Глава 6 Сотая битва

ГЛАВА VI Сотая битва

Внизу не было неба.

Там, где рождаются демоны, слушающий, небо — это свод чёрного камня в трещинах, сквозь которые сочится жар. Там нет солнца — есть только реки огня, что текут по дну мира, и их свет красен, как воспалённая рана. Там нет ветра — есть дыхание бездны, горячее и серное, от которого першит в глотке. И там нет мира. Никогда не было. С самого первого дня, о котором сами демоны уже забыли, там была только война.

Всех против всех. Каждого против каждого. За что? Ни за что. За кусок остывшей породы, где можно устроить логово. За право первым напиться из огненной реки. За чужой череп, из которого выйдет неплохая чаша. Демоны рождались в битве, жили битвой и умирали в битве, и их трупы шли на корм тем, кто убил, и так по кругу, век за веком, — котёл, в котором варилась ненависть и никогда не выкипала.

В этом котле и жил тот, о ком я поведу рассказ.

Его звали Малгор.

Тогда — просто Малгор, без титулов; титулы он придумает себе сам, позже, когда поймёт, что имя — тоже оружие. Он был крупнее многих, но не крупнее всех. Сильнее многих, но не сильнее всех. В яме, где сила решала всё, он должен был сгинуть в первую же сотню лет, как сгинули тысячи таких же.

Он не сгинул. И знаешь почему, слушающий?

Потому что он думал.

Это звучит просто. Но в том котле, где все дрались, никто не думал — думать было некогда, думающего убивали, пока он думал. А Малгор научился делать это быстро. Он смотрел на драку двух вожаков — и не лез. Ждал. Смотрел, кто из них выдыхается первым, кто бережёт левый бок, кто в ярости теряет голову. А когда оба обессиливали, изодрав друг друга, — выходил и добивал обоих. Одного за другим. Без ярости. Без ненависти даже. Как забивают уставший скот.

Его прозвали Трусом. Потом — Стервятником. Он не обижался на прозвища. Прозвища давали живые, а он собирал головы мёртвых.

Я покажу тебе одну ночь. Хотя ночей там нет — но была одна из тех красных, бессветных «ночей», за которую всё и решилось.

Малгор стоял по щиколотку в чужой крови на дне ущелья, которое демоны звали Костоломкой, и смотрел вверх.

Наверху, на выступе чёрной скалы, пировал Гаркан — Гаркан Девятижилый, сильнейший из вожаков той эпохи, тварь с девятью хребтами и пастью, в которую входил демон целиком. Вокруг него грызлись за объедки его прихвостни — сотни две, может три. Гаркан только что выиграл битву, вырезал два клана разом, и теперь был на вершине. Непобедим.

Рядом с Малгором тяжело дышал старый демон по имени Каз — единственный, кого Малгор не то чтобы держал при себе, но и не убивал. Каз был хром, стар и потому, как и Малгор, привык думать, а не рвать.

— Ты ведь опять что-то замыслил, — прохрипел Каз, отирая с морды чужую кровь. — Я тебя знаю. У тебя эта морда, когда ты считаешь.

— Считаю, — согласился Малгор.

— И что насчитал?

— Что Гаркан непобедим. — Малгор не отрывал взгляда от пирующего исполина. — В битве. Один на один, десять на одного, сто на одного — он всех переломает. Мы не можем победить его силой.

— Радость-то какая, — буркнул Каз. — И зачем тогда считал?

— Затем, — сказал Малгор, — что «нельзя победить силой» и «нельзя победить» — это не одно и то же. Это разные вещи, Каз. Их все путают. Всю жизнь путают и оттого дохнут.

Старый демон посмотрел на него — долго. А потом сделал то, чего в Костоломке не делал никто уже тысячу лет.

Он засмеялся.

— Ну говори, Стервятник, — сказал Каз. — Говори, чего удумал. Хуже, чем сейчас, всё равно уже не станет.

И Малгор сказал.

Он не пошёл на Гаркана с оружием. Он пошёл к нему с даром.

Поднялся один, безоружный, на выступ, под сотни голодных взглядов, — и бросил к ногам исполина мешок. Тяжёлый, мокро шлёпнувший о камень. Из мешка выкатились головы. Девять голов — все девять младших вожаков, соперников Гаркана, тех, кто мог бы однажды бросить ему вызов.

Малгор вырезал их за прошедшую «ночь». По одному. Тихо. Пока они спали или дрались с кем-то ещё.

— Тебе больше не с кем воевать за трон, Девятижилый, — сказал Малгор в наступившей тишине. — Я убрал их всех. Не ради тебя — ради себя: мне надоело смотреть, как вы грызётесь из-за камней, когда над нами целый мир. Но раз уж так вышло — прими это как дар. От того, кто не хочет твоего места.

Гаркан смотрел на девять голов. Потом на Малгора. В крошечном мозгу исполина ворочалась мысль — тяжело, как жёрнов: этот мелкий убрал всех моих врагов… значит, он полезен… значит, пусть живёт при мне…

Он не додумал.

Потому что «не хочу твоего места» было первой ложью, которую Малгор сказал вслух за всю свою жизнь. И — я отмечу это, слушающий, тихо, мельком, не задерживаясь, — ложь далась ему на удивление легко. Слишком легко для того, кто лгал впервые. Будто в самой его крови, в том, из чего он был когда-то давно, невообразимо давно, слеплен, — уже жила ложь. Будто кто-то замесил её туда изначально, при самом сотворении демонского рода.

Но об этом Малгор не знал. И я не буду знать — при нём. Пойдём дальше.

Пока Гаркан додумывал свою медленную мысль, Малгор шагнул ближе — как преданный слуга, приносящий дар, — и вонзил в единственное место, которого сам Гаркан в бою никогда не берёг, потому что там, под левой челюстью, у Девятижилого была старая, плохо заросшая рана. Малгор приметил её ещё «ночи» четыре назад. Он всегда примечал раны. Это, если хочешь, и было его единственным настоящим талантом — видеть, где у сильного болит.

Гаркан Девятижилый, непобедимый, умер, не поняв, что проиграл. Как умерли до него две сотни таких же — от того, кого прозвали Трусом.

Наступила тишина. Сотни прихвостней Гаркана смотрели на мелкого демона, что стоял над телом их господина.

По всем законам Костоломки они должны были разорвать его в тот же миг.

Но Малгор заговорил раньше. И вот тут, слушающий, начинается то, что отличало его от всех, кто был до, — не хитрость даже, хитрых хватало. А голос. Он умел говорить так, что уставшие хотели верить.

— Я знаю, о чём вы думаете, — сказал он, не повышая голоса, и оттого все притихли, чтобы расслышать. — Вы думаете — вот ещё один. Убил вожака, сядет на его место, и всё пойдёт по кругу. Мы будем грызться под ним, пока кто-нибудь не убьёт и его. Так было всегда. Так будет всегда.

Он обвёл их взглядом. Медленно.

— А теперь послушайте того, кого вы звали Стервятником. Я не хочу быть вашим вожаком. Вожаков вы жрёте. Я хочу другого. — Он поднял руку — не с оружием, с пустой ладонью, — и указал вверх, сквозь трещины в каменном своде, туда, откуда сочился чужой, не-красный свет. — Там, наверху, мир. Настоящий. С небом. С солнцем. С реками, в которых вода, а не огонь. С мягкими, сытыми тварями, которые называют себя людьми, эльфами, гномами — и живут так, как нам с вами не снилось. Живут в мире. Знаете почему?

Молчание.

— Потому что они не грызутся между собой за камни, — сказал Малгор. — Они грызутся с нами. Точнее — они держат нас здесь. В этой яме. Все они: и люди, и боги на своих облаках. Мы для них — сказка, которой пугают детей. Тень под кроватью. Нас загнали сюда так давно, что мы сами забыли — а с чего, собственно? Чем мы хуже? Тем, что родились во тьме? Так и они не выбирали, где родиться.

Он опустил руку.

— Я не предлагаю вам служить мне. Я предлагаю вам перестать умирать за камни. Один раз. Все вместе. Не друг против друга — а туда. Наверх. За небо, которого нас лишили. — Пауза. — Нас много. И мы очень, очень голодны. А голод, братья, — это не слабость. Это самая честная сила на свете.

Тишина держалась ещё удар сердца. Два.

А потом старый Каз, хромая, вышел вперёд, встал рядом с Малгором — и первым ударил себя кулаком в грудь. Глухо. Как в барабан.

За ним — ещё один. И ещё. И вот уже вся Костоломка гудела от этих ударов, сотни кулаков били в сотни грудей, и красный свет огненных рек дрожал от рёва, какого эти стены не слышали никогда: не рёва драки — рёва согласия.

Впервые за всю историю бездны демоны не дрались.

Впервые у них появилось общее «наверх» вместо вечного «друг на друга».

И это, слушающий, было страшнее любой армии. Потому что армию можно разбить. А идею — которую голодный услышал и в которую поверил, — разбить нельзя. Её можно только пережить. Если успеешь.

Малгору этого было мало.

Объединить бездну — полдела. Он это понимал лучше всех. Вожди, поднявшие толпу словом, держатся ровно до тех пор, пока слово свежо; потом толпа вспоминает, что вождь такой же, как все, и сжирает его. Ему нужно было стать — не таким, как все. Не сильнее. Иным.

И он вспомнил старую байку, которую рассказывали в бездне шёпотом, как рассказывают о том, чего боятся даже демоны.

Что в самой глубокой глубине, ниже самых нижних огненных рек, спит нечто. Древнее самих демонов. Древнее, быть может, и богов. Дух — не демон, не бог, а сама стихия, свернувшаяся кольцом и уснувшая ещё до того, как мир поделили на верх и низ. Дух первого огня.

Все знали: к нему нельзя. Кто спускался — не возвращался.

Малгор спустился.

Я не пойду за ним туда, слушающий, — и не потому, что не могу, а потому, что тебе не нужно этого видеть. Скажу лишь, что он вернулся. Что спускался он один, а вернулось — нечто. И что байки не врали: дух не умер, когда Малгор до него добрался. Дух не умирал никогда. Он просто… перетёк. В того, у кого хватило воли не отшатнуться.

Малгор вышел из глубины с глазами, полными живого пламени. Кожа его пошла огненными трещинами, будто под ней ворочалась лава. А из спины, разодрав её, поднялись крылья — не перепончатые, как у бесов, а из расплавленной, застывающей и вновь плавящейся породы, роняющие искры при каждом взмахе.

Он поднялся над притихшей Костоломкой — горящий, страшный, прекрасный той жуткой красотой, какой бывает только пожар, — и назвал себя сам. Первый демон в истории, взявший себе имя, а не прозвище:

— Малгор. Король Пепла и Пламени.

И бездна склонилась. Вся. Впервые.

(А глубоко-глубоко, там, откуда Малгор вынес украденный огонь, в темноте, что осталась пустой, шевельнулось эхо. Дух первого огня был не один, слушающий. Он никогда не бывает один — стихии не поодиночке. И то, что осталось внизу — брат ли, тень ли, вторая половина, — почувствовало, как половину его сущности вырвали и унесли наверх. И начало просыпаться. Медленно. На это уйдут тысячи лет. Но оно проснётся. И спросит за брата. Запомни это глухое шевеление в глубине — оно ещё аукнется, когда ты будешь меньше всего ждать.)

Малгор увёл своё воинство вверх — не сразу на поверхность, до неё было ещё далеко, а в громадную пещеру в сердце потухшего вулкана, откуда открывался путь наверх. Там он заложил столицу. Город, вырезанный в камне жаром его нового пламени. Он назвал его Эребор.

И первым, что он приказал возвести на главной площади, была статуя.

Демоны не поняли. Статуя — кому? У демонов не было богов; боги их отвергли, загнали в яму. Малгор объяснил — коротко, как объяснял всё:

— Есть наверху бог. Мелкий. Незаметный. Бог хитрости и обмана. Другие боги творят свет, войну, любовь — большие, красивые вещи. А он творит… ничего. Он просто есть, в тени, и смотрит. — Малгор оглядел свой народ. — Мы поставим ему статую. Не потому что я в него верю — я ни в кого не верю, братья, поверьте хоть в это. А потому что нам с ним по пути. Он один среди богов не гнушается тенью. А мы — сами тень. Пусть знает: у него внизу есть друзья.

Так на площади Эребора встала статуя безымянного бога — с ровной, спокойной улыбкой, которую резчик высек по описанию Малгора, сам не понимая, чьё лицо высекает.

А далеко наверху, на своём облаке, тот, чьё лицо это было, вдруг ощутил лёгкое, тёплое касание — будто кто-то далеко-далеко произнёс его имя не в проклятии, а с уважением. Впервые за всё существование мира.

Он не подал виду. Он вообще редко подавал вид. Но если бы ты стоял тогда рядом с ним, слушающий, — а я стоял, — ты бы заметил, как он улыбнулся. Той самой ровной улыбкой. И тихо, себе под нос, сказал слова, которых никто, кроме меня, не услышал:

— Надо же. Работает.

Что «работает» — он не пояснил. А я не спросил. Тогда я ещё думал, что понимаю, о чём речь.

Как же я ошибался.