Глава 3 О девочке, которая любила дракона

ГЛАВА III

О девочке, которая любила дракона

Спущусь теперь с небес — туда, где всё настоящее. Боги, слушающий, велики, но их беды — как их моря: широки и мелки. Настоящая глубина живёт внизу, в коротких и хрупких жизнях, что горят ярко именно оттого, что горят недолго. И я расскажу тебе о самой яркой из них. О девочке.

Я не назову пока её имени. Не из моей всегдашней привычки к недомолвкам — а потому что имя это она позже сама у себя отняла, сменив на титул, тяжёлый, как могильная плита. Ты узнаешь её. Ты уже, быть может, догадался, кем она станет. Но прошу тебя — на время этой главы забудь, кем она станет. Помни лишь, кем она была.

А была она — счастливой.

Западный материк называли Континентом Серебряных Скал — за утёсы, что на рассвете вспыхивали, будто кованые из лунного металла. На тех утёсах, в пещерах, выстланных драгоценными камнями, жили драконы.

Их было тогда ещё много — не три сотни, как станет после войны, а тысячи. Они гнездились под самыми облаками, выкармливали детёнышей, спали на грудах золота не из жадности, а потому что тёплый металл хранит тепло их огромных тел. Драконы Соляриса — так их звали, ибо огонь в их груди был искрой солнечного пламени, отданной когда-то первенцем-богом в дар этому миру. Гордый народ. Мудрый. Одинокий в своей мудрости, как всё, что живёт слишком долго.

И правил ими Лорд Дракон — исполин с чешуёй цвета грозовой тучи, старейший из старых. У него была дочь.

Не драконица — девочка.

Я расскажу тебе, как это вышло, потому что здесь начинается всё.

За много лет до того к подножию Серебряных Скал пришли беженцы — люди, спасавшиеся от войны, которую, как водится, раздул невидимый Марциал где-то на востоке. Они умирали от голода и стужи, и был среди них младенец — девочка, чью мать прибрал холод первой же ночью. Отец, обезумев от горя, поднялся на священную скалу — туда, куда людям ходить запрещалось, — и положил дитя на голый камень. То ли в жертву, то ли в отчаянии, то ли просто не зная, куда ещё деть свою ставшую ненужной жизнь. А после шагнул с обрыва.

Дитя осталось на камне. И плакало.

Лорд Дракон нашёл её на рассвете. Огромный, древний, помнящий времена, когда боги ещё ходили по земле, — он склонился над крохотным, орущим, синим от холода комочком и сделал то, чего драконы не делают. Он пожалел.

Я думаю — хотя кто я, чтобы читать в сердце дракона, — он узнал в ней себя. Одиночество узнаёт одиночество через любую пропасть. Он выдохнул на неё тёплым, пахнущим серой воздухом, укрыл крылом и унёс в своё гнездо. И вырастил. Не как питомца — как дочь.

Так девочка стала расти среди драконов.

Ты бы видел её в те годы, слушающий.

Босая, чумазая, с вечно спутанными тёмными волосами, она карабкалась по утёсам ловчее иного дракончика. Она не боялась высоты — как можно бояться высоты, если тебя с рождения носили под облаками? Она говорила на языке драконов — на том рокочущем, гортанном наречии, что для человеческого горла невозможно, а для неё было родным, — и коверкала его смешным тонким голоском, и старые драконы, слыша это, издавали звук, который у них заменяет смех. Она спала, свернувшись в тепле у бока Лорда Дракона, среди золота и самоцветов, и не знала, что она — человек. Она думала, что она — маленький, бескрылый, но всё же дракон.

А потом появился он.

Из последней кладки той весны вылупился дракончик — самый малый, самый слабый. Такие обычно не выживают: их оттирают от пищи, они гибнут в первую же зиму. Лорд Дракон уже отвернулся от него, как отворачивается природа от нежизнеспособного, — драконы не сентиментальны к своим, они слишком долго живут, чтобы оплакивать каждого.

Но девочка не отвернулась.

Она забрала слабенького дракончика к себе. Грела его собственным телом по ночам. Пережёвывала для него мясо, как делают матери-птицы. Дышала ему в мордочку, когда он замерзал, — своим слабым человеческим дыханием, в котором не было ни искры огня, но было что-то другое, чего у драконов нет и никогда не было.

И он выжил.

Он выжил, слушающий, вопреки всему — потому что кто-то решил, что он должен жить. Знаешь ли ты силу этого решения? Я — знаю. Я видел, как рушились королевства, и как гасли звёзды, и как боги отдавали себя по капле. Но не видел силы большей, чем эта: когда одно живое существо смотрит на другое, обречённое, и говорит — нет. Ты будешь жить. Я не отдам тебя.

Она назвала его — но имя это я приберегу. Скажу лишь, что оно было нежным и глупым, как все имена, что дети дают тем, кого любят. И что дракончик, подрастая, ходил за ней тенью — неуклюжий, преданный, влюблённый в неё той чистой любовью, на какую способны лишь звери и очень маленькие дети. Она летала на нём, едва он окреп крыльями. Они спали в обнимку. Они были — одно.

Двое найдёнышей на краю мира: девочка, которую не убила скала, и дракончик, которого не убила слабость. Двое, кого спасла чужая любовь, — и оттого научившиеся любить сами, отчаянно, до дна, как любят лишь те, кто знает цену «не выжить».

Это, слушающий, и была та её счастливая пора, о которой я просил тебя помнить.

Запомнил? Держи это крепко. Оно тебе понадобится.

Но я обещал говорить правду, а правда в том, что над Серебряными Скалами уже сгущалась беда. И пришла она, как всегда в этом мире, оттуда, откуда её не ждали, — не с небес, не из глубин, а из самого обыкновенного человеческого сердца.

С жадности.

Люди множились. Их селения подступали к подножию Скал всё ближе, и вот уже кто-то из них поднял глаза к утёсам — и увидел не грозных владык неба, а горы золота под ними. Кладовые самоцветов. Сокровища, что драконы копили тысячелетиями и на которых просто спали, не тратя.

Сначала были воры — их сжигали, и правильно делали. Потом — охотники за славой, желавшие драконьей головы над очагом; их тоже сжигали. Но людей, слушающий, нельзя пережечь всех: их слишком много, и на место одного сгоревшего приходят десять, и у каждого — своя нужда, своя зависть, своя правота. А ещё — и это важнее всего — на востоке уже потирал руки некто невидимый, кому очень, очень нравилось, когда у смертных находится повод для войны.

Он шепнул королям, что драконье золото исцеляет любую хворь. (Ложь.) Он шепнул жрецам, что драконы — исчадия, оскорбляющие небо своим существованием. (Ложь, и притом наглая, — драконы были детьми Соляриса.) Он шепнул матерям, что драконы крадут младенцев. (Ты уже понимаешь, чья это была злая насмешка, — ведь единственное дитя, что драконы «украли», они вырастили с любовью.)

И люди пошли на Скалы. Не воры — армии.

Я не буду долго рассказывать о той войне. Войны все похожи, слушающий, — меняются лишь имена павших. Скажу лишь, что она была долгой и что драконы, при всей своей мощи, проигрывали. Не потому что были слабее — один дракон стоил сотни людей. А потому что дракон, теряя дитя, скорбит и мстит вслепую, а человек, теряя сына, идёт за подмогой и куёт новое оружие. Драконы дрались как звери — гордо, поодиночке, за своё гнездо. Люди дрались как люди — числом, хитростью и тем страшным упорством, что рождается из зависти к чужому богатству.

Гномы — надо отдать им должное — в той войне повели себя достойнее всех. Форджус, их небесный покровитель, любил драконов, и гномы отказались ковать людям оружие, способное пробить драконью чешую. «Мы продаём мечи для людских склок, — сказал их старейшина, — но мы не станем ковать смерть на детей огня». За это, к слову, драконы и стали потом уважать подгорный народ — из всех племён мира одни лишь гномы не подняли на них руку.

Но и без гномьей стали людей хватало. Их было слишком много.

И однажды война добралась до гнезда Лорда Дракона.

Я подхожу к тому, о чём тяжело говорить даже мне, слушающий. А я, поверь, говорил о многом.

В тот день Лорд Дракон улетел на битву — далеко, к южным утёсам, где полыхало жарче всего. Он оставил гнездо под защитой старых самок и наказал дочери не высовываться. Ей было тогда — по человеческому счёту — лет двенадцать. Дракончик её был ей ровесником по годам, но по драконьим меркам всё ещё подростком: крылья окрепли, но огонь в груди едва теплился, он ещё не умел толком дышать пламенем.

А люди пришли снизу. Тайной тропой, которую им — я знаю это, слушающий, я знаю, кто оставил ту тропу незащищённой и кто шепнул врагам о ней, — которую им кто-то подсказал.

Дальше я расскажу коротко. Не потому что забыл подробности — я не забываю ничего, в этом моё проклятие. А потому что есть вещи, которые не нужно расписывать. Их нужно просто знать.

Девочка спряталась, как ей велели. Дракончик спрятал её — закрыл своим телом в расщелине, дрожа не от страха, а от ярости, потому что даже маленький дракон, когда его семье грозит беда, рвётся в бой. Она держала его, шептала: тихо, тихо, не смей, они уйдут. Он не послушал.

Он был ещё дитя. Он хотел защитить ту, что когда-то защитила его. Он вырвался из её рук и взлетел — маленький, нелепый, с едва тлеющим огоньком в груди — навстречу людям с гарпунами и сетями из гномьей стали, купленной, видно, ещё до отказа гномов, или выкованной чужими руками.

Она кричала ему вслед. Она бежала за ним по скале, сбивая ноги в кровь.

Она не успела.

Я видел это, слушающий. Я всегда всё вижу — и всегда только вижу, ничего больше. Я видел, как гарпун вошёл ему в грудь — туда, где теплилась искра Соляриса. Я видел, как он падал — уже не летел, а падал, — и как она поймала его внизу, на камнях, слишком маленькая, чтобы удержать такую тяжесть, и всё равно удержавшая. Я видел, как она сидела над ним, зажимая рану ладонями, из которых не могло вытечь ничего целебного, потому что она была человеком, всего лишь человеком, — и шептала ему на драконьем языке то же, что шептала когда-то в первую его зиму: живи. ты будешь жить. я не отдам тебя.

Но в первую зиму этого хватило.

А в этот раз — нет.

Он умер у неё на руках, на камнях, под равнодушным утренним небом. И вместе с ним умерла та девочка, о которой я просил тебя помнить, — босая, чумазая, счастливая, думавшая, что она маленький дракон.

Осталось что-то другое.

Что-то, что сидело над остывающим телом и не плакало — потому что для того, что с ней случилось, слёз не хватило бы и у Люнары. Что-то, в чьей груди — в человеческой, бескрылой груди — вдруг зажглось то, чего у людей не бывает и быть не должно. Не огонь Соляриса. Хуже. Холоднее. Древнее.

Когда Лорд Дракон вернулся с битвы и нашёл её — сидящую над мёртвым дракончиком, с сухими глазами и лицом, на котором не осталось ничего детского, — он, старейший из старых, помнящий времена богов, отшатнулся. Впервые в жизни дракон отшатнулся от человека.

Потому что он увидел, что в ней проснулось.

Но об этом, слушающий, — в следующий раз. Я и так сказал сегодня слишком много. Даже тому, у кого, быть может, нет сердца, бывает тяжело.

Скажу лишь одно, напоследок, чтобы ты не думал, будто это просто печальная сказка о девочке и её звере.

Далеко на востоке, в тот самый час, когда на Серебряных Скалах умирал маленький дракон, некто невидимый почувствовал это — как паук чувствует дрожь самой дальней нити своей паутины. И улыбнулся. Не злорадно. Хуже. С удовлетворением мастера, у которого получилась особенно тонкая работа.

Он только что выковал себе оружие, слушающий. Самое страшное из всех, что будут в этой повести. Он выковал скорбь, у которой хватит силы уничтожать королевства.

Он просто пока ещё не знал, когда пустит её в ход.

Всему свой черёд.