Скрипка

      Раньше он и не думал, что боль бывает не только физической. А ведь физически было больно чертовски, когда его ногу едва ли не целиком раздробило под обломками разрушающейся от очередного снаряда стены — стены того здания, где находился штаб, в котором он был вынужден служить. Но ему повезло, ведь его сумели вытащить из этой бойни, прозванной «костяной мельницей», незадолго до того, как немецкие войска капитулировали. Ему повезло, что он отделался малой кровью и больше не видел этого кошмара; повезло в том, что, несмотря на его не слишком серьёзное по сравнению с иными бойцами ранение, в тылу его ногу буквально собрали по косточкам — осталась лишь хромота. Ему чрезвычайно повезло, что генерал-полковник — а нынче уже генерал-фельдмаршал — Паулюс, сообщив, что на прежнем месте толку от него будет больше, официально перенаправил его сперва в Берлин с соответствующим приказом, а после…       Ему посчастливилось вернуться туда, где весной птицы заливались трелью в своём ежеутреннем порыве, а лёгкие сводило судорогой от приторного, но такого желанного аромата цветущих каштанов, где даже промозглой осенью светило солнце, лаская медные крыши, серебря витиеватую реку, где лучи блистали обширной зеленью сплетённых в аллеях платанов летом и путались среди острых ветвей и хвои тисов — зимой… И если в Древнем Риме говорили «Vedi Napoli e poi muori», то он, некогда услышавший фразу врага Рейха, советского пропагандиста Эренбурга, «увидеть Париж и умереть», со второй был полностью согласен.       А прежние триумфы теперь ускользали, словно песок сквозь до хруста сжатые пальцы, с каждым днём казались всё более далёкими, становились призрачными, но он уже не размышлял ни о Рейхе, ни о войне — он поднимался по знакомой лестнице одного из домов шестнадцатого округа Парижа. Поднимался, позабыв о трости, точно былые силы вернулись в его тело, а боль окончательно развеялась. Поднимался, чтобы, наконец, сказать то, о чём молчал два с половиной года. О чём так и не осмелился написать в письмах…       И окончательно пожалел, что не сделал ничего из этого раньше.       Экономка Вера, всегда такая суровая, мельком промокнула уголок глаза платочком. Он бы не поверил тому, о чём Вера сообщила, если бы не эта её слеза. И тогда мир окончательно перевернулся. Просторная прихожая, выполненная в стиле ар нуво, поплыла перед глазами, и он рухнул на банкетку, не в силах вынести боль, что вернулась остро и всепоглощающе — не только в ноге, но даже там, на месте старого, уже позабытого перелома ключицы, полученного им в юношестве, когда он упал с лошади. Впрочем, может, не в ключице дело, а в чём-то, зовущемся сердцем, которое застучало так надрывно, что ритм его колюче отдавался под кожей. Должно быть, именно так плачет душа.       Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа встретило его тишиной, нарушаемой лишь трепыханием голубиных крыльев да скрипом деревьев. Он, следуя между надгробиями и крестами, вчитывался в надписи, что сделаны в основном на русском, но понимал каждое имя, каждую эпитафию, будто знал этот язык всю жизнь. Нет, он не знал. Это она нашёптывала ему значения и вела к себе, к изящному надгробию из чёрного мрамора. Она так любила чёрный цвет и изящество… Он пришёл без цветов — лишь с маленьким талисманом, которого некогда обещал вернуть. Получается, возвращает…       Запрокинув голову, он судорожно втянул носом прохладный воздух и закрыл глаза, чтобы не глядеть на нависшее свинцовым покровом небо. Он хотел видеть солнце — хотел разглядеть её там, рядом со Светилом, но не мог. Этот свинец, словно пули, отделили его от неё — навсегда. Тяжело опустившись на гранитную скамейку, он опёрся обеими ладонями о трость и коснулся их лбом.       — Я всё помню, — прошептал он на французском. — Прости, что так задержался…       А он вправду всё помнил. Помнил то утро, когда заселился в довольно большую квартиру на четвёртом этаже дома близ густых садов Трокадеро — из окон открывался вид на верхушку Эйфелевой башни, которая находилась в соседнем округе. Ординарец, помогающий с багажом, на вопрос, отчего в квартире хозяев не обнаружено, просто ответил: «мне доложили, что хозяйка проживает на этом же этаже, штандартенфюрер, однако, не сможет поприветствовать вас по причине плохого самочувствия». Такой ответ вполне устроил, так что он отпустил ординарца, который, сомкнув каблуки, отдал честь и покинул помещение.       Он облачился в униформу — его уже ожидали в правительстве: планировалась встреча с маршалом Петеном, недавно назначенным на пост главы Французского государства. Он предчувствовал, сколь сильно будет завален бесчисленными папками с документацией — даже с той, которую должны были разобрать вчера…       В целом, всё проходило бы гладко, если бы не эти вечные доносы, самые серьёзные из которых шли к нему на перепроверку. Пособники де Голля с его «Свободной Францией», шпионы, двойные агенты, партизаны… Вечная суета выматывала. Он, столь скучающий по пригороду Берлина, спустя неделю был почти рад возвращаться в тихую, красивую, ухоженную квартиру, хозяйку которой так и не встретил. Он не платил ренту, и совесть подсказывала, что стоило бы постучаться к ней, — в соседнюю дверь, — чтобы поблагодарить и извиниться за неудобства, а также сделать комплимент за столь приятные интерьеры. Интерьеры ведь действительно были приятными — смешение неоклассики с чем-то строгим, но, при том, абсолютно французским… И, наверное, взглянуть на неё. Также любопытно, откуда у женщины — о «хозяине» ему было неизвестно — взялось две квартиры в самом элитном округе Парижа. В столь роскошном доме… Пару раз он замирал у её дверей.       Поздними вечерами, когда он уже лежал на широкой кровати, мысленно пытаясь упорядочить план работы на грядущий день, до него доносились звуки виолончели. Он засыпал под них моментально; переносился в прошлое, где были только леса и поля. Там он вновь скакал на своём любимом жеребце — с началом войны на это не было времени… И в его снах размеренный, такой обожаемый перестук копыт из раза в раз превращался сперва в глухое и прерывисто повторяющееся «тук», а затем и в гнетуще-пищащий сигнал азбуки Морзе. Вероятно, с наступлением этих самых перемен в его сознании заканчивался полуночный концерт, и его мозг воспринимал повисшую в доме тишину чем-то… посторонне-неправильным.       По утрам, ровно в полвосьмого, он выходил на балкон с маленькой чашкой чёрного кофе, куда неизменно клал дольку лимона, и сигаретой. Шаги ранних прохожих эхом отражались от мостовой, а он неторопливо вдыхал горьковатый дым, запивал это терпким кофе с кислинкой и глядел на фигурный городской рельеф, на каштаны, высаженные вдоль дороги. И щурился от слепящих лучей. Терпеть невозможно это летнее солнце! Как и назревающую жару…       Он бы не переступал порог балкона вовсе, но на вторые сутки его пребывания в Париже он заприметил молодую женщину в пурпурной шляпе. Она вышагивала по тротуару, и из-под широких полей показывалась то одна рука, сжимающая поводок, что удерживал непонятной для него породы крупную собаку со сверкающей белизной шерстью, то другая — с длинным мундштуком. Мелькал подол платья, повинуясь степенной походке… И так каждый день — неизменная собака, мундштук, зажатый меж облачёнными в перчатку пальцами, да направление прочь от дома, куда его заселили. Только шляпки и платья разные. Он не знал, где эта дама живёт, но устанавливать слежку счёл затеей не то что бы бестактной — неуместной, ибо это не представляло такого уж большого значения. Однако, в любом случае, к его гаданиям по поводу личности владелицы квартиры, — скорее всего, это она играла с наступлением ночи на виолончели, — прибавились ещё и гадания по поводу персоны этой дамы с собакой. Он постоянно одёргивал себя из-за этого: словно заняться ничем иным, кроме как размышлять о подобном, не мог! Занятий была, конечно, целая уйма, но и загадок никаких не осталось — у него и без того был доступ к добыче информации. Пресность предсказуемости надоела. Быть может, поэтому он и пытался положиться на… случайность?       Худенькая женщина всё так же гуляла, хозяйка не высовывала носа, прекрасное звучание виолончели, приглушаясь стенами, доносилось…       — Мсье, — тихий голос вернул его в реальность, и он несколько раз моргнул.       Незнакомка, лицо которой было скрыто чёрной сеткой, приколотой к тёмно-багровой шляпке, возложила несколько роз к могиле. Она замерла и понурила плечи. Шуба скрывала тонкий силуэт и в пасмурности уходящего дня делала эту миниатюрную девушку схожей с вороном.       — Вы были с ней знакомы, мсье? — внезапно она полуобернулась.       — Она ненавидела розы, — щека его скорбно дёрнулась, и он поднялся на ноги. — А вы знали её, мадемуазель?       — Я сомневаюсь, — она поплотнее укуталась в шубу и взглянула на него из-под сеточки. — Как ваше имя?       Он на миг отвернулся, но, вновь заглянув в синие глаза незнакомки, выговорил:       — Людвиг. Людвиг фон Ягов.       Примерно это же он произнёс, впервые увидев хозяйку квартиры. Они столкнулись бок о бок, когда он проходил мимо её дверей — те как раз распахнулись, и этот звук заставил его замереть. Снаружи пекло несносно, и Людвиг не предполагал свидетелей его вольности, когда прямо на лестнице стал расстёгивать китель. Он быстро принялся тот застёгивать, чтобы показаться перед мадам, согласившейся предоставить ему жильё, в надлежащем виде. Он сперва приосанился, но затем, прижав к груди фуражку, учтиво поклонился.       — Людвиг Эммерих Феликс фон Ягов, — представился он и только тогда поднял глаза.       Перед ним стояла старушка с высокой причёской седых, слегка поблескивающих золотом волос. Бледно-розовое платье с мерцающей вышивкой свободно ниспадало с её выпирающих плеч, доставая до самых щиколоток. Он был крайне разочарован… Тотчас осадил себя.       — Феликс? — повторила она, и тонко очерченные губы скупо растянулись в формальной улыбке. — Так зовут одного моего друга. Изысканное имя.       Неловко прочистив горло, он покрутил фуражку. Кто-то гулко поднимался по лестнице — наверное, ординарец.       — Ирен, — продолжила она. — Предпочту без фамилий, если не возражаете. Пока что, по крайней мере.       Ему стало всё равно на фамилию, а потому Людвиг просто повёл плечами и, вежливо поблагодарив за гостеприимство, сослался на дела и откланялся. Хотя кого он ожидал встретить? Фригг во плоти? Неужто ему настолько скучно жить?       Людвиг рухнул на диван и, стащив сапоги, уставился в окна эркера. У него довольно давно не было дамы, да и не особо Людвиг им доверял. К серьёзным отношениям относился ещё более недоверчиво, чем ко всему прочему. Напиться, пусть он этого и не приветствовал, тоже не получится — выходные только через три дня. А потом пришёл к выводу, что существовать в подобной однотонности, в самом деле, стало тоскливо и как-то бессмысленно. Война началась меньше года назад, а Людвиг уже с головой утонул в бумажной волоките.       Париж не привлекал. Вино казалось безвкусным. Строящие глазки француженки — безликими.       И всё же Людвиг продолжал внимать виолончели, этой искажённой камнем, но чудесной мелодике. Каждую ночь. Неужели эта старушка столь изящно музицирует? Или её дочь? Внучка? Или старая мадам Ирен приглашает музыканта? Порой до покалывания в пальцах хотелось взяться за скрипку и на правах победителя ворваться в соседнюю квартиру, а затем без предисловий начать аккомпанировать.       Продолжал он каждым утром следить и за дамой с собакой. Людвиг провожал её взглядом и отправлялся на службу. Скрипка пылилась без дела в чехле.       — Милла, — вновь ворвалась в его воспоминания эта девушка и протянула раскрытую ладонь, которую Людвиг, растерявшись, пожал. — Расскажете мне о ней?       Растерялся он от того, что француженка спокойно жала руку немцу — в это непростое время, когда многие лишь делали вид, что им плевать на то, кто сейчас у руля. Разумеется, он сперва надеялся, что после окончания войны Германия докажет… А ничего, собственно, нынче не докажешь. Людвиг уже имел несчастье наблюдать разверзнувшийся наяву ад. Более того — он участвовал в этом. А мадемуазель Милла, настороженно притихнув, ждала отклика. Неужели не с кем больше поговорить, кроме как с… оккупантом..?       — Зачем вам? — он нахмурился и отпустил маленькую ладонь. — С чего вы взяли, что я её по-настоящему знал?       Солнце на мгновение пробилось сквозь тучи. Зрачки Миллы, исполосованные зеркальным отражением траурной сетки, которую тут же захотелось сорвать и откинуть, сверкнули тоской. Мрамор надгробия мрачно блеснул, и всё, померкнув, совсем выцвело.       Он не мог до конца поверить, что её больше нет…       — Кажется, её никто по-настоящему так и не узнал, — промолвила Милла. — Выпьем немного вина в память о ней?       Поразмыслив, он кивнул. Стемнело. Было одиноко. Этой странной девушке, кажется, тоже…       Однажды он всё-таки напился — в ресторане отеля «Риц», с коллегами, которые будто специально подливали ему, чтобы позлорадствовать. То была зависть, потому как апартаменты, подобные тем, что выделили Людвигу, получили отнюдь не все. Он дипломатично сбежал как раз в тот момент, когда ощутил, что язык начал заплетаться.       Но вот руки полностью ему подчинились, когда Людвиг взялся за скрипку, прислонил её к щеке, бережно обхватил смычок и… дождался, когда за стеной заиграет виолончель. Никогда он не исполнял произведения, предназначенные для трёх инструментов, таким образом: в отсутствие третьего, фортепиано, и с присутствием лишь отголосков виолончели. Но даже так один из опусов Чайковского ласкал его слух, и Людвиг то задерживал дыхание, то дышал часто — по мере развития драматургии композиции. Он неистово, выверенно двигал правой рукой, перебирал струны пальцами левой, вслушивался в игру соседки. Настолько, несмотря на все преграды, чистую, что сам заиграл так, как никогда прежде. Каблуки сапогов стучали о паркет, когда он неосознанно зашагал по гостиной, словно в танце, но он слышал лишь свою игру, её игру, их игру. Испарина появилась на его лбу. Никогда музыка для него не звучала столь… откровенно. Нет, это точно не старушка!       Случился последний надрыв виолончели, и скрипка смягчила его в финале. Людвиг упал на софу, пригладил волосы, достал платок из кармана, промокнул пот. И улыбнулся.       В конечном итоге, он, снедаемый любопытством, сам постучался в двери мадам Ирен. Открыла темноволосая женщина с густой проседью на висках, и черты её лица показались острыми из-за строгости внешнего вида.       — Госпожа сегодня не принимает, — заявила она.       — Впусти его, — раздался хрипловатый голос мадам Ирен.       Обстановка здесь оказалась ещё более богатой, чем в его временном пристанище; превалировали приглушённые цвета, которые, впрочем, не омрачали пространство — светотень зеркал, продолговатые большие окна, сквозь которые Людвиг заприметил Сену, хрусталь и дутое стекло люстр, витиеватые лепнины и картины импрессионистов…       Мадам Ирен, помешивающая чай, восседала в кресле, и солнечные лучи нимбом завивались в её волосах, собранных на макушке, лишая тех седины. Людвиг тряхнул головой, избавляясь от наваждения.       — Садитесь, мсье, — она плавным взмахом кисти указала на соседнее кресло. — Желаете ли чай?       — Благодарю, но не нужно, — вежливо отказался он и, одёрнув китель, опустился на атласную обивку.       — Ваш французский достоин похвалы, — складочки покрыли кожу у её рта.       Людвиг пригляделся… Тонкий профиль со впалыми щеками под выраженными скулами, блёклыми пятнышками на коже, скрытыми под пудрой; выраженные морщины у переносицы и подбородка; пальцы с ухоженными ногтями, но выпирающими синеватыми венами.       — Подскажите, будьте любезны, кто этот полуночный музыкант? — прищурившись, спросил он.       — Кто же ещё, кроме меня? — она коротко рассмеялась, а затем приложила руку к груди, блеснув золотым браслетом. — Ах, я вам мешала спать… Не подразумевала, что тут настолько тонкие стены. Раньше никто не жаловался.       Значит, она, эта старушка, столь искусно владеет виолончелью… Впрочем, присутствия кого-либо, кроме мадам Ирен да служанки, в этой квартире Людвиг не обнаружил.       — Я здесь не для того, чтобы жаловаться, — он приосанился и смахнул невидимую пылинку с серовато-зелёных галифе.       А потом словил взгляд — такого же оттенка, но подёрнутый старческой поволокой.       — Отчего вы тогда отказались от чая и упомянули виолончель? — она вздохнула. — Видите ли, я могу играть только после заката.       — Раз я подыграл вам — значит, всё в порядке, — примирительно проговорил он.       — Пожалуй, — она снова бесшумно помешала серебряной ложечкой.       Почти бесшумно. Слух его обострился — Людвиг уловил колыхание воды, бой часов в соседней комнате, перекличку птиц за окнами… Стало как-то спокойно.       — Почему только после заката? — вопрос сам слетел с его уст.       Промолчав, мадам Ирен отставила блюдце с чашкой на столик и развернулась к нему. Он отметил, насколько ровна её осанка — для таких-то лет. Пауза затянулась; он убедился, что ответа не последует, а потому встал и готов был уйти.       — Потому что однажды солнце зашло на востоке.       Тогда это, безусловно, ни о чём Людвигу не сказало, а посему он, попрощавшись, вернулся к себе. До выезда у него оставалось десять минут, и Людвиг решил покараулить даму с собакой, но она никак не проходила. В конце концов, он опоздал на службу. От серьёзного выговора спасло его лишь то, что опоздали две трети штата — после прошедшего возлияния.       Сфокусировав зрение, Людвиг усилием воли вернулся в реальность. Мадемуазель Милла, притихнув, куталась в шубу и вышагивала по брусчатке. Да и сам он немного продрог, а потому был рад, когда она, наконец, остановилась у кованых дверей. Перехватив трость, Людвиг открыл и впустил Миллу внутрь, а затем помог ей снять шубу и огляделся в поисках метрдотеля. Понапрасну, ведь очутились они вовсе не в ресторане, а в каком-то, по его мнению, кабаке. Под обшарпанными фресками сводов потолка, что перетекали в незамысловатые колонны и под тускло светящимися стеклянными кругами люстр находилось едва ли два десятка людей. В углу одиноко-молчаливо поблёскивало чёрным глянцем фортепиано.       — Не обращайте внимание на весь этот антиквариат, — она сняла шляпку, и уголок её губ приподнялся.       И только тогда Людвиг осознал, что сам, больше по привычке, обращал отстранённое внимание на всё вокруг, кроме её внешности. Ни на кладбище, ни по пути в это необычное место, ни здесь, — не обратил, пока она не заговорила. Что ж, он бы решил, что она очень красива — с этими утончёнными, выразительными чертами лица, но в какой-то момент просто отвёл взгляд. Официант принёс только винную карту, и Милла тут же посоветовала Людвигу несколько сортов.       — Здешнюю еду не рекомендую, — сделав заказ и передав меню официанту, предупредила она. — Тут хорошо только вино.       — И мы не будем закусывать?       — Наверное, нам принесут багет с оливками и маслом, — она глянула на что-то за его спиной. — Так и есть. Вас это устроит?       — Без разницы, — он переплёл пальцы и начал разглядывать поцарапанную, но чистую столешницу.       Вино действительно оказалось самым вкусным из всех, что он дегустировал, и мадемуазель Милла, должно быть, заметила это.       — Везут контрабандой с юга, — она как ни в чём не бывало отсалютовала ему бокалом. — Но, думаю, ваши соратники прекрасно об этом осведомлены. Однако пусть это заведение останется тайной. Не хотелось бы в память о ней пить дурное вино.       — Вы правы, — грустная улыбка невольно скользнула по его губам. — Ей бы это не понравилось.       Мадам Ирен пригласила его на ужин спустя неделю после того самого диалога, в котором они не проронили ни слова — за них говорила музыка, пускай Людвиг и не понимал, о чём именно шла между ними речь, а ещё больше — почему он это делает. Накануне в их квартирах звучал Бетховен, а утром к Людвигу постучалась та служанка… Он нежданно для самого себя согласился.       Вернувшись со службы, переодеться он не успел — по правде, не слишком стремился — и, заинтригованный, что же от него хочет мадам Ирен, постучал в дверь. Она ждала за столом, смотрела в окно на догорающее солнце и покручивала бокал с красным вином. Хрустальные блики разноцветным сиянием ложились на сухое запястье, посверкивали драгоценными камнями колец. Он поздоровался и, дождавшись её кивка, сел. Ужин проходил в тишине, и Людвиг совершенно растерялся. К чему, собственно, накрыта сия трапеза? Всё, разумеется, было вкусно, но французские вина всегда казались ему кисловатыми. Когда подали десерт — он, наклонившись чуть вперёд, нетерпеливо отложил салфетку.       — Зачем всё это?       — Что конкретно? — три волнообразные морщинки образовались на её лбу, когда приподнялась и без того выгнутая бровь.       — Это, — он обвёл стол ладонью и откинулся на спинку стула. — Если вам надо было попросить о чём-то или о ком-то — так бы и сказали. Не стоило тратить на меня…       — С чего вы взяли, будто мне что-то от вас нужно, мсье? — голос её был тих, с какой-то небольшой скрипучестью, но Людвиг не мог не отметить, что поставлен он всё-таки идеально. — Я лишь хотела по-нормальному взглянуть на своего квартиранта.       — И что вы видите? — смешок сотряс его грудь.       — Офицера, — она поднесла к губам бокал и оглядела его так пристально, что холодок пробежал по спине. — Вы соблюдаете протокол, очень дисциплинированы и педантичны, хотя это вас и утомляет. Нóсите свою форму, как броню. Этим вы пытаетесь напомнить более себе, а не остальным, кто вы такой.       — Кто я такой? — он нахмурился.       — Полагаю, вы из браденбургских дворян. Курфюрсты, короли… — она вновь сделала маленький глоток и промокнула губы салфеткой. — Наверняка это ваш родственник являлся статс-секретарём по иностранным делам. Готлиб фон Ягов, если не ошибаюсь. Дóлжнo соответствовать, не так ли?       Он был шокирован подобной прямотой, но внутренне подобрался. Не хотел признавать, что мадам Ирен попала в цель. Взволновала и эта параллель с деятельностью Готлиба фон Ягова, который ратовал за свержение царизма Российской Империи и деление ту на квазигосударства, за превращение Польши в марионетку, за аннексию Литвы и Курляндии. Но Людвиг, окончив Боннский университет, не полез в дипломатию — он остался юристом, мечтал открыть собственную контору, но вступил в партию, и тогда его обширные знания пригодились на ином поприще. Не то чтобы Людвиг жаловался — он стремился делать всё на благо Германии. Признаться, это у него успешно получалось. Но и мадам сказала правду: всё до чёртиков утомляло. До сего момента…       — Я не желала вас задеть, — прервала его размышления мадам Ирен, и Людвиг покачал головой, как бы обозначая, что он не в обиде. — Ну а что насчёт меня? Что вы видите?       Он всматривался в её облик, анализируя то, что уже успел отметить: манеру жестикуляции и мимику, предпочтения в интерьерах и в одежде. Что ж, кроме того, что она из знати или буржуа, всё остальное было скрыто… А ведь она, в свою очередь, прочитала его, словно незамысловатую повесть!       — Вы чудесно играете на виолончели, — проговорил он.       — И всё? — она потянулась, шёлковый рукав её платья тягуче отобразил приглушённо-оранжевый свет настенных бра, и подлила ему вина.       Своё замешательство он скрыл за стенками бокала.       — Это могло бы порадовать, хотя я давненько не строю из себя нечто загадочное, — она недолго помолчала. — Знаете, менять маски, или, на ваш лад, униформу, забавно до поры до времени. Представлять себя кем-то другим, воображать себя лучшим, чем есть на самом деле… Но со временем это становится необходимым, а потому удручает. Сейчас я бы ни на что не променяла свою задушенную на корню открытость и настоящую суть. Что ж, в конце концов, в каждом из нас от настоящего остаётся ничтожно мало. Если вообще остаётся…       Часы монотонно, почти гнетуще тикали за стеной. Доносилось гулкое эхо шагов экономки.       — Временами, — мадам Ирен прикрыла дрогнувшие веки, — мне легче думать, что настоящих нас не было в этой вселенной дольше, чем на миг.       — Вы считаете, что смысл жизни в том, — он на пару секунд замялся, — чтобы найти себя настоящего?       — Каждому — своё, мсье фон Ягов. Возможно, коли бы мы искренне стремились к настоящему — не было бы разочарований и вины.       — Но это всё-таки невозможно, — возразил он и принялся перебирать кружевную салфетку, лежащую на скатерти.       — Невозможно, — согласилась мадам Ирен и вдруг склонила голову вбок. — Как вам вино?       — Мне нравится, — признался он.       Вино действительно показалось слаще. Последний луч солнца догорел за крышами домов, и тюль занавесок плавно надулся от сквозняка.       Уже ночью он вновь аккомпанировал виолончели. И пока его рука управляла смычком — он принял решение: завтра же он увидит даму с собакой! Лицом к лицу.       Утром следующего дня он решительно вышагивал у крыльца и курил в ожидании своей цели. Он слабо представлял, что именно ей скажет, но невольно воображал, как она поднимет голову и с удивлением воззрится на него, и в глубине больших, отчего-то по-морскому голубых глазах, застынет вопрос: «кто вы?».       Они с мадемуазель Миллой уже изрядно выпили — по графину на каждого. Ему с утра на службу, а ей… он был без понятия, куда ей нужно, но она, внимая каждому его слову, вроде как не торопилась.       — Я всего лишь человек, — Людвиг обхватил графин и подлил вина Милле. — Никогда во мне не видели человека. Наследника, многообещающего студента, служителя Рейха… Нет-нет! Она никогда не видела во мне офицера. Как-то раз она произнесла… Боже! Я слышу это столь отчётливо!       — Произнесла… — мадемуазель Милла сложила пальцы домиком и вздёрнула тёмную бровь.       — Взаправду я разглядела вас, — процитировал он. — Внешне вы холодны, но, несмотря ни на что, в душе вашей играет…       — Скрипка, — закончила за него Милла.       — Верно, — он щёлкнул пальцами и, приуныв, опрокинул в себя бокал.       Голова немного закружилась — то ли от воспоминаний, то ли от вина. Впрочем, мадемуазель была абсолютно трезва…       — И как же вы с ней к этому пришли?       Дама с белоснежной собакой в тот день так и не появилась. Однажды он даже попытался подгадать маршрут её прогулок, и каблуки его сапог нетерпеливо гремели по брусчатке вдоль улицы, но… нет. Она словно чувствовала, что с ней хотят увидеться — и избегала этого. А на службе он всё больше и больше утопал в бумагах — добровольно, чтобы не поддаться соблазну подключить местные подразделения… Просыпаясь, он вновь запрещал себе издавать приказ, чтобы те выведали всё об этой особе. Она была неуловима, как неуловима сущность мадам Ирен, о которой он — тут уже из своего рода уважения — не запросил информацию… Мимолётное видение развеивалось с лёгким, водянисто-свежим ветерком, дующим с Сены.       А мадам Ирен приглашала его на ужин — по крайней мере, через день.       — Во скольких странах вы побывали, мсье фон Ягов? — как-то раз спросила она.       — Очень в немногих. А вы?       — Очень во многих.       — Это однозначно расширяет кругозор, мадам.       — Не для всех, — она усмехнулась. — Я до ужаса ленива, и только две вещи заставили меня путешествовать.       — Какие? — он глотнул кофе и окунул вилку во взбитые сливки, наткнулся ею на безе.       — Беда и любовь, — пояснила она. — Куда только не убежишь от беды и куда только не прибежишь ради любви. И всё ведь заканчивается одинаково.       Безе таяло на его языке, и Людвиг, заинтересовавшись, приподнял подбородок.       — Чем же?       — Заканчивается? — она покосилась на него. — О, крахом, пожалуй. Любовь и беда взаимосвязаны. Во всех их проявлениях. Вы разве не наблюдали подобную тенденцию, мсье?       Его озарило. А ведь наблюдал! Ещё как! Застаревший рубец вновь закровоточил несправедливостью и… виной.       — Я был помолвлен, — пробормотал Людвиг.       — Так-так, — мадам Ирен отложила ложечку на блюдце. — Вот это уже стоит того, чтобы я выслушала. Ну же.       — Та фройляйн… Она… — он прочистил горло. — Я знал её с детства. Мне представлялось, что мы неразлучны, что сама судьба благоволила нам. И она благоволила. До поры до времени. Невеста променяла меня на другого… и другое.       Жмурясь, он замахнулся кулаком над столом, но не ударил — плавно опустил. Вновь эта пожилая женщина задевала за живое!       — Такое бывает, — успокаивающе промолвила Ирен. — Не стоит упиваться своими обидами.       — Я не упиваюсь. Не обидами, — Людвиг резко встал из-за стола, скрипнув ножками стула о паркет. — Простите, но мне лучше уйти.       Обогнув стол, он направился прочь, но на миг замер в дверях. Позднее Людвиг, приняв ванну, полулежал в кровати и размышлял. Любовь всегда обращается бедой... Иисус страдал во имя любви, но чем это из раза в раз оборачивалось? Не просто религиозными конфликтам, а самыми настоящими кровавыми войнами. Войнами, зачастую не имеющими отношения к конфессиям. Тьма саваном покрыла спальню, когда он ненароком воскресил в памяти все те ужасы, что сотрясали мир на его веку. Перед ним восстало даже то, что он, будучи ребёнком, не понимал… Тем не менее, Людвиг, если и не узрел всё собственнолично, но изучил, впитал, а потому — точно бы пережил на себе…       Самым страшным кошмаром для него стало мгновение, когда он, сам того не ведая, подписал смертный приговор той, чьи уста целовал бессчётное количество раз. Тем вечером его ладонь, сжимающая ручку, не дрогнула — дрожала она после…       Вечером последующего же дня Людвиг проверял отчёты и, в неверии перечитав одну строку несколько раз, сию секунду узрел себя там, где его в минувшее утро не было — на площади перед ратушей небольшого польского городка. Наблюдал за тем, чего никогда не делал, но отчётливо видел, как его собственная рука, согнувшись в локте, дала волю свисту пуль. Как эти самые уста замерли на полуслове. Навсегда.       Иллюзия была столь правдоподобной, что в ушах фантомным, но режущим эхом застыли выстрелы, и только недоговорённое, несуществующее «пожалуйста», обращённое к нему, отпечаталось в сознании.       В ту полночь скрипка лежала без дела.