Виолончель

      Музыка спасала его в той преисподней — там, где он неволей оказался и чудом выжил. Она звучала в его сознании, пока Людвиг подрагивающими пальцами выводил каждую букву, пока запечатывал очередной конверт, будучи не уверенным полностью, что послания дойдут до адресата.       Тем не менее, он неизменно подписывал свои письма лишь одним именем: «Феликс». И надежда, что однажды он вновь услышит это непривычное обращение, придавало сил жить. Как и воспоминания о неизведанных местах, в которых Людвиг побывал в своём воображении. Следуя за ней.       Он катался на коньках в Москве и на санях в Санкт-Петербурге. Они вместе прогуливались по Лондону, отмечали наступление нового тысяча восемьсот девяносто пятого года под перезвон гигантских часов Биг-Бена; он скакал на лошади по просторным полям близ Эдинбурга, разглядывал руины древних замков, вековые камни которых блестели весенним солнцем. Он побывал во Флоренции, на Понте-Веккьо — на этом удивительном мосту с выстроенными прямо на нём домами; богатой историей и чудесным видом на розовато-багровый летний закат, отражающийся в ряби реки Арно… В Венеции, где вместе с ней слушал итальянские песни, исполняемые весёлым гондольером, во время путешествия по каналам; дышал пряным воздухом Барселоны и оценивал постройку необычного храма, именуемого Саграда Фамилия, который больше напоминал собой башенки из мокрого песка — такие, какие она бездумно выстраивала на побережье Калифорнии, столь тёплом даже осенью. В последний раз она, — они! — пропуская песок сквозь пальцы, строили такие башенки в тот самый день, когда на Америку обрушилась Великая депрессия.       Ему стало любопытно, какой мадам Ирен была в молодости, но ни в гостиной, ни в столовой, где они проводили время, не нашлось ни одной фотографии — только картины и изящные вышивки. Слушая очередной её рассказ, Людвиг прищурил глаза, и на мгновение ему причудилось, будто перед ним сидит совсем юная особа. Он гадал по поводу её внешности — как она выглядела тридцать, сорок лет назад? А ведь Людвиг даже не знал её возраста, но ей уже явно под шестьдесят. Временами, прикрывая глаза, он воображал, словно в соседнем кресле сидит молоденькая, почему-то темноволосая девушка, но иллюзия развеивалась, стоило лёгкой скрипучести, свойственной пожилым людям, проскользнуть в её интонации.       Так прошло почти полгода с момента его прибытия в Париж, дни состояли из того, что с утра он выходил на балкон, но всё меньше наблюдал за дамой с собакой, затем ехал на службу, и всё было бы монотонно, если бы не эти вечерние беседы. Однажды он пригласил мадам Ирен на прогулку, чтобы она показала ему Париж, ведь этот город остался одним из немногих, где он, ведомый её воспоминаниями, так и не побывал, но она отказалась.       Возможно, ей было тяжело ходить, а, быть может, она не желала, чтобы её заметили с немцем, ведь за пределами её квартиры даже в гражданском он — оккупант в глазах большинства парижан, и глупо было бы считать, что это не так. Тогда Париж он так и не посмотрел — его больше увлекали истории мадам Ирен, чем перспектива в одиночестве шататься по Монмартру, по площади Бастилии, паркам или садам… чему бы то ни было, на что он так и не удосужился по-хорошему взглянуть. Отчего-то хотелось увидеть Париж прошлых лет. Париж мадам Ирен.       Он шёл вдоль авеню Фош — или, как было принято руководством, Бош — к окутанной утренним туманом Триумфальной Арке. Невзирая на то, что после всего Людвиг был рад вернуться к бумажной волоките, конец февраля изнурял. Нога нещадно ныла, должно быть, из-за погоды — трость тяжело постукивала по мостовой. И зачем только он решил прогуляться… Пахло влажным камнем и почему-то серостью. Солнце пыталось вырваться из-за тяжелых облаков, и порой одинокий луч разрезал густую пелену, но спустя несколько секунд оказывался ею же задушенным.       Присев на лавку, морщась от боли, Людвиг вытянул ногу. Было промозгло. Снег, выпавший на следующий день после его возвращения в этот город и неожиданно пролежавший неделю, полностью растаял. Откинувшись на спинку, Людвиг устремил взор вверх, на витиеватые ветки вязов, а затем поглядел вбок. В глубине аллеи показался женский силуэт в широкополой шляпе, и он моргнул, словно пытаясь отогнать это видение. А силуэт как бы плыл над брусчаткой, приближался, и Людвиг выхватывал всё больше знакомых черт. Déjà vu рассеялось.       — Что с вашей ногой? — мадемуазель Милла присела рядом.       — Неудачно упал с лестницы, — проговорил Людвиг и машинально потёр колено.       И ведь он не солгал — придавило его как раз в тот момент, когда он бежал по лестнице вниз, в подвал. Благо, упав, он сумел отползти от гремящих камней и не стал хромым на обе ноги.       — Но это пройдёт? — спросила она.       — Кто знает, — он повёл плечами. — Наверное, ничего окончательно не проходит.       Молчание пропитало воздух, но шумов прибавилось: автомобили проезжали по авеню, прохожих становилось больше.       — Эти две недели я много размышляла о вашем рассказе, — произнесла она. — Но это же не всё?       — Нет, не всё, — тихо отозвался он.       — Просветите?       Людвиг сидел у камина, и отсветы языков пламени посверкивали в хрустальном бокале с виски. Рождество он отпраздновал в Германии, в кругу семьи, а наступление тысяча девятьсот сорок первого года — в одиночестве. Он привык к одиночеству, но по приезде в родной город ощутил его особенно остро. Наедине с собой же, как ни парадоксально, стало не так тоскливо. Хотелось послушать виолончель, а ещё больше увидеть исполнение мадам Ирен — он счёл неуместным упрашивать её об этом.       Не дав себе времени на сомнения, он позвонил ей. Трубку подняла экономка, и до него донеслось приглушённое звучание… виолончели.       — Алло? — видимо, в который раз повторила она. — Что ж такое…       — Это Людвиг. Погодите, не вешайте трубку! — едва не воскликнул он. — Дайте послушать…       Даже сквозь расстояние и помехи телефонной связи мелодия улавливалась им чистейшими нотами, словно восстановленными фантазией. Он, сомкнув веки, полулежал в кресле, а пальцы отбивали ритм вслед за композицией. Музыка прекратила; через полминуты тишина и шорохи в проводе заменились голосом Ирен.       — Мсье фон Ягов?       — Мадам Ирен, — он резко выпрямился и вновь оказался в своей гостиной. — Я позвонил, чтобы поздравить вас с Новым годом.       — Как неожиданно, — прозвучала добродушная усмешка. — Но спасибо. И вас с Новым годом, мсье. Когда вы собираетесь в Париж?       — Через пару месяцев, смею предположить… — он вздохнул.       Время пролетело незаметно, и мартовский Париж встретил Людвига ярким солнцем. Когда он вернулся в ту самую квартиру — тотчас вышел на балкон покурить, чтобы не смущать дымом мадам Ирен. Дама с собакой вновь проходила, и внезапно он захотел окликнуть её, но не стал. В любом случае, за столько месяцев он ни разу не встретил её, хотя по походке мог бы узнать где угодно, — так зачем нагло кликать то, чего не желает давать судьба? Он обхватил кованые перила — чуть тёплый металл показался ему обжигающим.       Хотелось поговорить с мадам Ирен, так что Людвиг, не переодевая униформу, а только скрыв запах табака одеколоном, сразу направился к ней. Дверь открыла служанка и попросила подождать в гостиной — мадам Ирен не было дома, но вскоре она должна вернуться. Людвиг поблагодарил за предложенный чай, решив, что лучше дождаться хозяйки квартиры и уж с ней таковой распить.       Он достал из кармана ручку, чтобы, крутя её меж пальцами, хоть чем-то себя занять. На коже остались чернила — Людвиг чертыхнулся, завернул её в платок и убрал обратно. Попросил экономку показать ему ванную комнату; чернила поддались воде не сразу. Закрывая за собой дверь, он увидел, что в конце коридора приоткрыта другая — за ней угадывались очертания стола, над которым висел портрет. Людвиг, не поборов любопытства, приблизился, чуть толкнул немного скрипнувшую дверь — с портрета на него синими глазами взирала темноволосая девочка лет восьми. Она сидела на банкетке, положив одну руку на крышку рояля, а в другой, на подоле белого воздушного платья, держала багровую розу.       Неужели это мадам Ирен в детстве? Людвиг отдавал себе отчёт в том, что поступает неправильно и неэтично, но всё же прокрался в кабинет и оглядел рабочий стол: хрустальная пепельница, печать для письма, ванночка для сжигания бумаги, несколько карандашей да ручек. Стояла также и фотография в серебряной ажурной рамке. Облачённый во фрак высокий мужчина с ухоженными тёмными усами. Муж? Умопомрачительно захотелось взглянуть ещё хоть на что-то — Людвиг всегда становился чрезмерно азартным, особенно, когда информация сама собой текла в руки.       Ощущая себя полнейшим негодяем, Людвиг тихонько отодвинул ящик стола и не прогадал — там хранились всякие вскрытые письма, записки и… фотографии. Некоторые из них, с тем же мужчиной, были разорваны пополам, но Людвиг не придал этому значения: его взгляд упал на фотокарточки, где запечатлена статная, безумно красивая дама — в профиль, в анфас, в полный рост и вблизи. Лёгкая горбинка изящного тонкого носа, гордый разлёт бровей, высокие, точеные скулы и чётко очерченные губы, светлые, словно светящиеся волосы. И годы на обратной стороне: с тысяча восемьсот девяносто третьего по тысяча девятьсот двадцать пятый. Надо же, она, оказывается, вопреки всем его домыслам, была блондинкой…       Истории Ирен пронеслись перед Людвигом столь ярко, как никогда — теперь он мог видеть её там, рядом с собой, видеть отчётливо. Он, прикрыв глаза, вновь мысленно перенёсся в одно из тех мест, куда она отвела его — на сей раз он оказался в золотисто-алом зале Венской оперы, где она впервые внимала «Кармен» Жоржа Бизе, то и дело поднося платок к уголкам глаз, чтобы никто не заметил её слёз. Её профиль жемчужно переливался в огнях сцены… Людвиг уже протянул руку, чтобы накрыть ею тонкое запястье, будто это всё происходило взаправду, как кругом завертелось, сливаясь в водоворот, и реальность вернулась вместе с чуть ли не сбившей его с ног, не пойми откуда появившейся… белой собакой.       Он быстро отложил фотографию на столешницу и задвинул ящик, а затем спешно направился к двери, но в проёме уже замерла мадам Ирен, приложившая руку к сердцу. На ней было лиловое платье и синяя шляпка. Догадка заставила его замереть, и он вновь посмотрел на белую собаку, которая улеглась в углу и безудержно виляла лохматым хвостом. Это та самая собака, с которой гуляла та самая дама… Мадам Ирен молча обогнула его и, вытащив из клатча мундштук с портсигаром, положила те к пепельнице.       — Вы соизволите объясниться? — она опустилась в кресло и нахмурилась, когда заметила собственную фотографию, которая тотчас была убрана в ящик. — Что вы о себе мнили, когда беспардонно рылись в моих вещах?       Она стянула длинные перчатки и небрежно отбросила их на стол. Людвиг не нашёлся, чем себя оправдать, и теперь стоял перед ней в своей иссиня-чёрной форме, которая нынче перестала выполнять функцию брони. В зеленовато-серых глазах Ирен плескался холодный гнев и… разочарование. Людвиг на миг горько зажмурился.       — Простите меня, — выговорил он. — Дверь была приоткрыта, я увидел портрет… Мне стало любопытно…       Мадам Ирен пробормотала что-то на незнакомом языке, а затем процедила уже на французском:       — Быть может, положение и позволяет вам безнаказанно врываться в чужие дома, но вы не смеете тревожить чужое прошлое без разрешения. По-хорошему, не влезать бы и в чужие жизни, но война есть война.       — На что вы намекаете? — он напрягся.       — Я не намекаю, я говорю прямо: вы считаете, что вам море по колено, — уже спокойно промолвила она. — И забываете, что не море это никакое, а болото. Gehen Sie weg, Herr von Jagow.       Она подчеркнула свой приказ, выразившись на немецком, и Людвиг удивился:       — Вы знаете немецкий?       — Я знаю много языков и могу попросить вас уйти на каждом из них.       Пёс коротко заскулил. Людвиг вознамерился покинуть кабинет, но печально усмехнулся и полуобернулся к ней.       — А я ведь наблюдал за вами с балкона. Почти каждое утро. И даже вообразить не мог, что эта дама с собакой — вы.       И ушёл. На следующий день он передал через Веру букет роз для мадам Ирен с прикрепленной извинительной запиской, но получил его обратно; на листочке, под его острым почерком появилась каллиграфически-выведенная приписка — «терпеть не могу розы и извинения». После этого замолкла и ежевечерняя виолончель. Ту записку он сохранил.       — Вот так я с ней и познакомился. Во второй раз.       Милла, перебирая рукав пальто, сидела рядом, явно канувшая в раздумья. Что-то скорбное отображалось на её бледном личике, и Людвиг подался вперёд.       — Я чем-то огорчил вас?       — Нет, нисколько. Просто это так странно… В особенности, тот портрет в её кабинете.       — А что с ним не так? — уточнил Людвиг.       — Я часто бывала в той квартире, но никогда — в кабинете, — большие глаза в обрамлении густых ресниц устремились в его лицо. — На том портрете не она.       — Кто же?       — Неважно… уже неважно, — Милла потёрла тонкую переносицу. — Мне нужно идти, мсье. Спасибо вам. До свидания.       Взяв сумочку, она встала и готова была ускользнуть от него, как он перехватил её ладонь — кожа их перчаток, соприкоснувшись, чуть скрипнула. Немыслимо, но Людвигу не хотелось, чтобы эта встреча стала их последней. Несмотря на холодную внешность, в этой Милле присутствовало что-то тёплое. Ему так не хватало тепла.       — Мы ещё встретимся, мадемуазель?       Ничего не ответив, она лишь пожала плечами, и Людвиг выпустил её ладонь.       После того случая он старался не показываться перед мадам Ирен в кителе и галифе. Она простила ему его сумасбродство и вольность лишь в мае, когда каштаны своими остроконечными цветками сладковато-пряно пронизывали Париж. Буйство белого и розового на тёмно-зелёном фоне нескончаемым калейдоскопом проносилось мимо, когда он ехал на службу. Уже вечером, подходя к крыльцу дома, он встретил экономку Веру, держащую корзину фруктов и коробку пирожных из кондитерской неподалёку. Он тотчас вызвался помочь всё это донести.       — У мадам гости? — поинтересовался он, когда они поднимались по лестнице.       — У мадам день рождения.       На мгновение он даже замер. В голове возник план. Через пару часов он, одетый во фрак и сжимающий скрипку, собирался с духом, чтобы постучаться к ней. Одёрнул себя. В любом случае, если она его прогонит — ничего не случится. Мадам Ирен не прогнала.       Людвиг играл для неё до полуночи, лишь иногда прерываясь, чтобы глотнуть игристого вина и съесть эклер. Плечи и шея затекали, мышцы побаливали от напряжения, но Людвиг не мог позволить себе сфальшивить. Мадам Ирен слушала его внимательно, и порой на её устах появлялась улыбка — такая девичья, словно её душа, вырываясь наружу, возвращала этой пожилой женщине обличие юной пташки, какой она когда-то была.       — Это чудесно, — она подняла фужер. — На сегодня, пожалуй, достаточно. Отдохните уже, наконец, Феликс.       — «Феликс»? — изумлённо переспросил он, бережно откладывая скрипку на старинную консоль.       — «Людвиг» на данный момент слишком музыкально для меня. Сегодня с нас обоих музыки, право слово, хватит.       Подлив им игристого и поправив фрак, он сел в кресло.       — Вы говорили, что вашего друга зовут Феликсом.       — Да, говорила.       — Это он был вашей любовью?       — О нет, — она закашлялась. — Прошу прощения, мсье. Тот Феликс — всего-то мой дальний кузен. Но, признаюсь, вы чем-то напоминаете мне одного человека. Того, которого я упустила дважды.       — Я помню, вы говорили об этом… Но как это — дважды? — он сделал глоток. — Осадите меня, если лезу не в своё дело…       — Всё в порядке. В юности я была столь легкомысленной, — тихо рассмеялась мадам Ирен, но он не мог не уловить тоску, пропитавшую этот смех. — Я только и думала, что о балах, приёмах да о всяких гуляниях. Путешествия я не любила, но мне приходилось в этом участвовать.       — Но вы в таких красках описываете всё. Не верится, что вам не нравилось. Невозможно с такой живостью рассуждать о чём-то, что не цепляет.       — В некотором роде нравилось, не отрицаю. Но сейчас я даже несколько жалею, что соглашалась на это. До поры до времени, разумеется. После того, как я была вынуждена покинуть дом — путешествия это всё, что могло связать меня с ним.       По сей день Людвиг не знал, откуда она родом, пускай и думал, что она парижанка. Спрашивать об этом было бы так же бестактно, как лазать по ящику её стола… Он решил перевести тему.       — А собака? Я раньше не замечал его присутствия в доме.       — Потому что Граф живёт в моём кабинете, — пояснила Ирен. — Он вправду очень тихий.       — Что за порода?       — Даже не спрашивайте, — она, усмехаясь, плавно махнула кистью. — Помесь русской борзой то ли с колли, то ли с лабрадором. Наверное, с первым, учитывая длину его шерсти и вытянутую морду. В самом деле, я не стремилась заводить собаку, но Граф прямо-таки меня покорил. А вы, значит, наблюдали за нашими прогулками?       — Видимо, Граф и меня покорил.       Скорее всего, она поняла, что дело было вовсе не в собаке. И ночью, когда он уже лежал в кровати, впервые за долгое время в соседней квартире заиграла виолончель…

***

      Лето было в самом разгаре, в кабинете стало душно, и во время обеденного перерыва он вышел на улицу, чтобы глотнуть хоть немного свежего ветерка, долетающего с Сены. На улице было ещё хуже. Есть и курить не хотелось. Он обошёл здание и прижался спиной к прохладному камню. Раскидистые платаны перешептывались между собой. Людвиг перехватил китель в другую руку и устремил взор на зенитное солнце, проглядывающее сквозь густую листву.       — О, мсье, — донёсся до него тихий голос. — Добрый день.       Прекратив подпирать собой стену, он поглядел на явившуюся точно бы из-под земли Миллу. Она сняла тёмные очки и улыбнулась — острые кончики губ, растянувшись, сделали её скулы ещё выразительнее. Очнувшись от какого-то морока, он поздоровался.       — От кого прячетесь? — спросила она.       — Да… ото всех, — он тоже дёрнул уголком рта. — А вы решили устроить променад — в такую-то жару?       — Если бы не привезённый кофе — я бы ни за что не сунулась в это пекло, — Милла усмехнулась. — И то, не факт, что я его получу. Это будет печально…       — Любите кофе… — протянул он и, призадумавшись, сверился с часами.       До окончания перерыва было больше получаса, но правильно ли приглашать её в свой кабинет на чашку кофе? Впрочем, стоило ему предложить, она не стала возражать. Уж у них-то этот напиток был всегда… Надо бы потом прислать мадемуазель Милле упаковку хорошего сорта.       Её веки блаженно трепетали, когда она делала очередной глоток. Людвиг всё-таки закурил.       — У вас не найдётся дольки лимона? — поинтересовалась она.       — Вы только что разрушили мою веру в собственную исключительность, — он нажал на кнопку под столом, вызывая секретаршу. — Я тоже добавляю в кофе лимон.       — Надо же! — её глаза сверкнули океанической синевой. — Я ещё не встречала единомышленников в этой сфере.       Попросив у секретарши лимон, он вновь посмотрел на мадемуазель Миллу. Снова появилось это странное ощущение, словно они хорошо знакомы. Он откинулся на спинку кресла и, помогая себе руками, закинул ногу на ногу.       — Чем вы занимаетесь, мадемуазель?       — В основном, ничем, — хмыкнула она и, чуть помолчав, добавила: — Рисую дизайны платьев для всяческих модных домов.       — Это не «ничем». Разумеется, мода сейчас не для всех.       — Вы правы. Людей заботят иные вещи… — Милла замялась.       И в этом права она. Людвиг старался не напоминать себе о ситуации на восточном фронте, но статистика была плачевной — перелом уже случился. И случился отнюдь не в пользу Германии.       Но до этого у него был и собственный «перелом». Июнь сорок первого подходил к концу, между Германией и Советским Союзом разразился конфликт, и утром двадцать второго числа Людвиг понял, что будет вынужден отклонить предложение мадам Ирен поужинать. В общем-то, такого предложения и не поступило. Как и на следующий день, как и через неделю. Он заволновался и решил наведаться к ней самолично. Мысль о том, что его худшие предположения подтвердятся, Людвиг упорно гнал от себя. Она открыла — сама; на лице Ирен застыло беспристрастное выражение, делая её похожей на восковую фигуру. Диалог на сей раз не завязывался никак — она молча пригубливала кроваво-красное вино и впервые на его памяти сутулилась, а оттого казалась старше, чем обычно.       — Когда же это всё закончится… — устало и чуть слышно выдохнула она.       — О чём вы, мадам? — он обеспокоенно взглянул на неё.       — Я не знаток в политике, но верно ли, что теперь две мощные державы, совсем недавно вступившие в союз, воюют? Неужели слово сейчас столь обесценилось? А тут и подписывали документы, — она хрипло набрала воздуха. — Что написано пером — не вырубишь топором.       — Говорят, если бы Германия не пошла первой — через год на нас бы пошли красные, — осторожно произнёс Людвиг.       — Говорят… говорят… Всегда что-то говорят. Не сосчитать все те войны, которые произошли в мире за все те шестьдесят пять лет, минувших с тех пор, как я поселилась на этой планете.       — Вам шестьдесят пять?! — не сдержавшись, ошарашено вопросил он.       — Выгляжу старше? — хмыкнула Ирен.       — Нет! Я думал, вам и шестидесяти нет! — это было правдой, но Людвиг почувствовал неловкость и провёл по лицу. — Простите мне мою бестактность.       — О, так вы размышляли о моём возрасте, мсье. Значит, не такая я уж и старуха. Что ж, это звучит жизнеутверждающе. Ну а вам, полагаю, около тридцати трёх?       — В конце декабря исполнится тридцать шесть.       — Видите, как молодо мы с вами выглядим, Феликс. Вы же не против, что я вас так называю? — он жестом дал понять, что не против. — Хорошо. Какое всё-таки утончённое имя… Хотя Людвиг тоже. Как Бетховен, но я не хочу тешить подобными сравнениями ваше самолюбие. Чтобы вы не просто достигли его уровня, а стали выше.       — Вряд ли я смогу одержать первенство в этой гонке, мадам Ирен, — смешок вырвался из его груди.       — Жизнь весьма непредсказуема, — она снова заметно приуныла.       — Масштабная война идёт почти два года, — настороженно отозвался он. — И переживать по поводу всех… Целой жизни на это не хватит.       — Вы совсем не понимаете, — она поглядела в окно, на небо в персиково-фиолетовую полоску, а затем, отставив бокал, налила себе чай.       — Что ж, если это продвижение на восток продиктовано защитой Германии, — продолжил он, — то я полностью поддерживаю его.       — Продиктовано ли? — она устало потёрла переносицу. — Впрочем, неважно.       — Вы ни словом не обмолвились об иных странах, — он нахмурился. — С чего бы так волноваться по поводу Советов?       — Потому что я убеждена, — её глаза, утратив свежесть зелени, стали сурово-стальными, — если русский народ в большинстве своём чего-то захочет — он этого добьётся.       — Как и германский народ, — парировал Людвиг. — Да и большей части населения не так плохо живётся при «оккупантах».       — Почему тогда немецкое управление шантажирует тех, кто лишился возможности вернуться в родные пенаты, которые уже разрушены? — она поджала губы. — Моему другу недавно заблокировали счета, стоило ему принять нейтральную позицию.       — Он из Союза?       — Чепуха, — почти что отмахнулась она. — Он из Российской Империи. Его вознамерились искусить восстановлением его имения и высокой должностью после окончания войны.       Людвига передёрнуло. И как он не сообразил? Речь шла о Феликсе Юсупове, одном из князей, который в тысяча девятьсот девятнадцатом бежал от революции в Париж. Его досье побывало на столе Людвига, но лично он ничего не подписывал. И нынче мадам Ирен обвиняет его, Людвига, в том, что он безжалостно отнёсся к её другу? Увольте.       — Лучше бы он согласился, — заявил Людвиг. — Полагаю, эти самые искушения оказались бы не искушениями вовсе.       — Нет, — она покачала головой. — Ваши коллеги уже нарушили множество договоров и, как я предугадываю, их лжи не будет конца. Я говорю опасные для себя вещи, мсье фон Ягов…       — То есть, вы, мадам, заявили, что мало смыслите в политике, но теперь вознамерились судить? — вскипев, перебил Людвиг. — Чего вы добиваетесь? Вашего друга я не спасу, а если он начнёт вести подрывную деятельность в пользу врагов Рейха — буду вынужден подписать указ о расстреле.       — Да отчего же вам везде мерещатся враги? — недоуменно ахнула мадам Ирен. — Нейтральная позиция — есть нейтральная позиция. Он по делу заявил, что Родина и советская власть — не одно и то же. Он всего-навсего хочет спокойно жить.       — Рано или поздно придётся выбирать, — отчеканил Людвиг. — И спокойно жить в военное время не удастся никому.       — И мне, мсье фон Ягов? — в тоне её зазвучал лёд.       Поднявшись с кресла и заведя руки за спину, Людвиг приблизился к зеркалу над камином. Он вглядывался в своё отражение и видел перед собой не офицера, а мужчину с русыми волосами и изящно-суровыми чертами лица — легонько вздувающимися крыльями тонкого носа с неощутимой горбинкой, с подрагивающими в очередной нахмуренности тёмными бровями и опущенным в нежданной неуверенности гладковыбритым подбородком с ямочкой. Всё выглядело обыденно — только собственные серые глаза показались ему безумными. Он сморгнул это безумие и перевёл взор на отражение мадам Ирен. Она так же сидела в кресле, и её плечо подрагивало. Она помешивала наверняка остывший чай — ложка билась о фарфоровые стенки. Ирен ведь действительно пережила столько войн… чем бы эта ни завершилась — Людвиг сделает всё, чтобы она никогда не почувствовала на языке привкус пепла.       — Многим худо, — проговорил он. — Но вам я гарантирую: у вас всё будет хорошо при любом раскладе, мадам Ирен.       — Ирина, — пошептала она. — Так меня зовут. Я из русской эмиграции, мсье.       Развернувшийся, он не поверил своим ушам, но пазл тотчас сложился. Ладно ещё тот самый князь Феликс, — сколь много Феликсов видел мир? — но всё остальное… Так много зацепок указывало на то, что она из Российской Империи, а он попросту не замечал очевидного! Людвиг было засомневался в своих интеллектуальных способностях, но она успокоила:       — Я предпочитаю не вспоминать, пускай это и тяжело. И другим не напоминаю, что намного легче. Так или иначе, всё осталось в далёком прошлом…       На негнущихся ногах он вернулся в кресло и сжал хрустальную ножку бокала — настолько захотелось тронуть её ладонь, покоящуюся на лакированном подлокотнике. Он смотрел на неё пристально, выжидающе и буквально умолял взглядом посвятить его в те страшные моменты её прошлого. Знать это стало ему необходимым.       И Людвиг отправился за ней в Санкт-Петербург, точнее, уже в Петроград. На дворе стоял тысяча девятьсот семнадцатый год, на улицах творились беспорядки, отовсюду звучали лозунги, летали агитационные листовки, но многие верили, что всё утихнет, даже несмотря на то, что Николай II уже отрёкся от престола. Людвиг сидел рядом с Ирен на заднем сиденье автомобиля и так же, как она, прощаясь, смотрел на Зимний Дворец, пестрящий колоннами, но будто жалобно поблескивающий окнами; на золотой шпиль Главного адмиралтейства, штопающий плывущие низко тучи. На расстелившийся под шинами автомобиля Невский проспект; на кажущийся совсем серым дом компании «Зингер» с зелёным полу-стеклянным куполом, венчаемым глобусом; на укротителей лошадей Аничкова моста. Они высадились у светлого здания Николаевского вокзала, и пошёл дождь: столица плакала. На прекрасном, уже совершенно женском лице Ирен не отображались эмоции — только скорбная складка залегла меж бровей. Дождь усиливался. Брусчатка площади отзеркаливала окружающие здания, искажая их всплесками от крупных, тяжёлых капель. Ирен дала волю слезам только в поезде. Людвиг сидел с ней в купе и гладил её подрагивающую ладонь. Впрочем, когда в купе появился высокий мужчина с ухоженными тёмно-каштановыми усами и такого же цвета зачёсанными назад волосами — от её слёз не осталось и следа. Этот мужчина крепко обнял её и шептал что-то о том, что буря минует, что всё у них будет хорошо…       Именно его Людвиг видел на тех фотографиях, некоторые из которых были порваны. Кто находился рядом с этим человеком — неизвестно.       — Это ваш муж? — спросил он.       Мадам Ирен заправила за ухо выбившийся из причёски седой локон.       — Нет. Мы любили друг друга с юности, он трижды делал мне предложение, а я всё отказывала… Для меня вся жизнь была чем-то вроде шутки. Я полагала, что никуда он от меня не денется — даже если я выйду замуж. Я кутила, кокетничала с мужчинами из самого высшего света, и достойной для себя партией считала, как минимум, кого-то из Великих князей. Впрочем, я сама из княжеского рода. Он же был графом, — она немного помолчала. — Однажды ему надоело меня ждать, и он женился. Я вышла замуж в отместку. За князя. Спустя десять лет совместных мучений, на протяжении которых мы встречали друг друга на приёмах, и каждый из нас был не в силах заговорить… я объяснилась с ним. У него тогда уже было двое детей… Никто из нас не развёлся, — это было бы нонсенсом, — но на протяжении пяти лет мы были любовниками. Когда Империя начала рушиться — он сразу отправил свою жену и детей в Прованс, а этот шторм решил переждать со мной в Крыму…       Теперь Людвиг видел нависшие перед ними где-то поросшие лесом склоны гор, бескрайный лазурный морской простор, обрамлённый песочными побережьями и белокаменными утёсами; видел небольшой особняк, где Ирен и её возлюбленный обрели свою идиллию на фоне подступающего смертоносного ужаса. Он гулял вместе с ними по залитым фиолетовыми всполохами лаванды полям, ездил к старым крепостям, собирал вишню с витиеватых ветвей, воровал кислый виноград у виноделов. Никогда в жизни Людвиг не видел, чтобы два человека любили друг друга настолько сильно. Это было то чистое чувство, которое описывалось в романах и воспевалось поэтами. Нечто совершенно неземное. Ирен вновь затихла, и он вернулся в парижскую квартиру.       — Революция набирала обороты, — её голос, сорвавшись, перешёл на хрип. — Беспорядки кровавыми реками захлестнули осколки Империи. Иллюзия, что всё минует, становилась всё более призрачной с каждым днём. Он решил сделать нам другие документы, чтобы сбежать во Францию новыми людьми и пожениться…       — А с вашим мужем что? — аккуратно поинтересовался Людвиг.       — В последний раз мы встретились за месяц до моего отъезда из столицы. Он был вхож в дела государственные и пытался помочь императору задушить это безумие… Очевидно, не вышло. Потом он встал на сторону Белого движения… Говорят, его расстреляли красные. Я думаю, так оно и было, — она на миг зажмурилась, и паутинка благородных морщинок потускневшими лучиками легла вокруг её глаз. — Мне очень жаль, что я с ним не попрощалась так, как следовало бы. Он был добрым человеком. По-своему любил меня, пускай знал, что моё сердце навсегда отдано другому. Я не считаю, что я предавала его, когда проводила время с графом, по крайней мере, я этого от него не скрывала, и он сохранил нашу тайну, за что я ему безмерно благодарна. Но свой уезд с предупреждением в виде коротенького письма я себе не прощу никогда.       Сердце Людвига пропустило удар, когда он оказался на пристани и вместе с Ирен прощался с её возлюбленным. Тот обещал, что заберёт вот-вот готовые документы и, как только это произойдёт, приплывёт первым же пароходом. Она не отпускала его, признавалась в любви под гул труб, под многоголосый гомон, и он вторил ей, осыпал поцелуями её лицо. Их силуэты, слитые в объятиях на фоне нескончаемой, охваченной суетой толпы, будто бы светились каким-то потусторонним свечением. Людвиг вместе с ней не покидал каюту во время всего плавания.       — Я уплыла в самом начале девятнадцатого года, — донёсся до него голос Ирен. — А он не приплыл. Немногим позже Гражданская война полыхнула с новой силой. Советские войска, как оказалось, уже были на подходе к Крыму. Чтобы меня не волновать, он скрыл этот факт, а я и не читала газет…       — Именно поэтому документы и делали так долго…       — Должно быть. В любом случае, на причалах была паника и борьба за каждую койку. Это я уже прочла в газетах, — она склонила голову. — Два года я сторожила его у речных пристаней и вокзалов. Но он так и не появился. Я не знала, какие имена нам дали в новых документах, а потому не могла с ним связаться — человека с его настоящей фамилией в Париже не было. Мы потеряли друг друга в этом огромном мире. И я начала путешествовать: искать его по всем закоулкам Америки и Европы. Поезда, корабли и отели на долгие двенадцать лет стали моими пристанищами. Сюда я возвращалась раз в полгода… Так мы друг друга и не нашли.       И не нашли бы — она это понимала. Возлюбленный сам бы отыскал её, наверняка ведь знал адреса. Людвиг предположил, что и его могли убить, но озвучивать это, разумеется, не стал. Он словил и аналогичную мысль Ирен — та была так осязаема, что он уяснил: все эти путешествия стали вечным побегом от горя. Путешествия — побег от беды. А любовь, как Ирен и сказала, зачастую кончается бедой.       От мадам Ирен веяло душистым парфюмом и столь всепоглощающей грустью, что ему самому стало тоскливо. Он решил поговорить о чём-то другом.       — Откуда же у вас столько средств?       — Многое удалось взять с собой. Я удачно вложила деньги и начала сдавать семейную недвижимость, разбросанную по Франции и Италии. Я даже не знаю и трети тех, кто платит мне ренту — все дела я поручила своей домоправительнице, которая покинула Россию вместе со мной. С нами, конечно же, поехала моя горничная, которую вы знаете как экономку Веру, — она развела руками. — Я — всего лишь рантье. Почти ничего, кроме ошибок, я в этой жизни не сделала.       — Вы неправы, — протестующе заявил он. — Вы — чудесный человек, и я уверен, что вы выучились на этих ошибках. И не только на своих. Кто мы без ошибок?       — Да, на ошибках учатся, Феликс. И частенько именно на своих, потому как сколько чужих ошибок мы бы ни замечали — всё равно поддаёмся соблазну попробовать в расчёте на то, что невзгоды нас минуют.       — Это замкнутый круг… — пробормотал он. — Но, мадам, у вас чистая душа. Вы и плохого ничего не сделали.       — Пожалуй, это меня и утешает, — горестная усмешка скользнула по её губам, а плечи её вновь выпрямились в безупречной осанке. — Я очень благодарна вам за то, что вы меня выслушали. Мне стало намного легче. Вы тоже прекрасный человек, Феликс.       Нет, он не был прекрасным человеком. Он уже замарал себя, и ему стало стыдно как никогда. На его руках была кровь, точнее — на кончиках всех тех ручек, коими он ставил собственную подпись в расстрельных списках. Говорить об этом он не стал. Однажды он уже увидел разочарование в её глазах.       Милла вытирала слёзы тыльной стороной запястья, и Людвиг, спохватившись, протянул ей платок. Кофе остыл. Сердце сжалось. Самому бы не разрыдаться при этой мадемуазель.       — Ну-ну, не плачьте, — он потянулся через стол.       Маленькая ладошка шелковисто коснулась его ладони, и на миг он сжал пальцы. Надо бы отвлечь её.       — Так, значит, вы художник.       — Вряд ли. Ни художником, ни писателем, ни музыкантом я так и не стала.       — Вы же так молоды, мадемуазель. У вас вся жизнь впереди.       — Вы тоже молоды для того, чтобы выражаться подобным образом, — она шмыгнула носом и тихонько рассмеялась, тоже сжав его ладонь.       И он действительно почувствовал себя молодым. Обеденный перерыв давно закончился, к нему в кабинет стучались, но он отсылал всех прочь, внимая мелодичному щебету Миллы об искусстве. Повествовала она обо всём с таким вдохновенным придыханием, что он заслушался. Пожалуй, стоит посетить какую-нибудь галерею или музей. Она согласилась.