Горькая правда

Лес сомкнулся за ними, непроходимая стена из вековых стволов и колючего подлеска. Племя Масок чувствовало себя здесь в безопасности, полностью полагаясь на естественную защиту чащи. Это была их первая и, как они верили, последняя линия обороны. Каэл и его напарник, суровый берсерк по имени Рёрик, двигались как тени. Двух разведчиков Племени Масок они убрали быстро и беззвучно, сняв с тел еще теплые маски и часть доспехов. Теперь, скрытые за личинами врагов, они проникли в самое сердце поселения. Повсюду, от воинов у частокола до женщин у костров, все носили маски. Лишь дети бегали с открытыми лицами, их смех странно контрастировал с общей атмосферой таинственности. Они добрались до отдаленной части лагеря, где стояли просторные, но прочные шатры. Внутри, на разбросанных шкурах, лежали пленники с того нападения. Они не были связаны, но пребывали в странном оцепенении, их взгляды были пустыми, устремленными в никуда. Каэл смотрел сквозь щель на происходящее В шатер вошла Лиана. Ее серебряная маска отсвечивала тусклым блеском в свете единственного факела. Она двигалась между телами, и в ее руках был поднос с несколькими бутылями, каждый с жидкостью разного оттенка. Она аккуратно, с безразличной точностью аптекаря, вливала каждому пленнику свое зелье из определенного сосуда. — Они скоро проснутся, — сказала она своему помощнику, тоже скрытому за маской. — Принеси маски. И тогда произошло то, что заставило Каэла затаить дыхание. Тот самый воин, которого Лиана у водопада определила как «обработчика земли», медленно сел, а затем встал на одно колено перед ней. Его движения были не механическими, а полными глубокого, осознанного почтения. Он склонил голову. Лиана протянула руку и провела пальцами по его подбородку, легкий, почти ласковый жест. И мужчина... улыбнулся. Широко, по-настоящему. В его глазах, ясных и полных жизни, горела лишь она, словно в мире не существовало никого и ничего, кроме этой женщины в серебряной маске. Она протянула ему одну из принесенных масок — простую, деревянную, без украшений. — Теперь это твое. Затем она подозвала слуг. — Покажите ему, где взять одежду, еду и где его новое жилье. И тут в шатер вбежал тот самый мальчик, которого они видели при нападении. С криком «Папа!» он бросился к воину. Тот обхватил сына руками, прижал к груди и, глядя на Лиану, произнес с бездной искренней благодарности в голосе: — Спасибо. Каэл смотрел, не веря своим глазам. Это не был безмозглый раб, лишенный воли. Это был человек, полностью осознающий себя, помнящий своего сына. Но его воля, его преданность, вся его сущность теперь безраздельно принадлежали Лиане и ее племени. Это было не порабощение. Это было обращение. Перековка. Он жестом приказал Рёрику остаться и попытаться выведать что-то у «обращённых» пленников, пока они были одни. Сам же, как тень, устремился вслед за серебряной маской. Он проследил за ней до большого шатра, стоявшего на отшибе, больше похожего на храм. Войдя внутрь, он замер. Воздух здесь был густым и сладковатым, отдававшим дымом странных трав. В центре стоял треугольный алтарь из чёрного камня, а на полках вокруг в беспорядке лежали камни всевозможных цветов: мутно-зелёные, ярко-синие, кроваво-красные. Лиана стояла спиной к нему. Её пальцы прижались к синяку на талии — тому самому, что оставил Каэл в пещере. Она не услышала его шагов, погружённая в свои мысли. — Я просила оставить меня одну, — её голос прозвучал устало, но без раздражения. Она обернулась. И её взгляд, скользнув по его фигуре, задержался на оголённом плече. На чётком, ещё незажившем следе от её укуса. Наступила тишина. Затем её пальцы потянулись к застёжкам её собственной маски. С лёгким щелчком она сняла её, и маска исчезла в воздухе. И он снова увидел её лицо. Рыжие волосы выбились из-под тугой косы, обрамляя высокие скулы и упрямый подбородок. А на её губах играла та самая знакомая, вызывающая ухмылка. — Каэл, — произнесла она его имя, растягивая звуки, — Из племени Берсерков. Не ожидала, что твоё любопытство окажется сильнее инстинкта самосохранения. Или, — её взгляд снова скользнул к укусу на его плече, — что-то другое привело тебя сюда? Он шагнул вперед, его голос прозвучал как низкий раскат грома в тишине храма. — Что ты с ними сделала? — вырвалось у него, и в этих словах было больше, чем просто гнев. Было отвращение, смешанное с леденящим недоумением. Лиана не отступила. Она стояла, скрестив руки, и ее ухмылка не исчезла, а лишь стала острее. — Я дала им новую верность. Их старая воля... оказалась ненужным грузом. Теперь они — часть нашего племени. Добровольно. — Добровольно? — Каэл фыркнул, сжимая кулаки. — Ты лишаешь их воли! Забираешь из семей! Они смотрят на тебя, как... как на богиню, забыв все, что у них было! — Их семьи, — парировала Лиана, и ее голос стал жестче, — вернутся к ним. Когда все ваши воины наденут наши маски. Женщин и детей мы не убиваем. Они сами переходят под нашу защиту. Живут по нашим правилам. — Она сделала короткую паузу, и в ее зеленых глазах вспыхнул холодный огонь. — Без «перековки». Мы предлагаем порядок. Силу. Единство. Твои берсерки знают только хаос и ярость. А мы строим нечто прочное. Она бросила взгляд на алтарь с разноцветными камнями. — Тот воин с сыном... он теперь будет обрабатывать землю не из страха перед голодом или своим вождем, а потому что знает его труд кормит его семью. Его сын будет учиться не только драться, но и читать знаки, понимать язык рун. Разве это хуже? Каэл смотрел на нее, пытаясь найти в ее словах ложь, но находил лишь фанатичную, леденящую уверенность. Она не видела себя тираном. Она видела себя... спасительницей. Создательницей нового, лучшего мира. Его пальцы, сильные и шершавые, сомкнулись на ее запястье с такой силой, что на белой коже тут же проступили алые следы. Он притянул ее ближе, и его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, низкий и яростный: — Я видел, как ты убила одного. А скольких ты убила до этого? Скольких «грубых» и «бесполезных» ты отправила в небытие, чтобы расчистить место для своей «гармонии»? Она не попыталась вырваться. Ее тело напряглось, но взгляд из-под полуопущенных век оставался спокойным. — Каждая перерожденная душа стоит того, — ее слова прозвучали тихо, но каждый слог был отчеканен, — Тот воин выбрал смерть. Он предпочел ярость и боль — гармонии. Его воля была слишком грубой, слишком... бесполезной, чтобы ее можно было перековать. Она могла лишь сломаться. Она дернула рукой, чтобы заставить его почувствовать ее сопротивление. — Я даю шанс обрести покой. Сильным — место в наших рядах. Слабым — сытную и безопасную жизнь в новом порядке. А тем, кто мешает этому... — ее взгляд скользнул мимо него, к треугольному алтарю, где лежали зеленые, синие и красные камни, и в ее зеленых глазах вспыхнуло то самое зловещее, знакомое Каэлу свечение, — ...мы просто не даем мешать. Мы убираем их. Как сорняк. Как камень на дороге. Это не убийство. Это... садовничество. В ее словах не было злобы. Была лишь безжалостная увереность в своем праве вершить суд и перекраивать чужие судьбы. И Каэл понял, что бороться с ней оружием бесполезно. Ее оружие было не в клинках, а в этой чудовищной, всепоглощающей вере в собственную правоту. — В нашем племени нет места конфликтам, каждый знает свое место и добровольно остается — Ее пальцы скользнули к его лицу, к краю маски, украденной у убитого разведчика. Со щелчком она расстегнула застежки и сняла ее, обнажив его лицо — скулы, напряженные от гнева, и голубые глаза, пылающие яростью. — И я вижу твое место, — прошептала она. — Ты можешь сопротивляться. А можешь объединиться. — Или я могу убить тебя, — его голос был хриплым, но твердым, — и покончить с этим. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — Убийство — это ответ берсерка. Примитивный и шумный. Я могу показать тебе то, что вижу я. Я могу научить тебя не просто ломать, а диктовать свою волю. Строить, а не разрушать. — Покажи, — резко скомандовал он, сжимая ее запястья так, что ее пальцы разжались, и маска упала на пол. — Давай, убеди меня, ведьма. И тогда она посмотрела ему в глаза. Не отводя взгляда. Ее зеленые зрачки расширились, поглощая свет, и в них вспыхнуло то самое свечение, что он видел у водопада и на алтаре. Мир вокруг поплыл. Грохот водопада, запах дыма и трав — все исчезло. Он погрузился в транс, в видение, что она ему посылала. Он увидел мир, но не свой. Он увидел воинов, запертых в собственной ярости и крови, вечно сражающихся, вечно умирающих от голода, ран и бессмысленности. А рядом — семьи. Женщин и детей, которые с покорностью принимали волю Племени Масок, без всякого насилия, без «перековки». Они просто... подчинялись. Находили новый дом, новые правила и чувствовали себя в безопасности. Он видел, как перекованные и их семьи оставались и... процветали. Не было резни, не было рабства. Был холодный, бездушный, но прочный порядок. Видение рассеялось так же внезапно, как и появилось. Каэл стоял, тяжело дыша, отшатнувшись от нее. Голова гудела, в висках стучало. Лиана призвала свою серебряную маску и надела ее обратно. Ее голос вновь обрел спокойную обезличенность. — Ты и твой приятель вольны уйти. Если так хочешь, я могу отпустить и ваших пленников. Если они, конечно, захотят уйти. — В ее тоне сквозила уверенность, что никто не захочет. — Я даю вам время подумать. А потом... всяк, оружие держащий, либо примкнет к нам, либо исчезнет, чтобы не мешать. Она повернулась и вышла из храма, оставив его одного с гудящей головой и видением ее утопии.

***

Возвращение в родное стойбище было горьким и молчаливым. В большом шатре вождя, в густом табачном дыму, Каэл и Рёрик выложили перед старейшинами свою добычу. Не трофеи, не оружие, а правду — неудобную, страшную. — Они остаются, — голос Каэла звучал глухо, будто придавленный тяжестью увиденного. — Добровольно. Воин, которого мы знали... он узнал нас. Узнал и... отказался идти. Сказал, что его место теперь там. Рёрик, обычно молчаливый, мрачно кивнул, подкрепляя слова товарища. — Они не куклы. Они не зомби. Они помнят всё. Свои имена, своих детей... но теперь смотрят на это племя как на новых богов. Готовы за них убивать. И защищать. В шатре воцарилась гробовая тишина. Старейшины переглядывались, и в их глазах читалось нечто большее, чем гнев или страх. Это было глубинное, почти физическое отвращение. — Безмозглого раба можно разбудить, — наконец проговорил седобородый Ульф, с силой опираясь на посох. — Его можно пожалеть, или убить, как бешеную собаку. Но воин, который смотрит на тебя ясными глазами, помнит имя твоего сына и при этом вонзает в тебя нож, ибо такова воля его новой госпожи... — он сглотнул, — ...это хуже. Это неестественно, она слуга дьявола. Другая старейшина, женщина с лицом, испещренным шрамами-знаками, медленно провела рукой по лицу. — Они не ломают тело. Они не ломают разум. Они... перекупают душу. И предлагают за нее то, чего мы дать не можем: порядок, сытость, безопасность. Как сражаться с таким? Каэл стоял, глядя в тлеющие угли очага. Он снова видел лицо Лианы без маски — не жестокое, а убежденное. Он чувствовал ожог ее видения, этого мира без конфликтов, построенного на добровольном рабстве. И понимал, что самая страшная битва только начинается.