Глава 4 О том, как рождаются Владыки

ГЛАВА IV

О том, как рождаются Владыки

Есть вопрос, слушающий, который я задаю себе дольше, чем стою свою вечную вахту. Вот он: откуда берутся чудовища?

Люди — те, что внизу, — знают простой ответ. Чудовища, говорят они, рождаются злыми. Так удобнее. Так спокойнее спится: если зло рождается злом, то ты, добрый и тёплый, отделён от него надёжной стеной породы, как отделён господин от раба цветом крови. Ты никогда не станешь таким. Это не про тебя.

Я скажу тебе правду, а правда неудобна и спать после неё труднее.

Чудовища рождаются из любви. Всегда. Без исключений. Я видел рождение каждого из них и говорю тебе как свидетель: не было среди них ни одного, кто пришёл бы в мир чудовищем. Все они когда-то любили — сильнее, чем ты, тише, чем ты, отчаяннее, чем ты. И у каждого эту любовь отняли. Вот и весь секрет. Чудовище — это просто мера того, как сильно оно когда-то любило. Чем страшнее тварь, тем нежнее было сердце, из которого её выжгли.

Запомни это, когда будешь слушать про Владык. И когда будешь их бояться — вспомни, что бояться надо было раньше. Тогда, когда их ещё можно было спасти любовью, а не тогда, когда осталось только сражаться.

Девочка сидела над телом дракона три дня.

Лорд Дракон не трогал её. Древний, мудрый, отшатнувшийся, — он лёг поодаль, свернувшись горой чешуи, и сторожил её горе, как сторожат огонь, чтобы не перекинулся на сухую траву. Драконы умеют ждать. Они живут тысячелетиями; для них три дня — что для тебя три вздоха. Он ждал, пока она заплачет. Он знал: пока слёзы не пришли, беда ещё не выплакана, а держать беду в себе — всё равно что держать в горсти уголь. Рано или поздно прогорит насквозь.

Но она не плакала.

На третий день она поднялась. Медленно, будто разучившись двигаться, будто в её маленьком теле прибавилось тяжести на много пудов. Провела ладонью по остывшей чешуе — в последний раз. И пошла вниз со скалы.

— Куда ты? — прорычал Лорд Дракон на своём языке.

Она обернулась. И он снова отшатнулся — в третий раз, старейший из старых, помнящий богов.

Потому что глаза у неё были сухие.

— Туда, где люди, — сказала она. И голос её был ровным. Спокойным. Тем страшным спокойствием, что хуже любого крика. — Отец. Ты научил меня всему. Летать. Говорить. Помнить. Ты научил меня даже прощать — помнишь, ты говорил, что месть — это огонь, который сжигает того, кто его несёт? Я помню. Я всё помню.

Она помолчала.

— Но ты забыл научить меня одному. Ты не сказал мне, что делать, когда прощать — нечем. Когда внутри не осталось того, чем прощают. — Она приложила руку к груди, к тому месту, где у людей сердце, а у неё теперь было что-то иное. — Здесь пусто, отец. Он забрал это с собой. А на пустое место пришло другое. И оно просит не прощения. Оно просит — чтобы им стало так же пусто, как мне.

Лорд Дракон, я видел, хотел удержать её. Раскрыл крыло. Но не посмел коснуться. Ибо то, что теперь стояло перед ним в облике двенадцатилетней девочки, было старше его. Оно всегда старше всего. Оно было в мире раньше самих богов — та изнанка любви, что просыпается, когда любовь убивают. У неё нет имени на драконьем языке. На человеческом её зовут по-разному, но чаще всего — просто скорбью.

И она пошла к людям. Одна. Босая. Двенадцати лет от роду.

Я не стану, слушающий, описывать тебе то селение у подножия Скал. То, что от него осталось.

Не из милосердия к тебе — а из милосердия к ней. Потому что она сама, потом, тысячу лет спустя, не могла вспоминать этот день без того, чтобы не сжаться вся, как сжимается обожжённый, случайно тронув старый шрам. Она не помнила, как это сделала. В том-то и ужас, что она не помнила. Она вошла в селение девочкой, а вышла — уже не помня, что было между «вошла» и «вышла». Только тишина. Только то, что там, где был человеческий гомон, работа, дети, — стало тихо. Совсем тихо.

Позже об этом сложат страшную сказку. Скажут: пришла девочка с сухими глазами, и там, где падал её взгляд, жизнь останавливалась, как останавливаются часы. Скажут: она плакала — и от её слёз каменели. Скажут разное; людям нравится наряжать ужас в красивые слова, так его легче носить.

Правда проще и страшнее. Она не владела ещё своей силой. Сила владела ею. Горе, которому нет исхода, нашло исход — вовне, на тех, кто это горе причинил. И выжгло их так же дочиста, как выжгли её.

Я скажу тебе одну вещь, слушающий, и ты запомни её, потому что она важна. Когда всё кончилось — когда она стояла посреди наступившей тишины, — ей не стало легче. Вот в чём горькая тайна мести, которой не знают те, кто её жаждет. Пустота внутри не заполнилась. Она стала только больше. Потому что теперь к скорби о драконе прибавилась скорбь о том, кем она сама только что перестала быть.

Она отомстила — и потеряла ещё и себя. Это была вторая смерть за одну неделю. И вторую она оплакивала уже всю оставшуюся вечность.

Так родилась первая из Владык.

Ты спросишь: почему Владыка? Почему не просто — несчастное, сломанное дитя? Я отвечу.

Потому что горе такой силы не проходит бесследно для мира. Оно оставляет вмятину — как оставляет вмятину в земле упавшая звезда. И в эту вмятину, в это выжженное поле чужой боли, начинает стягиваться подобное. Другие сломанные. Другие, у кого отняли. Они чуют своих — боль узнаёт боль через любую пропасть, я говорил тебе это, когда рассказывал про Лорда Дракона и найдёныша, и повторю ещё не раз, ибо это главный закон моей хроники.

Мир не знал, куда девать таких, как она. Храмы богов не принимали их — жрецы боялись. Люди гнали. Даже смерть, казалось, обходила их стороной, будто и она брезговала. И они уходили. На край мира, в пустоши, в мёртвые вулканы, на дно океанов — туда, где никто не потревожит их горя. И строили себе жилища по образу своих ран: замок из чёрного камня для той, чьё сердце окаменело; крепость в вечном пламени для того, кто сгорел заживо; чертог теней для того, кто разучился верить свету.

Их станет со временем восемь. Восемь замков, восемь ран, восемь имён, которых они себе не выбирали, — их назовут по тому, что с ними сделали. Владыка Кровавых Полей. Владыка Теней. Владычица Пепла. И среди них — сильнейшая, потому что и любила сильнее всех, — та девочка, что выстроит себе Чёрную Цитадель на южном континенте и станет зваться Владычицей Скорби.

Люди назовут их Владыками Демонов и будут дрожать при одном упоминании. И будут неправы. Демоны — те, что в глубинах, о них разговор впереди, они иное. А эти — эти были просто теми, кого мир не сумел спасти вовремя. Изгнанники любви. Сироты нежности.

(И заметь, слушающий, — я прошу, заметь это и запомни: никто из них не служил тому, кого люди считали их господином, — богу, чьё имя я всё не решаюсь называть. Он не создавал их. Он и не мог бы — он умел ломать, но не творить. Он лишь ходил вокруг их ран, как ходит вокруг чужого костра тот, у кого нет своего, — и грелся. И примечал, чью боль каким словом можно разжечь. Владыки были ему не слугами. Они были ему — дровами. Про запас. На тот далёкий день, когда он решит поджечь весь мир разом.)

Лорд Дракон нашёл её той же ночью — сидящую на пепелище, обхватившую колени, снова маленькую, снова девочку, но уже навсегда чужую самой себе.

Он не сказал ни слова упрёка. Что толку упрекать пожар за то, что он горяч? Он лёг рядом, огромный, тёплый, пахнущий серой и старостью, укрыл её крылом — как укрыл когда-то, найдя на скале синим от холода комочком. И она, прижавшись к отцовскому боку, наконец заплакала.

Слишком поздно. Слёзы, что не спасают, а только солят рану. Но всё же — слёзы.

— Что мне теперь делать, отец? — спросила она в тёплую темноту под крылом. — Мне некуда идти. Меня боятся даже боги. Я сама себя боюсь.

Лорд Дракон долго молчал. А потом сказал — и я запомнил его слова, ибо в них была вся печальная мудрость его древнего рода:

— Живи, дитя. Это самое трудное. Умереть после такого — легко, любой сумеет. А ты живи. Неси своё горе, но не позволяй ему нести тебя. И жди.

— Чего ждать?

— Дня, когда сможешь спасти кого-нибудь так, как не сумела спасти его. — Дракон прикрыл глаза. — Мы не искупаем прошлое, дитя. Прошлое не искупается. Мы только можем не дать ему повториться с другим. В этом весь смысл. Больше его нет.

Она не поняла тогда этих слов. Ей было двенадцать, и она только что похоронила и дракона, и себя. Куда ей было понять.

Но она запомнила. Как запоминала всё. И через тысячу лет, слушающий, — через целую тысячу лет, когда перед ней встанет другое сломанное дитя, мальчик с чужой короной на голове и с отцовской кровью на руках, — она вспомнит слова Лорда Дракона. И сделает наконец то, чего ждала всю свою бесконечную, скорбную жизнь.

Спасёт.

Но до того дня — ещё вся эта повесть. Все войны. Все жертвы. Весь долгий-долгий путь.

А пока — девочка спала под крылом отца-дракона, впервые за неделю, и во сне ей снилось, что ничего не случилось. Что маленький дракончик жив, что он лежит рядом, тёплый, сопит и дёргает во сне крыльями, гоняясь за облаками. Ей часто будет сниться этот сон. Всю тысячу лет. И каждое утро она будет просыпаться и терять его заново.

Такова, слушающий, цена бессмертной памяти. Смертные хотя бы забывают. Ей — не дано было и этого.