ЧАСТЬ 2 Короткий век. Глава 7 Король, который не хотел короны

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

*Короткий век*

> *Боги велики, слушающий, но скучны. Они не меняются — оттого и вечны. А мне милее те, кто живёт быстро и умирает насовсем: за один их торопливый век в них умещается больше, чем в боге за тысячу лет. Я расскажу тебе теперь об одном таком. О короле. Не о том, каким его запишут в летописи, — а о том, каким он был по утрам, когда никто не смотрел.*

---

ГЛАВА VII

Король, который не хотел короны

Альдрик, пятый этого имени, король Валдорана, просыпался до рассвета — не потому что хотел, а потому что тело в пятьдесят два года будило само, задолго до колоколов, и уже не давало заснуть.

Он лежал в темноте и слушал, как остывает за ночь дворец. Старое дерево потрескивало, оседая. Где-то далеко, в казармах, перекликалась смена караула. За окном, в саду, начинала одна-единственная ранняя птица — та же, что и вчера, и позавчера; он уже узнавал её голос и втайне ждал его, как ждут знакомого. Дурная привычка для короля — привязываться. Даже к птицам.

Половина ложа рядом с ним была пуста уже одиннадцать лет.

Он не отодвигался на её сторону. За одиннадцать лет так и не привык занимать целиком. Марета умерла родами — подарила ему сына и забрала себя, честный обмен, как сказал бы торговец, только Альдрик так и не научился считать это честным. Он помнил её не каждый день — время милосердно стирает даже дорогое, и он был благодарен ему за это милосердие и стыдился этой благодарности. Но по утрам, в этот пустой предрассветный час, помнил всегда. Утро — время, когда врать себе труднее всего.

Он поднялся. Босые ноги на холодном камне — маленькое ежеутреннее наказание, которое он сам себе назначил и не мог объяснить зачем. Может, чтобы чувствовать. Короли, случается, забывают, что у них есть тело; холодный пол напоминал.

Плеснул в лицо водой из таза — вода за ночь стала ледяной. В медном зеркале проступило лицо: седая борода, которую брадобрей подстригал коротко, глубокие складки у рта, глаза, которые когда-то, говорила Марета, были «цвета мёда, если смотреть на свет». Теперь они были просто усталые. Мёд выпили годы.

— Ну, — сказал он своему отражению тихо, как говорил каждое утро. — Ещё один день. Не урони.

Это была вся его молитва. Настоящие молитвы он приберегал для храмов, где положено, где на него смотрели. А эту, короткую и глупую, — только для зеркала.

Кабинет короля Валдорана был не тронным залом. Тронный зал — для послов и церемоний, там всё золото и эхо. А работал Альдрик в тесной комнате в северной башне, где помещались стол, два кресла, очаг и книги. Много книг. Он любил их той жадной, поздней любовью, какой любят то, чего в детстве недодали: он вырос принцем в военном лагере, читать выучился поздно и с трудом, и оттого каждую книгу теперь ценил, как трофей.

На столе с вечера дожидались бумаги. Он сел, придвинул свечу — рассвет ещё только серел за окном — и начал.

Прошение от гильдии каменотёсов: просят снизить пошлину, ибо весь камень уходит на королевскую стройку и им не остаётся для собственных заказов. Альдрик потёр переносицу. Королевская стройка. Великая Библиотека — его мечта, его блажь, как ворчали в совете. Здание, где он хотел собрать всё знание мира: людские хроники, эльфийские свитки, гномьи чертежи, даже — если удастся выпросить — списки с божественных законов, что хранил у себя храм Сапиенса. «Королю пристало строить крепости, а не книгохранилища», — сказал ему старый маршал в первый же год. Альдрик тогда ответил: «Крепости горят, маршал. А то, что записано, — остаётся. Я хочу оставить после себя не стены. Я хочу оставить память».

Он вспомнил это сейчас, глядя на прошение каменотёсов, и вздохнул. Память стоила дорого. И платил за неё, как всегда, кто-то другой.

Он обмакнул перо. Пошлину снизить наполовину — на год. Библиотеке придётся подождать лишний сезон. Камень подождёт; каменотёсы — нет, у них дети.

Следующая бумага была хуже.

Донесение с юга. Опять Терра-Инферно. Их военачальники снова сцепились с кочевниками на границе, снова резня, и снова — Альдрик читал между строк, он умел читать между строк, за тридцать лет научился — снова кто-то нашёптывал обеим сторонам, что другая копит силы для большого удара. Всегда находится этот кто-то. Всегда — в нужный момент, нужное слово, нужному человеку. Альдрик за свою жизнь трижды едва не начал войну из-за такого вот вовремя оброненного слуха и трижды в последний миг успевал послать не армию, а посла. Он гордился этими тремя разами больше, чем всеми выигранными сражениями. Не начатая война — вот единственная война, которую можно выиграть начисто.

Он отложил донесение. С югом надо думать. Юг подождёт до совета.

Третья бумага заставила его нахмуриться по-другому.

Короткая записка, без печати, от смотрителя восточных рудников. Корявым почерком человека, что чаще держит кирку, чем перо: «Ваше величество. Дурное дело в глубоких штольнях. Люди слышат стуки, где не должно быть людей. Двое рудокопов не вышли на прошлой седмице. Говорят, видали тени с огнём в глазах. Мужики боятся спускаться. Прошу указаний».

Альдрик перечёл дважды.

Тени с огнём в глазах. Он усмехнулся было — рудокопы известные выдумщики, в темноте под землёй чего только не привидится, а пропасть человек мог в старом обвале, штольни там гнилые. Но усмешка вышла неуверенной. Что-то в этой корявой записке цепляло — не смысл, а тон. Смотритель был не из пугливых, Альдрик его знал, суровый мужик, зря писать не станет.

Он положил записку отдельно. Не в общую стопку — отдельно, под пресс-папье в виде свернувшегося дракона (подарок сына на прошлый день рождения; Эдгар выторговал его у гномьего купца и страшно гордился). Записку он покажет старому магу. Кельвину. Тот хоть и ворчун, а глаз имеет.

За окном совсем рассвело. Запела вчерашняя птица.

Сын нашёл его за завтраком.

Эдгару шёл одиннадцатый год — тот возраст, когда мальчишка уже не ребёнок, но ещё и не понимает, что не ребёнок, и оттого особенно уязвим и особенно невыносим. Он влетел в малую трапезную без стука — королю можно было бы обидеться на такое, но Альдрик за одиннадцать лет ни разу не смог, — уже одетый для верховой езды, растрёпанный, с той чистой утренней радостью на лице, какая бывает только у детей и у собак.

— Отец! Ты обещал! Сегодня ты обещал смотреть, как я держусь на Уголье!

Уголь — вороной жеребёнок, которого Эдгару подарили на прошлое солнцестояние. Мальчик назвал его сам, и Альдрик, услышав имя, на миг замер — почему-то оно кольнуло его, будто он уже где-то слышал это имя в связи с чем-то тёмным, — но тут же забыл. Мало ли вороных зовут Углями.

*(А я не забыл, слушающий. Я никогда не забываю имён. Но промолчу — совпадение это или тонкая, издевательская рифма судьбы, ты решишь сам, когда придёт срок. Пойдём дальше, не будем пугать мальчика.)*

— Обещал, — согласился Альдрик, отставляя хлеб. — И буду смотреть. Но сперва ты сядешь и поешь, а не будешь скакать голодным, как оруженец в походе.

— Оруженцы едят в седле! — возразил Эдгар, но сел. И принялся за кашу с такой скоростью, будто ел в последний раз в жизни.

Альдрик смотрел на него и чувствовал ту особую, тянущую нежность, от которой у него всегда чуть щемило под рёбрами. В сыне проступала Марета — в разлёте бровей, в том, как он хмурился, задумавшись. Мальчик не помнил матери; ему было нечего помнить. И Альдрик один нёс за них двоих эту память, как несут за спиной спящего ребёнка, — тяжело, но не решаясь переложить.

— Отец, — сказал Эдгар вдруг, перестав жевать. — А правда, что наей любви к смертной. И что именно эта кровь поднимет их обоих выше всех героев — и уронит ниже всех несчастных. Но это ещё не скоро. Пока — просто отец и сын за кашей, и вороной жеребёнок ржёт во дворе, и утро.)*

— Доел? — спросил Альдрик. — Тогда идём. Покажешь, как держишься. Только, ради всех богов, не гони — ему ещё рано в галоп, ты его загубишь.

— Не загублю! — Эдгар уже летел к дверям. — Я его люблю!

— Любить и беречь — разные вещи, — сказал Альдрик ему вслед, но мальчик уже не слышал.

Король поднялся, кряхтя (колено ныло к перемене погоды — быть дождю), и пошёл следом за сыном, в утро, во двор, к вороному жеребёнку с недобрым именем. Дела королевства — прошения, юг, тени с огнём в глазах — подождут до совета. Час, проведённый с сыном, никто ему потом не вернёт. Уж это-то он за пятьдесят два года усвоил твёрдо.

Он смотрел, как Эдгар — маленький, прямой, счастливый — гарцует по двору, и как утреннее солнце Соляриса ложится мальчику на плечи, будто благословляя. И думал простую отцовскую мысль, которую думают все отцы всех времён и от которой всем им одинаково щемит под рёбрами:

*Только бы с ним ничего. Что угодно со мной — только бы с ним ничего.*

Боги, слушающий, любят такие мысли. Они их слышат. И запоминают. И — я говорю это не в укор им, а лишь как свидетель — исполняют их порой самым жестоким из возможных способов. Ибо «что угодно со мной, только бы с ним» — это ведь тоже сделка. А в Аэтернуме, ты уже знаешь, всякая сделка исполняется. Просто не всегда так, как ты хотел.

Но до этого — годы. А сейчас было утро, и король смотрел на сына, и был, сам того не замечая, счастлив.