себе так крепко, чтобы никакой ужас не мог достать, уткнуться лицом в ее волосы и забыть... Черт! Я почти рыкнул от бессилия перед этой слабостью. Ненавидел эти чувства. Ненавидел власть, которую она имела надо мной. — Не важно! Пойдем, мне нужно помочь остальным! — Я грубо перебил ее, не дав договорить, не дав себе растрогаться. Схватил за запястье — холодное, хрупкое — и потащил за собой, как вещь. — Слушай внимательно... — я старался кричать четко, отчеканивая слова, чтобы пробиться сквозь ее панику. — Ты спрячешься в подвале и будешь сидеть там, пока я не приду за тобой, ты поняла?! Я обернулся, и она вырвала свою руку, отпрыгнув, как ошпаренная. Нахмурилась. Не поняла. Ни капли. — Ещё чего! Я не собираюсь слушать тебя! Я пойду туда и... Она не успела договорить. Во мне что-то сорвалось, затопив разум красной пеной ярости и страха за нее. Я взревел, не своим голосом, кинулся к ней и прижал к стене, пригвоздив к ней. Ладони с силой шлепнулись по штукатурке по бокам от ее головы, замыкая в клетку из моих рук. — Ты тупая?! Скажи мне, что конкретно в словах "спрячешься и будешь ждать меня" ты не понимаешь?! — я навис над ней, выдыхая горячий воздух ей в лицо, всматриваясь в каждую черточку. Я видел, как внутри нее бушует буря. Она была перепугана до смерти. Но сквозь этот страх, в самой глубине ее глаз, тлел и не желал гаснуть тот самый упрямый огонек вызова. Огонек, который она всегда готова была бросить в лицо всему миру. И мне. — Не буду! — выкрикнула она, и я дернулся, будто от пощечины. — Не буду прятаться, ясно?! Я собираюсь помочь! Мы теряем время здесь, Ханыль, пока обсуждаем то, что не должны! Я уже достаточно сильная, чтобы выйти в бой, хватит прятать меня! Они разрушают ваш дом, пока мы стоим и треплемся тут! Мои глаза бегали по ее лицу — по подрагивающим губам, раздувающимся ноздрям, влажному взгляду. Она была натянута, как струна, готовая лопнуть. Ее слова вихрем носились в моей голове, сталкиваясь с всепоглощающим страхом ее потерять. Я колебался. Не мог, просто физически не мог допустить, чтобы с ней что-то случилось. Она нужна нам. Нужна мне. Но, черт возьми, она была права. Новый, совсем близкий крик — уже не ярости, а агонии — вонзился в наши споры. Я резко повернул голову. В конце коридора темный лис, похожий на сгусток ночи, отбросил охотника темным энергетическим хлыстом. Тело с глухим стуком ударилось о стену и обвисло. Ногицунэ сделал прыжок, когтистая лапа потянулась к беззащитному горлу. — Ладно, — выдохнул я, обрывая мучительные раздумья, поворачиваясь к ней. В голосе звучала тяжелая, вынужденная покорность. — Но от меня ни шагу, понятно? Она кивнула, коротко и решительно. Времени не было совсем. Я рванул вперед, в самую гущу. Рука сама потянулась в пустоту, и в ладони материализовалась знакомая тяжесть катаны. С низким криком я вонзил клинок в спину темного лиса, уже почти добравшегося до охотника. Сталь вошла с противным, влажным хрустом. — Ари, помоги Мин Джэ! — крикнул я через плечо, одной рукой поднимая на ноги оглушенного охотника. Битва поглотила нас с головой. Кошмар продолжался. Они лезли отовсюду, словно сама тьма обрела плоть и когти. Из каждой трещины в стенах, из развороченного взрывом проема, из теней, которые отказывались держать форму, вытекал этот нескончаемый поток искаженных существ. Все пространство вокруг, каждый сантиметр воздуха, казалось, был поглощен, пропитан этой враждебной, живой темнотой, давившей на глаза и сжимавшей горло. Я размахивал клинком с автоматной, выверенной жестокостью, посылая его в шею, в грудь, в пах каждому оскаленному морде, что попадалась на пути. Цель была одна: убить. Уничтожить. Не оставить ни единого из этих уродившихся созданий, чтобы они не смели больше дышать нашим воздухом. Краем затуманенного яростью зрения я ловил движения Ари. Она билась бок о бок с Мин Джэ, и в ее движениях уже не было прежней робости — была яростная, отточенная зверем решимость. Она рычала, низко и страшно, рвала когтями, которые казались длиннее и острее, ту самую тьму, из которой рождались ее противники. И ее морок — он стал плотнее, ощутимее, тяжелая дымка, замедлявшая движения врагов и разъедавшая их силу. Глаза ее горели тем самым насыщенным, ядреным желтым цветом, и мне на долю секунды, в клубах пыли и вспышках энергии, показалось, будто за ее спиной мелькнуло смутное, невесомое очертание — словно тень хвоста. Я нахмурился, с силой вонзая клинок в очередное тело, пытаясь отогнать наваждение. Этого не может быть. Этого просто не может быть. И вдруг что-то в воздухе изменилось, переломилось. Не звук, не свет — само ощущение битвы. Я увидел, как Ари застыла, будто вкопанная, уставившись куда-то в сторону кухни. Мой взгляд, повинуясь инстинкту, рванулся следом, и сердце в груди сжалось ледяной рукой, замерло, пропустив удар, а потом заколотилось с бешеной, панической силой. Миран, вся в крови и пыли, отчаянно отбивавшаяся от кольца ногицунэ, стояла ко всем нам спиной. Она не видела. Не видела, как сзади, из разбитого оконного проема, отделилась тень похитрее и побольше. Как эта тень, бесшумная и быстрая, уже занесла когтистую лапу, готовясь рассечь ей спину от плеча до поясницы одним точным, смертоносным ударом. Крик сорвался с моих губ хриплым, почти беззвучным воплем. Я рванулся вперед, оттолкнувшись ногой от пола, но понимал — не успею. Расстояние было непреодолимой пропастью. И она это знала. В тот самый момент, когда казалось, что все кончено, Ари взвыла. Это был не рык, а какой-то первобытный, разрывающий душу клич. И она понеслась. Не побежала — понеслась, сметая пространство. Она прыгнула, еще в человеческом облике, тонкая и хрупкая на вид, но в прыжке с ней случилось преображение. От нее волной отбросило сгустившуюся вокруг тьму, и она… обернулась. Обернулась в то, чем должна была быть. У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле болезненным, жгучим комом. Я замер, не в силах пошевелиться. Передо мной была лиса. Но не та искаженная пародия, с которой мы сражались. Это было создание из другого мира, из древних легенд. Ее шерсть сияла чистым, жидким золотом, каждая шерстинка будто излучала мягкий внутренний свет. Пушистый, величественный хвост распустился за ее спиной, и на самом его конце алела, как капля крови на снегу, белоснежная, идеальная кисточка. От нее исходила энергия такой кристальной, ослепительной чистоты, что на нее было больно смотреть — больно и прекрасно одновременно. Она буквально купалась в этом сиянии, была его источником. И в этом сиянии, с грацией небожительницы и яростью защитницы, она обрушилась на темного кицунэ. Удар был молниеносным и безжалостным. Казалось, сама святость обернулась ангелом смерти. Золотые клыки впились в шею твари, и та с хрипом рассыпалась в клубящийся пепел. Я сглотнул ком, стоявший в горле, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. И в этот момент она обернулась. Ее глаза, все те же карамельные, но теперь полные нечеловеческой глубины и мощи, встретились с моими. Взгляды скрестились всего на пару секунд — вечность и мгновение одновременно. В них не было ничего знакомого, только древняя, всепонимающая сила и тень того, кого я знал. Потом она снова ринулась в бой, растворившись в хаосе, как луч солнца в грозовой туче. Сказал же, держаться рядом со мной, черт. Я сморгнул, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение, и перевел взгляд на других. Миран стояла в проломе кухни, опираясь на косяк, ее грудь тяжело вздымалась. Она отбилась от оставшихся тварей, и теперь ее черные, как ночь, глаза были прикованы к тому месту, где только что сияла золотом Ари. Я знал ее гордыню, ее стальную, непреклонную суть. Для нее, охотницы, спасение от руки кицунэ должно было быть горше поражения. Но сейчас, сквозь усталость и пот на лице, я уловил в ее взгляде не только шок — там был проблеск. Короткий, скупой, но неоспоримый проблеск чистого, немого восхищения. Она чувствовала это. То же самое, что чувствовал я. Я обернулся к Мин Джэ. Тот стоял, опустив окровавленные чакрамы, и не мог оторвать взгляда от места чуда. Его обычно насмешливое лицо было серьезным, даже благоговейным. Да, мы все это чувствовали. Это было похоже на тепло. Не внешнее, а внутреннее, разлившееся по самым потаенным сосудам, наполнившее холодные от усталости и страха конечности странной, бодрящей силой. В самом сердце этого ада, среди вони смерти и криков, оно казалось невозможным, призрачным — но оно было. Энергия Ари, ее чистота, каким-то непостижимым образом коснулась каждого из нас, прорвалась сквозь тьму, как луч сквозь толщу воды, и дала глоток воздуха, глоток силы. Всем охотникам в этом разрушенном доме. Я на мгновение прикрыл глаза, сосредоточившись на этом новом, странном ощущении внутри. Потом открыл их и посмотрел на свои руки, на сложные узоры меток, оплетающие кожу. Они светились. Не просто обозначали себя легким свечением — они пульсировали мягким, ровным светом, чуть более ярким, чем обычно. Мой взгляд метнулся к Миран и Мин Джэ. Они делали то же самое — рассматривали свои руки, пораженные. У Миран черные, как чернила, узоры на предплечьях теперь отливали глубоким перламутром, в них будто плавали микроскопические звезды, создавая собственный, карманный млечный путь. Мин Джэ молча поворачивал руку, наблюдая, как темное золото его меток льется по коже густым, теплым медом, явно не в силах понять природу этого явления. — Эй, чего застыли?! — рявкнул я, и мой голос, грубый и хриплый, словно вернул нас всех в ад настоящего. Некогда было разбираться в чудесах. — Помогите остальным! Чудо кончилось. Битва продолжалась. Но что-то внутри уже переменилось навсегда.

***

Мин Джэ плеснул последнее ведро грязной, задымленной воды на еще тлеющий, упрямый кусочек пламени, который, казалось, вгрызся в саму древесину пола. С шипением и клубом едкого пара огонек наконец сдался, оставив после себя черную, мокрую рану на обугленном паркете. Он отставил ведро, выпрямился и провел тыльной стороной ладони по лбу, смахивая смесь пота, сажи и усталости. Потом поднял голову, и его взгляд, тяжелый и пустой, медленно пополз по обгоревшей стене, где когда-то висели старые фотографии в рамках. Я же не мог на это смотреть. Стоял чуть поодаль, все еще ощущая в ладони призрачную тяжесть катаны, хотя клинок уже был отозван. Рука непроизвольно сжималась в кулак, ногти впивались в кожу. Дышал я тяжело и прерывисто, будто воздух в этом прокопченном зале был отравлен не только гарью, но и горечью беспомощности. Боль, не физическая, а та, что сидит где-то в самой глубине души, под ребрами, разрослась до невыносимых размеров, сжимая внутренности ледяными тисками. Все было разрушено. Не просто дом — наше пристанище, наша крепость, немой свидетель наших взрослений, побед и поражений, хранитель тысяч воспоминаний, от самых нелепых до самых сокровенных. Теперь это была просто груда обугленных балок, осыпавшейся штукатурки, оплавленного пластика и пепла, который мягким, траурным покрывалом лежал на всем, что еще держало форму. Мы стояли среди этого апокалипсиса и молчали. Глухо, гнетуще. Казалось, даже звук был съеден этой всепоглощающей потерей. Никто не смел произнести ни слова, будто любая фраза, любой звук мог разрушить последние остатки самообладания. Битва закончилась, ногицунэ, отброшенные всплеском чужеродной для них чистоты, отступили в тени, но у нас не было чувства победы. Только горечь поражения, которое пришло уже после последнего удара клинка. Из-за взрывов, из-за дикой энергии, рвавшей пространство, повредилась проводка. Замыкание, и робкая искра, которую никто не видел в хаосе, превратилась в жадное, всепожирающее пламя. Мы были слишком заняты спасением собственных жизней и жизней друг друга, чтобы вовремя заметить этого тихого, беспощадного убийцу. Огонь, словно мстительный дух, прошелся по дому, пожирая все на своем пути. Второй этаж… второго этажа почти не осталось. Там, где были комнаты, смех, споры до хрипоты и тихие разговоры под утро, теперь зияли черные провалы в небо, обрамленные почерневшими, хрупкими ребрами стропил. Моя спальня, мое последнее убежище, моя личная территория — она тоже не уцелела. Сгорела дотла, унеся с собой все, что было мне дорого в бытовом, простом смысле. Я стиснул челюсти до такой силы, что в висках застучало, и костяшками пальцев похрустело. Резко развернулся, не в силах выносить ни секунды больше этот коктейль запахов — едкой, сладковатой гари, привкуса крови на языке, запаха страха и пота, смешанного с тихими, подавленными стонами раненых охотников, которых укладывали на уцелевшие ковры. Я метнулся к выходу, к двери, которая теперь висела на одной петле, прочь от этого пекла утраты. На улице в лицо ударил резкий, предрассветный воздух — холодный, чистый, невероятно свежий после удушья пожарища. Я жадно вдохнул его полной грудью, но он словно обжег легкие, и я закашлялся, чуть не подавившись этим контрастом. Захлопнул дверь, точнее, попытался притворить ее покореженное полотно, отгораживаясь от кошмара внутри, и почти рухнул на ступеньки крыльца. Обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы, чувствуя, как дрожь, мелкая и неконтролируемая, бежит по всему телу. Защитное заклятие, скрывавшее наше убежище от любопытных глаз обывателей, все еще держалось. Снаружи особняк, как и всегда, выглядел как печальный, давно заброшенный призрак былой роскоши — облупившаяся штукатурка, забитые досками окна, атмосфера забытья. Ирония была горькой и абсолютной. Я закрыл глаза, прижав веки так сильно, что перед ними поплыли цветные круги. Но вместо темноты немедленно, с жестокой четкостью, начали всплывать картины только что пережитого ада. Лица. Искаженные болью, яростью, страхом. Пятеро. Мы потеряли пятерых. Их тела, накрытые чем попало, лежали сейчас в самом холодном, наименее поврежденном углу. А если бы не Ари… если бы не ее безумный, ослепительный порыв, ее преображение, ее свет, который не просто ранил, а обратил в бегство саму тьму, потери были бы куда страшнее. Она сражалась отчаянно, не как гостья, не как пленница, а как одна из нас. И этим лишь подлила масла в огонь внутреннего конфликта, полыхавшего во мне. Я услышал, как сзади скрипнула та самая покореженная дверь, и на холодный камень ступеней легла узкая полоска теплого, задымленного света изнутри. Я не обернулся. Не было сил. Тихие, осторожные шаги приблизились, и я почувствовал легкое движение воздуха, а затем — тепло, живое и негромкое, когда Ари опустилась на ступеньку рядом со мной, оставив между нами сантиметры пустого пространства. Она молчала. Замерла, подобрав под себя ноги, обхватив колени руками. И я не говорил ничего. Впервые за все время, что мы знали друг друга, эта тишина между нами не была напряженной, не была наполнена скрытыми угрозами или взаимным недоверием. Она была… понимающей. Тяжелой, как свинец, но общей. Ари не произносила слов соболезнования, не клала на мое плечо утешительную руку, не пыталась найти фразы, которые все равно были бы пустыми. Но я знал — я чувствовал каждой клеткой своего измотанного тела — что она скорбит и сожалеет вместе со мной. Это осознание было странным, почти пугающим в своей простоте: нам не нужны были слова, чтобы понять глубину потери друг друга. Я медленно, с трудом оторвал голову от рук и повернулся к ней. Она сидела, устремив взгляд куда-то вдаль, на восток, где небо начинало светлеть по краю, окрашиваясь в бледные, водянистые тона. В ее глазах, обычно таких ярких и живых, застыла глубокая, взрослая печаль. Казалось, в них отразилось все пепелище, что осталось позади. Мне даже почудилось, будто я физически ощущаю волну ее эмоций — тупую, ноющую боль утраты. Или это все еще были мои собственные чувства, такие же безграничные и невыносимые? Грань стерлась. — Я предложила Ён Хвану поселить охотников у меня дома на некоторое время... — тихо произнесла она, не отводя взгляда от зари. Голос ее был приглушенным, хрипловатым от дыма и усталости, но в нем слышалась непоколебимая решимость. — Спасибо, — пробормотал я, почти неосознанно, все так же всматриваясь в ее профиль. Я сглотнул ком, внезапно вставший в горле, и несколько раз быстро, судорожно моргнул, пытаясь отогнать предательскую влагу, застилавшую взгляд. Она повернула голову ко мне. Не спеша. Ее карамельные глаза, теперь казавшиеся огромными и очень усталыми, устремились на мое лицо. Она молча смотрела, всматривалась так пристально, будто пыталась прочесть что-то написанное невидимыми чернилами прямо на моей коже, за оболочкой усталости и горечи. Я уже собрался спросить ее, грубо и резко, что она там высматривает, как вдруг она медленно подняла руку. Я инстинктивно дернулся назад, но она не остановилась. Ее ладонь, теплая, несмотря на утренний холод, и удивительно мягкая, легла мне на щеку. Прикосновение было настолько осторожным, почти невесомым, что по коже пробежали мурашки. Не знаю, почему я позволил ей это. Почему не отшатнулся, не сбросил эту руку, как делал всегда. Я просто сидел, замерший, не смея пошевелиться, будто любое движение могло разрушить хрупкое стекло этого момента. Она провела большим пальцем по моей скуле, и я почувствовал под его подушечкой что-то влажное и теплое. Слезы?.. Я сам не заметил, как они вырвались наружу. Всего несколько, скупых, соленых капель, но в них было сконцентрировано столько боли, отчаяния и беспомощной ярости, что казалось, они должны были жечь. Она бережно, почти с благоговением, вытерла их, не произнося ни слова. На ее лице не было жалости — этого унизительного чувства, которое я ненавидел. Не было насмешки, которой она могла бы мстить за все мои прежние издевки. Не было и злорадства, хотя, казалось бы, имела на него полное право. Было только это странное, человеческое понимание. Сопереживание. И от этого внутри все сжималось еще больнее. — Ты идиотка, — тихо, почти хриплым шепотом, сорвалось с моих губ. Фраза прозвучала глупо и неуместно, явно не то, что я хотел или должен был сказать в этот момент. Но она даже не удивилась, не моргнула, лишь чуть приподняла бровь, принимая мою привычную грубость как данность. — Ты заботишься обо мне, после того, как я чуть не убил тебя несколько раз. Я говорил это утвердительно, но в голосе звенел немой вопрос, недоумение. Сам не верил в то, что произносил. Как такое возможно? Она убрала руку, и на ее губах дрогнула слабая, печальная усмешка. Она отвела взгляд, уставившись куда-то в землю у наших ног, в потрескавшуюся плитку крыльца. — Ну, ты же не убил, — наконец ответила она, слегка пожимая плечами, как будто речь шла о чем-то будничном, о невыполненном поручении, а не о ее возможной смерти. — Не по своей воле, — почти резко, отрывисто выпалил я, и меня передернуло от этих слов, от их горькой правды. Я не хотел этого говорить, не хотел обнажать эту мерзкую, гноящуюся рану, но они вырвались сами, подстегнутые усталостью, болью и этой невыносимой близостью. — Когда всё закончится, мне все равно придется убить тебя. Если ты сама не умрешь, конечно, — я увидел, как она дрогнула. Ее плечи напряглись, она тихо, почти неслышно вдохнула, но продолжала смотреть вниз, и та слабая, кривая улыбка не сходила с ее губ, словно броня. — Не хочу, чтобы ты испытывала ложную надежду. Я и сам, кажется, дрожал. Внутри было четкое, холодное осознание того, что я совершаю нечто подлое, ударяю в самое беззащитное, когда она и так на пределе. Ей и без моих слов было страшно и паршиво, я был в этом уверен. Но я не мог остановиться. Продолжал ранить ее, будто пытался оттолкнуть, отстроить заново ту стену, которую сегодняшняя ночь и ее поступки начали разрушать. Но правда, которая грызла меня изнутри, была в том, что это единственное, чего я сейчас не хотел. Хотел обратного. Мой взгляд, полный стыда и гнева на себя самого, дико метнулся в сторону, в серые предрассветные кусты, лишь бы не видеть ее лица, не видеть этой тихой покорности в ее позе. Я больше не мог этого выносить. — Нам нужно быстрее покончить с этим, — тихо, дрожащим, но удивительно твердым голосом, сказала Ари, нарушая тягостное молчание, — и… Я была бы рада умереть от твоей руки, а не от лап Им Джувона. Меня передернуло от ее слов, будто от удара током. В ее голосе слышалось не отчаяние, а странное, леденящее душу смирение. Принятие. Она понимала, ясно как день, что какой бы путь мы ни выбрали, каким бы чудом ни обернулись события, ее финал предрешен. Но даже сквозь это знание, сквозь эту обреченность, в ее словах звучала непоколебимая решимость идти до конца. Я поморщился, почувствовав во рту мерзкий привкус собственной беспомощности и той роли палача, которую мне уготовали обстоятельства. Я поднял руку, сжал ее в тугой, дрожащий кулак и прикусил костяшки пальцев, пока боль не прояснила сознание, не отвлекла от хаоса в голове. Мыслей было слишком много, они сталкивались, рождая вихрь из гнева, скорби, нежности и отвращения к самому себе. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в этом холодном утреннем воздухе. А Ари сидела рядом. Слишком близко. Дышала тем же воздухом, делила со мной одно и то же горе. И делала это будто бы я только что не сказал ей, что в конце нашего пути моя рука должна будет оборвать ее жизнь. Это противоречие, эта невыносимая двойственность разрывали меня изнутри на части. Это не просто причиняло боль — это убивало во мне что-то последнее, что еще держалось. Сзади послышался тихий, почти осторожный скрип двери. Звук был настолько неуместно спокойным после всего пережитого, что я вздрогнул. Я резко выровнял спину, словно этим движением мог спрятать всё то, что так нагло и беспощадно разрывало меня изнутри — усталость, злость, страх и глухую, вязкую боль. Ари же даже не пошевелилась. Она так и сидела, опустив взгляд в землю, ссутулившись, будто весь мир навалился ей на плечи разом. По её застывшей позе было ясно — мысли унесли её далеко отсюда, и вряд ли туда, где есть что-то хорошее. Я обернулся. В проёме стояла Миран. Она скрестила руки на груди, опираясь плечом о косяк, и смотрела на нас тяжёлым, уставшим взглядом человека, который видел слишком много за одну ночь. — Ён Хван зовет тебя, — тихо и, возможно, нарочито сухо сказала она. Я отвернулся, медленно выдохнул, будто пытался собрать по кускам рассыпающееся сознание. Ни минуты покоя. Ни секунды тишины, чтобы переварить случившееся. Ни минуты на скорбь, на страх, на мысли о том, что всё могло закончиться иначе. Опираясь ладонями о холодные, испачканные ступени, я поднялся. Колени неприятно заныли, тело напомнило о каждом ударе и каждом падении, но это уже не имело значения. Я бросил последний взгляд на поникшую лисицу — маленькую, сломанную, слишком тихую для той, кем она была ещё совсем недавно. В груди что-то болезненно сжалось. Я развернулся и ушёл, проходя мимо Миран и не говоря ей ни слова в ответ. Она осталась стоять там, не шелохнувшись, провожая меня взглядом. А за моей спиной так и осталась тишина — тяжёлая, гнетущая, полная того, о чём мы ещё не успели сказать ни слова.