Глава 0 О том, как из одиночества родился мир

АЭТЕРНУМ

Хроника, записанная тем, у кого нет имени

ПРОЛОГ

О том, как из одиночества родился мир

Я расскажу тебе о начале.

Не потому, что помню его — в начале не было никого, кто мог бы помнить, даже меня. Но я собирал его по крупицам: по трещинам в камне, что до сих пор хранят форму первого вздоха; по солёному вкусу морей, которые когда-то были слезами; по тому, как дрожит свет на рассвете — будто ему всё ещё больно рождаться. Мир помнит себя сам. А я лишь тот, кто научился слушать.

Слушай и ты.

В начале была не тьма. Тьма — это уже что-то, у неё есть край и имя. В начале было Одно.

Он не имел лица, ибо некому было на него смотреть. Не имел голоса, ибо некому было слушать. Он был всем и оттого — ничем: бесконечность, свёрнутая сама в себя, свет без тени, полнота без края. И в этой полноте жило единственное, чему нельзя было родиться из пустоты, а можно лишь из избытка.

Тоска.

Странно, не правда ли? Тот, кто был всем, тосковал. Но подумай: что есть свет, если нет глаз, чтобы его увидеть? Что есть любовь, если некого любить? Он был совершенен — и потому невыносимо одинок. Совершенство не терпит зрителей, но и не выносит их отсутствия.

И тогда Он совершил первое деяние во всей вечности. Деяние, которое повторится потом ещё дважды — на заре мира и на его закате, — но об этом после. Всему свой черёд.

Он отдал часть себя.

Не сотворил из ничего — ничего и не было, кроме Него. Он отломил от собственной сути, как ломают хлеб, и то, что отломил, стало не-Им. Стало другим. И впервые за всю бесконечность возникла граница — тонкая, как волос, дрожащая линия между «Я» и «ты». А там, где есть граница, рождается пространство. Там, где есть пространство, — начинается время.

Так открыл Он глаза, которых прежде не имел, — и увидел рану на месте отломленного. Из раны сочился свет. И этот свет Он назвал первым словом, что было произнесено в мироздании, — назвал именем, которое станет и Его собственным:

Аврелиан.

Золотой. Сияющий. Тот, кто светит, отдавая себя по капле.

Одной раны мало, чтобы стать миром. И Аврелиан продолжил.

Он не творил легко. Каждое творение отнимало у Него, и Он знал это с самого начала — знал, что мир будет соткан из Его убыли, что чем прекраснее станет Аэтернум, тем меньше останется Его самого. Он мог остановиться. Мог сберечь себя, остаться совершенным и одиноким в своей нетронутой полноте.

Он выбрал иначе.

(Запомни этот выбор, слушающий. Всё, что случится дальше — все войны, все предательства, все жертвы, — будет лишь эхом того первого решения: отдать вместо того, чтобы удержать. Найдётся однажды тот, кто выберет наоборот. Но и о нём — после.)

Из первой раны, из сияющей плоти Своей, Он породил Соляриса — старшего сына, огонь и гордость. Мальчик вышел из отцовской груди уже с короной света на челе, и корона эта была ему не венцом, а сутью: он не носил пламя — он им был. Аврелиан взглянул на первенца и улыбнулся впервые; но в улыбке уже дрожала тревога, ибо всякий огонь стремится гореть ярче, чем следует, и Солярис горел так, что отец отступил на шаг.

Потом пришла Люнара.

Её Он создал не из груди, а из тени, что отбросил первенец, — ибо где есть свет, там неизбежно рождается и то, что мягче света. Она вышла тихой, с глазами цвета остывающего серебра, и первым, что она сделала, — заплакала. Не от горя; она ещё не знала горя. Она плакала оттого, что уже предчувствовала его — всё сразу, всю печаль, что миру предстояло вместить. Её слёзы упали в пустоту под ногами Аврелиана и не исчезли. Они собрались, они множились, они хлынули — и стали первыми морями Аэтернума.

Так узнал я тайну, которую храню бережнее прочих: вода этого мира солона потому, что мир начался с плача. И когда сегодня, тысячи лет спустя, у берегов встаёт шторм, — это всё ещё она, Люнара, тоскует о том, чего ещё не потеряла.

Дальше Он творил щедрее, будто, начав отдавать, уже не мог остановиться — так пробитая плотина не держит воду.

Из почвы, что напиталась Его силой и стала плодородной, поднялась Террафлора — Земля и Плодородие, добрая и щедрая, с ладонями, из которых прорастали сады. Но Аврелиан, любящий её, знал: у той, что даёт жизнь, гнев страшнее всех, ибо кормящая рука, сжавшись в кулак, дробит горы. Так и вышло после. Но не будем забегать.

Из выпавшего зуба — да, слушающий, из зуба, ибо боги той поры были ещё грубы и телесны, они творили из себя, как творит ремесленник из того, что под рукой, — родилась Флорафауна, госпожа всего живого, что дышит и бегает. Её прикосновение будило жизнь в мёртвой глине. Она уйдёт однажды взращивать свой Божественный Сад — тот самый, о котором ты ещё услышишь, — и вложит в него частицу себя, сделав его бьющимся сердцем мира. И там, в этом Саду, много позже упокоится некто, чьё имя перевернёт всё. Но я снова спешу. Прости меня — у того, кто видит и начало, и конец разом, тяжело с последовательностью.

Из мизинца — самого малого — вышел Форджус, бог ремесла. Он не был силён, как братья, и знал это, и не роптал. Он был терпелив. А терпение, слушающий, есть сила, что переживает всякую иную: пламя гаснет, гнев стихает, но рука мастера всё бьёт и бьёт по наковальне, пока из бесформенного не родится совершенное.

А потом Аврелиан отсёк от Себя кисть руки — и из неё, из сжатой в вечном ударе ладони, восстал Марциал. Бог войны. Он родился уже занёсшим кулак, уже ищущим, во что ударить, — и первое, что он увидел, открыв глаза, была Люнара. Так родилась любовь, которой суждено было стать самой длинной раной этого мира. Но об этой ране — своя глава, и я не оскверню её спешкой.

Были и другие. Амара, что придёт позже — рождённая, как говорили, чтобы унять ярость войны; нежная, светлая, с голосом, унимающим бурю. Сапиенс — холодный разум и тёплые руки, ищущий истину в каждой травинке и каждом законе. Их черёд наступит в свой час, и я расскажу, откуда они пришли, когда придёт нужда.

И был ещё один.

Я произнесу его имя тихо — так тихо, как оно и вошло в мир: без грома, без света, без раны, что кровоточила бы сиянием. Ибо он появился не как дар и не как жертва. Он появился… между. В зазоре. В той тонкой трещине между «Я» и «ты», которую Аврелиан открыл самым первым деянием, — там, где граница, там, где сомнение, там, где впервые стало возможным, чтобы одно притворилось другим.

Он был меньше братьев. Слабее. Незаметнее. Аврелиан любил и его — Отец любил всех, это была Его благость и Его слабость, — но, признаюсь тебе честно, слушающий: даже я, видевший всё, долго не замечал этого сына. Он умел быть незаметным. Это было первое, чему он научился. И, как ты узнаешь, последнее, что он забудет.

Не проси меня пока называть его. Всему свой черёд. Скажу лишь, что был он бог тонкого искусства — искусства делать так, чтобы вещи казались не тем, чем были. И что улыбался он чаще прочих. И что за той улыбкой я так и не сумел ничего разглядеть — а ведь я, поверь, умею смотреть.

Запомни это. Позже ты поймёшь, отчего у меня holodeet внутри, когда я вспоминаю ту первую, ничего не значащую улыбку.

Так, дитя за дитям, рана за раной, слеза за слезой, Аврелиан истратил Себя — и стал Аэтернумом.

Мир, сотканный из божественной плоти и слёз. Мир, где горы — это Его кости, реки — Его вены, а свет над ними — Его дыхание, всё ещё тёплое. Мир, обречённый на вечное становление, ибо создан был не из холодного замысла, а из тёплой, живой убыли того, кто предпочёл разделить Себя, чем остаться цельным и одиноким.

Он воссел на трон из света за искристой пеленой облаков — уже не бесконечность, а лишь Отец: усталый, любящий, отдавший так много, что впервые в вечности почувствовал у Себя дно. И глядя вниз, на детей своих и на мир, что был плотью от плоти Его, Он произнёс второе слово мироздания — тише первого, но тяжелее его:

— Живите. Я дал вам свободу. Теперь идите и найдите путь сами.

Он не знал ещё, чем обернётся эта свобода. Не знал, что один из детей превратит её в оружие. Не знал, что придёт день, когда Ему придётся отдать последнее — уже не часть, а всё, — чтобы мир, рождённый из Его щедрости, не погиб от чужой жадности.

Но я — знаю. Я видел и тот день. Я стоял над ним, у меня сжималось сердце, которое, быть может, у меня есть, а быть может, и нет, — и я обещал себе, что запишу всё. От первой слезы Люнары до последней звезды, зажжённой во тьме в память о любви.

Вот я и записываю.

Слушай же, дитя мира. История только начинается.

И начинается она, как всё в Аэтернуме, — с любви и с раны, которые здесь всегда приходят вместе.