ЧАСТЬ 1 раны богов. Глава 1 О локоне в шлеме и о том, как любовь стала первой войной

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Раны богов

ГЛАВА I

О локоне в шлеме и о том, как любовь стала первой войной

Есть раны, что заживают. Есть раны, что убивают. А есть такие, что не делают ни того ни другого, — они просто остаются, век за веком, и ты живёшь с ними, как живут с чужим именем, вырезанным на сердце. О такой ране я и расскажу тебе сейчас. Она старше королевств. Старше людей. Старше самой скорби, ибо, сказать по правде, именно она скорбь и породила.

Но начну я не с неё. Начну с тихого утра в Золотом Чертоге — потому что всякая большая беда начинается с чего-то до обидного малого.

За искристой пеленой, там, где облака стелются, как расплавленное серебро, стоит обиталище Отца. Время там течёт иначе: то каплей за каплей, то целыми веками разом. Аврелиан сидел на троне из света и, как повелось у Него в последние эпохи, смотрел вниз.

Он делал это всё чаще. Отец, отдавший Себя миру, теперь глядел на этот мир так, как смотрит старый мастер на давно готовую работу, — с любовью и с тайным страхом обнаружить трещину, которую уже не исправить. Он видел каждую слезу и каждую улыбку. Видел, как далеко внизу Солярис правит колесницей дня, и — я замечал это, хоть боги думали, будто их никто не видит, — правил первенец в последнее время осторожнее. Была причина. О ней после.

— Ты опять не спал, — сказал голос за Его плечом.

Амара. Она приходила без зова — единственная, кому это дозволялось. Её ещё не было при сотворении мира, она родилась позже и иначе, но об этом свой черёд; скажу лишь, что вошла она в мир, чтобы унимать бури, и первой бурей, которую ей досталось унимать, было беспокойство собственного деда. Она поставила перед Ним чашу с чем-то тёплым и светящимся и села рядом, поджав ноги, как садятся дети, а не богини.

— Боги не спят, дитя, — ответил Аврелиан, но чашу взял.

— Боги много чего не делают, — возразила она мягко. — И всё же делают. Ты смотришь вниз третьи сутки. Что ты там ищешь?

Он молчал долго. Я стоял рядом — я всегда стою рядом, слушающий, это моя доля и моя кара, — и видел, как в Его глазах отражается весь Аэтернум сразу: моря Люнары, сады Террафлоры, дымы кузниц Форджуса.

— Я ищу, где я ошибся, — сказал наконец Отец. — Я дал им свободу. Я думал, свобода — это подарок. А теперь смотрю и не пойму: подарок я им дал или оружие.

Амара хотела ответить — у неё всегда находилось что ответить о любви и о прощении, — но не успела. Потому что в этот самый миг далеко внизу, в серебряной башне, её тётка Люнара в тысячный раз достала из ларца то, чего не должна была хранить.

Локон.

Всего лишь прядь волос, тёмная, как остывший уголь, перевязанная нитью, которая давно должна была истлеть, — но не истлевала, ибо была смочена когда-то божественной кровью, а такое не истлевает никогда. Люнара держала его на раскрытой ладони и смотрела так, как смотрят в лицо покойника: зная, что нельзя, что от этого только хуже, — и всё равно не в силах отвести глаз.

Она была прекрасна той красотой, которую даёт лишь долгая печаль. Богиня Луны, хранительница снов и тайн, та, чьи слёзы стали морями. И тайна, что она хранила бережнее всех прочих, была вот эта — прядь чужих волос и память, от которой солонели воды всего мира.

Я расскажу тебе, чей это был локон. Ты, верно, уже догадался. Но между догадкой и знанием лежит целая пропасть боли, и я проведу тебя над ней бережно.

Это были волосы Марциала.

Вернёмся назад — недалеко по меркам богов, на несколько тысяч лет, что для них не длиннее вздоха.

Когда Марциал только вышел из отсечённой отцовской кисти — весь порыв, весь удар, ещё не знающий, куда себя деть, — первым, что увидели его глаза, была она. Люнара стояла у кромки только что рождённого моря — своего моря, из своих слёз, — и серебро её волос стелилось по воде. И бог войны, чья суть — крушить, ломать, побеждать, — впервые в жизни не захотел ничего сломать. Он захотел уберечь. Странное, невозможное для него желание — как если бы огонь вдруг возмечтал стать очагом, а не пожаром.

Они любили друг друга так, как умеют только те, кто соткан из противоположностей. Он приносил ей отголоски дальних битв — не хвастаясь, а складывая к её ногам, будто трофеи, добытые лишь затем, чтобы она улыбнулась. Она поила его тишиной, которой у него не было и быть не могло, — и в её присутствии яростный бог затихал, как затихает прибой в безветренную ночь. Он отрезал прядь своих волос и вложил ей в ладонь: «Чтобы часть меня всегда была там, где тихо». Она вплела в его шлем свой локон: «Чтобы часть меня всегда была там, где страшно».

Так они обменялись — тишиной и бурей. И были счастливы.

А потом всё сломалось. Как ломается всё, к чему прикасается война, — даже когда война любит.

Я не открою тебе сейчас, что именно их развело. Не потому, что не знаю, — я знаю, слушающий, я знаю слишком хорошо, — а потому, что в той трещине уже стояла тень. Незаметная. Улыбающаяся. Та самая, которую я не сумел разглядеть при сотворении и не сумел уберечься от неё после.

Скажу лишь, что было слово, сказанное не тем и не тогда. Была ревность, вспыхнувшая там, где для неё не было причины, — а откуда взялась причина, если её не было? Вот и я о том же. Был гнев Марциала, обрушившийся на ту единственную, кого он клялся беречь. И была ночь, после которой бог войны ушёл на войну уже по-настоящему — не складывать трофеи к ногам любимой, а искать в крови забвение того, что сам же и разрушил.

Он не отдал ей прядь обратно. Она не вернула локон. Так и остались они — каждый с частицей другого: он с её тишиной, вплетённой в шлем, которую заглушал лязгом тысяч сражений; она с его бурей, зажатой в ладони, которую омывала тихими, нескончаемыми слезами.

Тысячу лет они не сказали друг другу ни слова.

И всё это время моря Аэтернума прибывали.

— Опять она плачет, — сказал Солярис.

Он вошёл в чертог, ещё разгорячённый от дневной езды, и свет вокруг него дрожал, как воздух над раскалённым камнем. Гордый, могучий, с вечным огнём, что рвался из него наружу и который он в последнее время — да, слушающий, в последнее время — учился держать в узде. Была причина. Я всё обещаю рассказать о ней и всё откладываю; потерпи, она горше прочих.

— Оставь тётку, — тихо сказала Амара.

— Я не трогаю тётку, — огрызнулся Солярис. — Я говорю о том, что внизу опять тонут рыбацкие лодки, потому что ей, видите ли, грустно. Тысячу лет грустно! Из-за него! — Он мотнул головой куда-то в сторону, где, все знали, сейчас пировал кровью Марциал. — Он даже не помнит уже, из-за чего они разошлись. А она хранит его патлы в шкатулке и топит смертных.

— Ты говоришь о боли так, будто это счёт в таверне, — сказал Аврелиан, не оборачиваясь.

Солярис осёкся. Перед Отцом даже гордость первенца опускала глаза.

— Прости, отец. Я не то хотел… Просто… — Он запнулся, и на миг в могучем боге проглянул тот, кем он был под коркой гордыни: сын, который боится. — Просто мне не нравится, когда мы, сильные, оказываемся так беспомощны перед… перед этим. Перед тем, что нельзя ни сжечь, ни разрубить. Я умею воевать, отец. Я не умею — вот этого.

И Аврелиан, услышав в словах гордеца невольную мудрость, впервые за трое суток отвёл взгляд от мира внизу и посмотрел на своего первенца с чем-то похожим на надежду.

— Никто не умеет, сын, — сказал Он. — В том и беда. Есть лишь одно средство против ран такого рода. Но оно так дорого стоит, что я не решаюсь даже назвать его вслух.

— Какое? — спросил Солярис.

Отец не ответил. А я, стоявший рядом и знавший ответ, отвернулся, потому что знал и цену. Средство называлось жертва. И заплатить эту цену предстояло не Соля́рису и не Марциалу. Предстояло — Ей. Той, что сидела сейчас поджав ноги и грела в ладонях чашу для деда, ещё не ведая, что родилась она именно для этого часа — который наступит, правда, лишь через тысячи лет и через целый океан пролитой крови.

Всему свой черёд.

А в тот же час, слушающий, — ибо время в моей хронике течёт как ему вздумается, — далеко под всеми морями, в самой низкой точке океана, в замке, что назовут потом Забытым Троном, лежал в колыбели из перламутра ещё один участник этой повести. Дитя. Сын.

У него ещё не было имени. Его матерью была печаль, а отцом — ярость, и родился он в ту единственную ночь, когда буря и тишина в последний раз сошлись, прежде чем разойтись навек. Люнара спрятала его на дне мира — не от стыда, нет; от страха. Она боялась, что если Марциал узнает о сыне, то заберёт его на свои войны и выкует из него ещё один клинок. И потому дитя росло одно, в темноте и в шуме прибоя, слушая, как далеко наверху плачет мать, и не понимая ещё, что этот солёный дождь, просачивающийся сквозь толщу вод, — и есть её слёзы.

Запомни и это дитя, слушающий. Ему предстоит долгий путь: он утопит однажды целый народ и возненавидит себя за это; он покинет свой трон и будет тысячу лет скитаться в глубинах; а потом — потом в него просочится нечто иное, нечто худшее, чем скорбь, и он проснётся уже не сыном, а судьёй. Но всё это — впереди. Пока же он лишь спит в перламутре и во сне тянет ручонки к солёному дождю, думая, что это ласка.

Может, так оно и было. Может, слёзы матери — это и есть ласка, просто такая, от которой солоно во рту.

Вот так, слушающий, и стояли дела в начале нашей повести.

Отец, отдавший Себя и впервые почуявший дно. Первенец, что учился гасить в себе пламя, — и была тому горькая причина. Богиня Луны с чужим локоном в ладони и целым океаном невыплаканного горя. Бог войны, заглушающий кровью память о единственной тишине, что знал. Дитя на дне мира, принимающее слёзы за ласку. И девочка-богиня с чашей в руках, рождённая для жертвы, о которой ещё не подозревала.

А между ними всеми — в зазоре, в трещине, в том тонком волоске границы, что Аврелиан прочертил первым же деянием, — скользила тень. Она уже начала свою работу. Она уже шепнула кому-то нужное слово в нужный час. Она уже улыбалась.

Я видел эту улыбку и тогда. И, признаюсь тебе честно, — снова ничего за ней не разглядел.

Всему свой черёд, слушающий.

Всему свой черёд.